Читать книгу Злой Добрый Шубин - Анна Ревякина - Страница 6

– Тут, малая, главное – не перепутать газожога с запальщиком. Нынешняя молодёжь часто путает, да и не молодёжь тоже, – начал свой очередной рассказ дядя Саша. – Запальщик – то запальщик, он взрывает динамитные патроны. Раньше таким способом шахту углубляли. А у газожога принципиально другая функция.

Мы сидели с дядей Сашей и его женой (пятой по счёту) тётей Светой в кабинете музейного типа и беседовали на любимые темы, связанные с шахтой. Дядя Саша водрузил на свой широкий нос очки «для близи», пытаясь найти некий важный фрагмент в книге с таинственным названием «Подземное царство». Вернее, даже не в книге. Упёртый фрагментоискатель держал перед собою старый литературный журнал – чуть ли не первую публикацию очерков Викентия Вересаева о тяжкой жизни шахтёров. Впрочем, насчёт первой публикации я могу и ошибаться, дядя Саша любил приукрасить историко-литературное значение имеющихся в его архивах артефактов.

Очерки те впервые были изданы в начале девяностых годов девятнадцатого века. Их автор Викентий Смидович предстал перед достопочтенным читателем под фамилией Вересаев, выбрал себе псевдоним из рассказа Петра Гнедича.

– Ага, нашёл! – радостно вскричал дядя Саша, а дальше раздражённо продолжил, обращаясь к жене: – Чёрт-те как мне эти очки сделали, Светка. Я без них, кажется, лучше вижу, чем в них!

– То ты просто пока не привык, – спокойно сказала тётя Света. Очень набожная женщина, у неё был дар – успокаивать мужа так, как ни одна жена дяди Саши до этого делать не умела. Все остальные его больше раздражали, чем успокаивали.

– Вот умеешь ты убедить, Светочка, – ответил дядя Саша.

– Такая моя бабья доля – возбуждать да успокаивать, всё, что вам, мужикам, надо! – парировала тётя Света, подхватилась и убежала на кухню на свист кипящего чайника.

Дядя Саша аж радостно прихрюкнул от слов тёти Светы, но заостряться на слове «возбуждать» не стал.

– На, малая, вот, смотри, нашёл для тебя. Читай эту главу про запальщика Захара Лобача, она моя любимая, прямо при мне читай про себя, глава короткая, не перетрудишься. А как дойдёшь до фрагмента про «несимпатичный народ», вслух давай, послушаю тоже, посмакую слова писателя-лекаря, к себе примерю.

Одну страничку прочла, потом вторую, а на третьей обнаружилась та самая цитата, которая болью отзывалась в сердце дяди Саши. «Несимпатичный народ» – этой фразой окрестили шахтёров хозяева шахт. Французы, немцы и так далее. Пришлые капиталисты так говорили о наших предках, им всё равно было, что «несимпатичный народ» самою жизнью своею платил за уголёк. Калечились тысячами, гибли сотнями, на верную смерть шли и всё за-ради того, чтобы хозяева обогатились.

– Дядь Саш, а про газожога-то расскажете? Про запальщика я поняла.

– Вот ты, малая, толстокожая. Поперёд газожога в шахту лезешь, неужто тебя не проняло? «Несимпатичный народ»… – дядя Саша последние два слова произнёс буквально по буквам.

– Поняла я, поняла! Ну, тут всё логично, приезжали более образованные, значительно лучше одетые, нанимали наших оборванцев на адовы работы, а после руки заламывали да глаза закатывали, что те не соответствовали их представлениям о прекрасном. Но им простительно, ну, отчасти. Они – иностранцы, русскую душу не знали, о русской силе только догадывались. Так ведь у нас и свои же, русские, наверх внезапно вскарабкавшиеся, о народе подобными словами способны отзываться. Вы как маленький, дядя Саша, вот честное слово… Расскажите уже про газожога…

– Ладно тебе, малая, жизни меня учить, расскажу тебе сейчас про газожога! – дядя Саша рассмеялся. – Представляешь, я-то на самом деле, завидючие глазки, голова в каске, забыл, о чём ты первоначально спрашивала. Увлёкся Вересаевым…

* * *

На старых шахтах в давние времена существовала сверхопасная подземная специальность, на которую не всегда находился работник, но оплачивалась она дюже хорошо – целых десять рублей золотом. Работа на полчаса или на всю жизнь – так о газожогах говорили. «На всю жизнь» – в том смысле, что последняя на этом свете работа. Выходите, приехали, станция конечная, дальше клеть не идёт! А если погибал газожог, то семья его хорошие деньги получала за смерть кормильца, на них можно было пару, а то и тройку лет протянуть.

Шли в газожоги самые отчаянные сорвиголовы, те, кому либо терять нечего, либо сильно деньги нужны были. Про всех шахтёров есть присказка, что смерть им как сестра родная, но ладней ладного слова эти именно на газожогах сидят, что тот овчинный тулуп, какой молодцы-удальцы надевали перед тем, как в шахту спуститься.

До того как смена заходила на участок, спускался в шахту газожог, предварительно натянув на себя кучу разного мокрого тряпья или же шубу, обильно политую водою, закутывал плотно голову. Инструмент газожога – инструмент олимпийского значения – факел, которым он поджигал газовоздушную смесь в выработках. Факел этот надо было как можно дальше метнуть, а самому упасть ничком, прикрывая лицо, чтобы не пострадало. Многажды так случалось, что смена находила факелоносца мёртвым и выносила его на поверхность.

В те стародавние времена не имелось иных способов выявить наличие газа в шахте. Ползал газожог по выработкам со своим факелом или же с шестом, к которому подвешивалась лампа со снятой защитой, и не знал, сколько газа скопилось после прошлого выжигания. Приборов никаких не было, работал смелый несимпатичный человек на свой страх и риск. Собою жертвовал во имя тех, которые после него придут и начнут обушками отвоёвывать у шахты-кормилицы чёрное злато.

Везде эта профессия существовала в тот период, не только в Донбассе. Повсеместно к ней относились с трепетом. В Европе газожогов называли «кающимися грешниками», может, потому, что передвигались они по шахте на четырёх костях, ползали на коленях или вообще по-пластунски да носили длинные монашеские балахоны с капюшонами, закрывающими лицо, чтоб предохранить горемык от ожогов.

Долго работа газожогов была востребована, а потом на смену им пришли птички-канареечки. Птичка эта и стала первым газомером. Она чутко реагирует на недостаток кислорода в воздухе. Тысячи тысяч горняцких жизней спасли канареечки, после чего передали эстафету шахтёрским бензиновым лампам. Когда метан скапливается в воздухе, над такою лампою образуется голубоватый ореол.

У шахтёров принцип есть – своих не бросать. Он много кем декларируется, но только шахтёры его святейше блюдут. Если погибнет кто под землёй – газожог ли, забойщик ли, саночник ли, – непременно надо поднять человека на-гора и предать тело земле по-людски. Жили по этому принципу шахтёры, но до поры до времени, всё когда-то, как говорится, в первый раз случается.

Работал в стародавние времена на одной из донбасских шахт газожогом некий лихой человек, ничего и никого не боялся. Много раз жёг газ, возвращался всегда с улыбкою на лице. Никто его смурным никогда вообще не видел. А как на работу шёл – словно на концерт, песенки по дороге высвистывал, а иногда и пританцовывал. Как того молодца звали, неведомо, но кликать с какого-то момента его стали Шубиным – из-за огроменной и тяжеленной шубы, которая его не раз при выполнении задачи спасала.

Однажды спустