Читать книгу Арсенал эволюции - Андрей Морголь - Страница 2

Глава первая, оптимистическая

Оглавление

День с самого утра задался слишком отменным! Начало его настолько ошеломляло и обнадеживало, что в мозг коварно закралась предательская мыслишка: «Нет!.. В жизни так хорошо не бывает: обязательно где-нибудь кроется либо жестокий форс-мажор, либо съемочная группа программы «Розыгрыш». А еще весьма вероятно, я в лучших традициях своего стиля испорчу потрясающе гладкий ход событий самостоятельно, да таким нелепым образом, что прокляну и себя, и это утро, подававшее столь великие надежды». Но пока все шло хорошо, и я запинал начинающийся неуместный депрессняк поглубже в подкорку, прикрыв его свежими воспоминаниями, даже педаль газа утопил глубже по такому поводу.

А утро и вправду стартануло замечательно. Началось все с того, что помер мой сосед. Нет, не то чтобы я ненавидел старого параноика, отношения у нас были довольно нейтральными. Он даже пару раз вполне дружелюбно рассказывал мне какие-то свои бредовые истории про межгалактические сообщения, путешествия по иным мирам и про борьбу с фашистами в тех же условиях. Не менее дружелюбно я выслушивал его логически взаимосвязанные, но абсолютно нереальные (таков уж характер бреда) россказни и даже многозначительно кивал в особо драматичных местах. Еще с детства помню, что с умалишенными надо во всем соглашаться, так как взбесившегося душевнобольного – а с ними это происходит часто – могут успокоить лишь добрые, но далекие, сильные, но неспешные с прибытием санитары дурдома.

В соседовы списки подозреваемых в межгалактическом шпионаже я не входил, поэтому Леонтий Палыч мою скромную жизнь своими контрразведывательными мерами не отравлял. В отличие от жизни Вадима, который у старика слыл врагом номер один – видимо, из-за того, что жил в квартире над Палычем, куда пару раз приводил своих друзей-панков и частенько забывал выключать воду в ванной.

Дедок мстил сурово и безжалостно, по-армейски: приклеивал канцелярские кнопки к дверному звонку супостата, регулярно осенял с помощью половой краски дверь обители нехристей православным крестом, а один раз даже имел проблемы с милицией, когда набрал в шприц сырое яйцо и через иглу ввел его под мягкую обивку многострадальной входной двери Вадима. Тогда, уже через пару солнечных деньков, яйцо протухло и ароматизировало весь подъезд. Кто-то, естественно, поднял шухер и вызвал специалистов из ЖЭСа. Те причину благовоний установили моментом, поржали, само собой, а дверь посоветовали сменить.

Но уязвленный народ требовал справедливости. Что делать – уяснили, кто виноват – уже догадывались, осталось воздать виновному по заслугам. Вызвали ментов. Леонтий Палыч был привлечен по статье «мелкое хулиганство», оплатил добросовестно пять минималок и не обратил никакого внимания на великодушие оппонента, который даже не взыскал с него за материальный ущерб. Мало того, через пару недель проблемы с милицией начались у самого Вадима: старик непонятным образом умудрился вызвать служителей правопорядка аккурат к тому злополучному моменту, когда друзья притащили в квартиру Вадика спичечный коробок с известным содержимым и успели оприходовать половину.

В общем, помер Леонтий Палыч. Получилось так, что даже у меня на глазах. В то утро Мария Федоровна, его племянница, которая ухаживала за дядькой последние полгода, вихрем вломилась ко мне в квартиру без предварительного звонка и принялась трясти мое спящее после ночной смены в клубе тело, приговаривая неестественно высоким, срывающимся голосом:

– Арсений, Арсений, просыпайся, там дяде плохо, помоги, Арсений, Арсений! – И так вот нудно, монотонно, без пауз и промежутков. – Арсений, Арсений…

– Да что ж это такое… – Подавив зевок, я присел на диване, убедился, что в очередной раз дрых одетым, и с максимальной жалостью выдавил: – Ну, Мария Федоровна, вы же знаете, я только с ночи…

– Знаю, Арсенчик, извини… но я не знаю, что делать! Дядя там хрипит, хватает ртом воздух, в постели мечется… – Она более активно, чем обычно, сопровождала речь соответствующей жестикуляцией. – Мне так страшно…

Ее выпученные, как у затисканного хомячка, глаза смотрели на меня со страхом и удивлением. Вообще-то органы зрения у нее всегда были такими из-за какой-то там базедовой болезни, коей Мария Федоровна почему-то сильно гордилась и которая придавала лицу женщины постоянное испуганно-озадаченное выражение, а также привносила некоторую суетливость в поведение. Собственно, поэтому особого значения ее трагическому выступлению я придавать не стал, однако старика, хрен с ним, решил посмотреть – ни разу ж дома у соседа не был. Хотя что делать с Палычем, я особо не представлял. Если, со слов Марии Федоровны, все действительно так плохо, то толку с меня будет – как с зонтика на Пёрл-Харборе. Но все же я поднялся с дивана, выковырял из-под него тапки, быстро их напялил и с полной готовностью к реанимационным мероприятиям двинулся к соседу.

– А чего «скорую» не вызывали? – поинтересовался я, проклиная свою привычку оставлять дверь по возвращении домой открытой.

– Ты знаешь, Арсенчик, дядя ведь на учете в психдиспансере, – затараторила соседка, пропуская меня вперед. – Ну приедут, ну что скажут: псих, придуривается, припадок. Знаю я этих врачей…

Ага, ну конечно, а я этих внезапных племянниц тоже знаю. За последний год Палыч основательно сдал. Сколько ему там… восемьдесят с чем-то вроде? А тут вдруг откуда ни возьмись – на тебе! Племяша нарисовалась! Заботливая, словно курица-наседка. Все, конечно, правильно делает: и в магазин сбегает, и приберется, и приготовит, и, может, даже постирает, – чем черт не шутит. Но к врачам дядю – ни-ни! А то мало ли – вдруг подлечат ненароком, потом еще год с ним возиться. Ну уж нет! Подобные сроки в ее план «Барбаросса» явно не входили. Квартирный вопрос надо решать быстро. И вот, Мария Федоровна, судя по всему, халявное жилье движется на вас с неотвратимостью локомотива, а я по-прежнему буду ютиться в съемном. Эх! Жаль, у меня такого дяди нет. Завидую!

Квартирка у Палыча была, конечно, не фонтан, зато трехкомнатная. Запах ветхости, традиционный для таких апартаментов, с радостью бросился туманить мой и без того сонный организм. Коридор запомнился допотопными совковыми обоями, половиками, цвет которых, наверное, затруднительно было установить даже при покупке, покосившимися антресолями и каким-то измученным пытками гибридом лавки с тумбочкой для обуви. Всем своим видом это извращенное создание рук человеческих говорило: «Не садись на меня, если в тебе больше двадцати килограммов, – я развалюсь. Хозяин, прошу, не выкидывай меня – я еще пригожусь». Валявшийся неподалеку добротный металлический язычок для обуви выглядел угрожающе.

Мария Федоровна провела меня в комнату, которая, судя по наличию в ней телевизора, являлась залом. Леонтий Палыч лежал в одних семейниках на конгломерате из подушек и одеяла, скомканных на кровати в дальнем, самом темном углу помещения, и шумно хрипел. Дышал он часто, прерывисто, синюшные губы жадно хватали воздух, а глаза, казалось, бешено вращались под закрытыми веками. Старик с ног до головы покрылся липким холодным потом, и еще от него исходил просто невыносимый тухло-сладковатый запах, который поневоле вызывал под ложечкой вполне ощутимые спазматические волны. С тех пор как я видел старика в последний раз, а это было больше месяца назад, Палыч сильно исхудал, черты его лица заострились, а кожа приобрела какой-то землистый оттенок.

– И давно он так? – Я спрятал лицо в ладони, якобы задумавшись, и дышать старался через рот, но запах прошибал насквозь.

– С полчаса. Поначалу спал спокойно, правда, очень долго. В это время он кушает обычно. А потом как захрипел, как заметался – вон постель всю взбил. И пена ртом пошла, красненькая.

Обычно в таких ситуациях стариков окружает целый арсенал пилюль, таблеток, порошочков, скляночек с микстурами, отварами, а также бабки-шептухи, вооруженные охапками сушеных целебных трав и мышиным пометом. Леонтий Палыч же всех этих радостей предсмертного одра был начисто лишен и героически коротал последние часы в гордом одиночестве. В том, что он умирал, лично у меня не возникало никаких сомнений. Также, судя по отсутствию до сих пор врачей и горстей пилюль вокруг, я окончательно убедился в желании заботливой племянницы любимому дяденьке доброго здравия.

– Что нам теперь делать? – подала она голос.

А то ты не знаешь! Конечно, кричать: «Шампанское в студию!» – и петь песню «Мечты сбываются», подумал я, а вслух сказал:

– Вы знаете, Мария Федоровна, боюсь, что ни мы с вами, ни даже специалисты сейчас уже сделать ничего не смогут, так что звоните в «Скорую» или вызывайте врача из поликлиники.

– З-зачем? – От удивления она даже начала заикаться и еще больше выпучила глаза. Видимо, заподозрила что-то неладное.

– Чтобы составить свидетельство о смерти или, может, забрать тело на вскрытие, это же врачи – мало ли что им там в голову взбредет…

– А-а… – Мария Федоровна понимающе кивнула и торопливо удалилась из зала.

Пока она по телефону договаривалась с диспетчером «Скорой», я решил от нечего делать проверить умирающему пульс. У себя я обычно без труда находил на запястье отбивающую такт сердца артерию, но с Палычем проделать этот простой прием оказалось проблематично. Лишь через некоторое время стала ощущаться едва уловимая ниточка пульсирующей крови.

– Сказали, что через несколько минут будут. – Мария Федоровна из дверного проема недоверчиво таращилась на мои сложнейшие диагностические манипуляции.

– Надо спуститься вниз, встретить – у вас же домофон до сих пор не работает.

– Ах, ну да, точно. Конечно, Арсенчик.

Я незаметно скривил презрительную рожу. Еще раз назовет меня Арсенчиком – и квартира достанется более дальним родственникам соседа! Арсенчик, тьфу ты! Меня от подобной модификации всего аж передергивает. Да я, случалось, шикарнейших женщин из-за такого обращения с моим именем бросал, не задумываясь (ну, было один раз, правда, после пары заводных коктейлей). То ли дело меня называют на работе – Арсенал! Гордо, мужественно, да и одноименный футбольный клуб сам по себе солидный – не какой-нибудь там «Шинник».

Мария Федоровна зашуршала на выход, а я остался один на один с умирающим Палычем. Смотреть на его изможденное мучениями лицо было грустно и скучно, поэтому я решил включить телевизор – в субботу утром обязательно должны были крутиться какие-нибудь жизнеутверждающие мультики.

Пока я прикидывал, входит ли пульт в комплектацию моего ровесника-телевизора, Палыч издал громкий душераздирающий хрип и замолк. Я внимательно уставился на него, пытаясь вспомнить, чем живой человек внешне отличается от мертвого. Старик лежал тихо, грудная клетка перестала вздыматься, и все его тело неподвижно обмякло. Уже отработанным движением я схватил его запястье, но, как ни старался, ниточки жизни нащупать не удавалось. Тут же вспомнилось, как в одном фильме в похожей ситуации мужика вернули с того света мощным ударом в грудину. Замахнувшись, я прикидывал, в какое место вмазать, чтобы завести мотор старика. Но вдруг он открыл глаза и уставился на меня! Такого фокуса от соседа я никак не ожидал. Пришлось резко проделывать трюк из другого фильма, почесывая затылок замахнувшейся для удара рукой.

– А-а… Э-э-э… Леонтий Павлович, а мы уж думали, что вы помирать собрались… – Да, ситуация сложилась не самым приличным образом. – Племянница ваша Мария Федоровна «скорую» вызвала, меня вон привела. Сейчас врачей внизу встречает.

– А, Арсений. – Голос Палыча был очень слабым, едва слышным. – Послушай, я чувствую – у меня совсем мало времени. Помнишь, я рассказывал тебе, как летом сорок третьего попал в другую галактику, в совсем другой мир, когда забрел в немецкую лабораторию? Мы тогда Оршу освобождали… – Ничего себе, старик опять взялся за свое! – Там, в ином мире, был погреб среди чистого поля. Я в него зашел и попал в фашистскую засаду, помнишь? – Ну да, старик рассказывал что-то подобное, посему я утвердительно кивнул. – У меня тогда еще две гранаты были, я со страху, когда в них кидал, с первой чеку забыл сорвать. Зато вторая рванула так, что у меня уши заложило, а фашистов на куски разнесло, даже трупов не осталось! Помнишь, я говорил, что были там рыцарские доспехи: меч, как у японцев, щит, шлем, латы? Говорил?

– Говорили, Леонтий Палыч, говорили… – Нашел что рассказывать перед смертью – сказки!

– А то, что меч тот я с собой унес, – этого я никому не говорил… – Голос его становился все тише, и звуки Палыч издавал с явным усилием. – Этот меч – он здесь… то есть в подвале… я его спрятал… Там коробка… с двойным дном… ключ на рогах… Маше скажи… пусть продаст… он дорогой… должен быть… не подведи… – Сосед шумно выдохнул и направил взгляд сквозь меня.

Зрачки старика медленно расширились, и, по-видимому, фраза «не подведи» стала последней в его жизни.

В эту же минуту с дежурными соболезнующими лицами в квартиру вошли два работника «Скорой» в сопровождении кудахтающей Марии Федоровны. Они поздоровались со мной, вежливо сместили в сторону, светанули Палычу в глаза фонариком, чуть-чуть пощупали его в области шеи, удовлетворенно покивали друг другу – мол, не зря их вызвали – и принялись расспрашивать нас, как все произошло.

Вяло отвечая на вопросы медиков, я отчего-то задумался о слабости человеческого разума. Ведь непонятно, почему некоторые люди вдруг спонтанно и начисто забывают свои личные данные, имена, родственников и время, в котором живут, а другие бродят непроглядными вечерами по темным подворотням, потому что неодолимое осеннее обострение гонит их искать очередную невинную жертву. Кто-то не выдерживает и секунды в закрытом лифте, а кто-то, непонятно по какой причине, ловит кураж белой горячки и крушит все вокруг. Хотя нет, сорокаградусная причина последнего как раз таки ясна.

Но вот Палыч: откуда в его несчастной лысой башке вылезли эти воспоминания о другой галактике, погребе, фашистах, доспехах? Какая к черту коробка с двойным дном в подвале? «Ключ на рогах» – что он этим хотел сказать? Бред!

Занятый этими размышлениями, я начал плавно погружаться в то состояние, из которого недавно меня так бесцеремонно выдернула Мария Федоровна. Врачи допрос уже закончили, теперь деловито заполняли какие-то свои писульки. Разгоняя сон, я встряхнул головой, кое-как выразил соболезнования своей новой, почти полноправной соседке и, сославшись на усталость, направился домой. Мария Федоровна поблагодарила за помощь и задерживать больше не стала. Провожать тоже, но ее можно понять – такая сложная задача сейчас перед ней стояла: плакать или радоваться?

А в коридоре я наткнулся на неожиданность: слева от входных дверей висели рога! Обычные рога, по форме смахивающие на оленьи, наличием которых так хвастаются подвыпившие хозяева своим гостям, рассказывая, как сами подстрелили их первичного носителя. Традиционно на этих боевых трофеях висят шапки, шарфы, зонты или обанкротившиеся неудачники. Я даже удивился, что не заметил этого элемента декора с самого порога. Не эти ли рога имел в виду сбрендивший Палыч? Ну-ка, ну-ка… Воровато осмотревшись, я запустил руку наверх и действительно что-то нашарил. В ложбинке, на основании, от которого выходили ответвления, лежала связка из двух ключей – один был стандартным, от персонального подвального помещения, как и у всех жильцов, а вот второй представлял собой странноватый металлический огрызок явно кустарного производства. Сонливость внезапно куда-то улетучилась. В голове неоновым свечением настойчиво запульсировала шальная мысль: «А вдруг?!»

Я втихаря выскочил из квартиры соседей, кубарем ломанулся вниз по лестнице, остановился на полпути и рванул обратно – к себе домой, за фонариком. Насколько я знал, в подвале испокон веков лампочки вкручивали по большим праздникам, а выкручивали на следующий же день, окна конструкцией не предусматривались, поэтому темень царила там круглосуточно.

Перелопатив полквартиры, в туалетном шкафчике я все-таки нашел то, что искал. Фонарик у меня был козырный: с помощью специальной резинки крепился на лбу, работал в нескольких режимах и светил довольно мощно. Сейчас уже не помню, у кого спер эту замечательную штучку.

Вход в подвал находился рядом со входом в подъезд, возле которого на лавочке дежурили три бабушки-трещалки. Только я вышел на крыльцо – сразу пять глаз (у одной старухи был стеклянный) начали сканировать пространство вокруг моей скромной персоны, а чрезмерное внимание на данный момент вовсе не приветствовалось.

Дело в том, что, по идее, делать мне в подвале было абсолютно нечего, потому что хозяйка квартиры, которую я снимал, своим подвальным отсеком пользоваться запретила и ключ от него забрала.

Избавиться от бабушек получилось просто и с изяществом. Я глянул на них и скорчил недоумевающую гримасу:

– Что же это вы, кумушки? Палыч-то помер, а вы тут сидите! – Получилось взволнованно и укоризненно.

– Да ты что?! – Водрузив от удивления брови повыше, вся тройка с оханьями да причитаниями покинула место базирования и устремилась в подъезд.

Сработало, как я и рассчитывал: больше мне никто не мешал. Дверь открылась бесшумно, и передо мной распахнулся черный зев подвала, обдав запахом сырости и человеческих выделений – опять где-то прорвало трубу.

Поминая наших доблестных сантехников добрым словом, я водрузил фонарик на лоб, включил самый мощный режим и прикрыл за собой дверь. Стены и лестница, ведущая вниз, в так называемый вестибюль, озарились голубоватым свечением. Я спустился, внимательно всматриваясь в пол, но вокруг было сухо – видимо, трубу прорвало незначительно.

Один раз я все-таки здесь бывал, когда помогал Вадику вытащить мотоцикл, поэтому более-менее ориентировался в пространстве. Прямо передо мной в вестибюле на стене висел бесполезный выключатель (хоть бы и его кто-нибудь свинтил вместе с лампочками – только глаза мозолит), а в стороны отходили два коридора, вдоль которых располагались двери в отсеки. Через пару метров оба коридора поворачивали вперед, а затем шли навстречу друг другу, образуя замкнутый квадрат. Осталось найти отсек соседа: всего их было пятнадцать – по одному на каждую квартиру в подъезде.

Я двинулся по левому крылу, запихивая одолженный ключ во все замки подряд. Лишь когда я обошел все по кругу и почти вернулся обратно к бессмысленному выключателю, нашлась нужная дверь. Щелкнул замок, скрипнули завесы, и луч фонарика выхватил деревянные стеллажи вдоль стен, уставленные разнокалиберными банками с соленьями. Посредине валялся всякий хлам, состоящий из мешков с картошкой и прочими корнеплодами, деревянных ящиков, картонных коробок и пустых жестяных банок из-под краски. Венчали сию пирамиду наиболее необходимой в хозяйстве утвари, естественно, поломанные лыжи и ржавый велосипед.

Я с энтузиазмом принялся разгребать накопившийся с момента заселения мусор. Самым обидным в этой ситуации было насмешливое осознание того, что если долбаный меч Палыча существовал только на просторах его шизоидного сознания, то в качестве компенсации за моральные и физические усилия отсюда можно будет стырить разве что банку с помидорами.

Вскоре из-под груды пустых мешков показалась узкая длинная коробка, сколоченная из обшарпанных трухлявых досок, закрытая такой же «надежной» крышкой с замком. Неужели в подобном сейфе можно хранить что-то действительно ценное? Но раз уж добрался, почему бы не попробовать. Минут пять я ковырялся самопальным ключом в не менее самопальном замке и уже совсем собрался отчаяться, когда коварный механизм наконец поддался. Коробка меня обрадовала грудой тряпья и рамкой с портретом великого вождя мирового пролетариата. Однако не зря же Палыч говорил про двойное дно! Без зазрения совести я вытряхнул все добро на пол (все равно Мария Федоровна уберет, если доберется, конечно) и продуманно взвесил на руках то, что осталось. К моему сожалению, коробка весила немного – примерно столько, сколько и должна весить куча ссохшегося дерева. С последней надеждой я встряхнул этот кусок антиквариата, как дети трясут яйцо киндер-сюрприза, но проклятый деревянный монстр отозвался лишь тишиной!

Смачно выругавшись, я все-таки полез ковырять дно злосчастной коробки. После пары неудачных скребков мой ноготь зацепился за маленькую выемку, и деревяшки слегка сместились. Теперь под них свободно могли залезть пальцы. Я схватился за освободившийся край и выдрал доски к чертовой матери. Под ними плотным слоем лежали опилки, в которые я нетерпеливо, как под блузку грудастой красавицы, запустил свои руки, но в тот же миг с воплем выдернул. На большом пальце правой руки красовался неглубокий порез, но кровь сочиться еще не начала – признак чрезвычайно острой заточки.

Сердце радостно загрохотало в груди, передавая вибрации в мозг и руки. Затаив дыхание, очень аккуратно и осторожно я освободил меч и вытащил его из коробки. Клинок своей длинной рукояткой и узким, чуть изогнутым лезвием, как и говорил Палыч, напоминал японскую катану, только гарда была не в виде квадратной или круглой пластинки, а полусферическая, как на саблях или рапирах. И цвет стали казался каким-то странноватым… правда, в свете электрического фонарика глаза могли нагло врать. А еще меч оказался на удивление легким как перышко. Но разбираться с этими особенностями, равно как и танцевать от радости, не было ни желания, ни времени. К тому же отнюдь не помешало бы срочно замаскировать приобретение от посторонних глаз: лишние вопросы могли навести на правильные ответы, а отдавать реликвию законной хозяйке ох как не хотелось. Ей и так целая квартира досталась, да и вообще не заслужила Мария Федоровна бонусов!

В качестве маскировочного материала был выбран пустой матерчатый мешок, в который я и завернул находку, стараясь не наследить уже обильно капавшей кровью, которой здесь больше всего не хватало.

Закрыв за собой дверь, я только двинулся к выходу, как вдруг на стене возле выключателя появилась широкая полоса дневного света с очертанием человеческой тени – кто-то заходил в подвал! Пришлось быстренько вырубать фонарик.

– Эй! Есть тут кто? – Громкий хрипловатый голос оповестил, что это был Кухарчик из седьмой. – Мать вашу, опять кто-то дверь за собой не закрыл!

Раздался звук шагов – сосед спускался вниз по лестнице. Конечно, можно было подать голос и выйти навстречу, но для этого пришлось бы объяснять, что это я делал в подвале, в котором не храню ни одной своей вещи. Плюс завернутый мешок в руках. Времени придумывать отмазку не было – пришлось тихонечко на цыпочках прошмыгнуть вдоль коридора к повороту и ждать, куда направится Кухарчик.

– Вечно не закроют двери, потом гоняй бомжей тут по кругу, – проворчал он, чиркнул спичкой и неспешно двинулся прямо в мою сторону.

Сразу почувствовался опыт соседа в отлавливании бомжей на подземных просторах. Стараясь не расквасить нос в темноте, я коснулся левой рукой стены, правую с мешком выставил перед собой и тихо, но смело обратился в бегство. Через пару метров стало светло, я обернулся на ходу и увидел, что рука Кухарчика с зажатой в ней свечой уже показалась из-за поворота. Однако в то же время, как оказалось при свете, я тоже добрался до другого конца коридора и задерживаться на месте не стал. Открытая настежь наружная дверь пропускала достаточно дневного света, что позволило мне без особых проблем проскочить последний коридор, повернуть в вестибюль, взмыть по лестнице и оказаться на свободе не застуканным.

Соскучившиеся по качественному кислороду ноздри жадно втянули свежий воздух. Остался последний этап – протащить эту несчастную тряпку с завернутой в нее добычей незамеченной аж на четвертый этаж.

К сожалению, через пару лестничных пролетов на пути повстречался Демидыч из девятой. И чего это расшастались все в будний день в полдвенадцатого? На работу, что ли, никому не надо? Ах да: суббота ведь!

– Что, к бабке за картошкой поедешь? – сам решил мою проблему Демидыч и, не дожидаясь ответа, опять спросил: – Слышал, Палыч умер?

– Угу, – невнятно буркнул я и побежал дальше.

– Хороший мужик был, только умом двинутый малость, – это уже скорее сам для себя констатировал Демидыч.

А может, не такой был и двинутый Леонтий Павлович. По крайней мере, частично. Если насчет меча старик не соврал, может, и происхождение железяки – тоже правда? Хотя с такими мыслями самому недолго мозгами тронуться. Небось подобрал Палыч трофей во время японской кампании да и забыл, как дело было.

Я проскользнул в свою квартирку, в кои-то веки на ключ запер за собой дверь и выдохнул с облегчением. Теперь можно приступать к осмотру. Мешок я положил в тумбочку, клинок – на журнальный столик в зале, а кровоточащий палец – в рот. И только сейчас сообразил, что, как бешеный шахтер, бежал домой с фонариком на лбу. Осветительный прибор был отложен в сторону.

Итак, меч! Никаких оптических обманов зрения в подвале со мной не приключалось – цвет лезвия и вправду оказался на редкость странноватым. Не обычный металлический блеск стали, а зеленый, с каким-то изумрудным оттенком. Я постучал ногтем по лезвию – судя по звуку, оно вроде было все-таки металлическим. Затем взялся за кончик меча и слегка выгнул его – сплав оказался достаточно жестким и в меру эластичным, как, по идее, и должно быть. Края лезвия имели абсолютно ровные очертания, без единой зазубрины, что свидетельствовало либо о чрезвычайной прочности материала, либо о недавнем изготовлении меча, либо о том, что бывшие хозяева пользовались им, исключительно чтобы отмахиваться от комаров. Либо все вместе. Дальше – гарда. Казалось, отливали ее из чистого золота, но неестественно малый вес клинка наводил на мысль о том, что и здесь использовался какой-то необычный и очень хитрый сплав. Длинную рукоятку обтягивал потертый и шершавый материал вроде кожи, хотя в этом я не был уверен абсолютно.

Так же, как дальтоники не могут различать цвета, я никогда не мог отличить натуральной кожи от заменителя. Этим постоянно и нагло пользуются продавцы обуви, убеждая, что я покупаю самые кожаные ботинки в мире, а потом друзья смеются и подкалывают: «Вот молодец, ты чё взял опять – это ж дерматин». Впоследствии предприимчивым торгашам приходится все-таки расставаться с парой качественной обуви и таким же количеством передних зубов.

Но в принципе меня особо не интересовало, чем именно была обтянута рукоятка. Положив меч лезвием плашмя на вытянутый палец у самой гарды, я выяснил, что клинок сбалансирован как полагается.

Взял меч в руку и со свистом рассек воздух. Очень хотелось проверить остроту оружия. На себе-то уже проверил, но все-таки желательно было испытать ее на ком-нибудь другом или хотя бы на чем-нибудь. Вспомнился кадр из фильма «Телохранитель», где главный герой, понтуясь перед своей подругой, снял с нее шелковый шарф, подкинул его в воздух и подставил самурайский меч. Шарфик плавно опустился на лезвие и разрезался на две половины.

Навеянное кинематографом, у меня появилось настойчивое желание попробовать проделать такой же трюк. На антресолях валялся ящик с бесхозными шмотками. Скорее всего, некогда их туда зашвырнула хозяйка, да и забыла. Осмотрев содержимое, я решил, что ее колхозный цветастый платок вполне сойдет для эксперимента.

К моей безмерной радости, клинок Палыча справился с задачей не хуже своего киношного коллеги. Я чуть не запрыгал от счастья и баловался до тех пор, пока не изрезал платок в лоскуты.

Когда эмоции слегка поутихли, пришло время поразмыслить, кому показать свою находку, чтобы выяснить о ней побольше и продать подороже. Кандидатом на должность такого человека я не представлял никого другого, кроме Шамана.

Арсенал эволюции

Подняться наверх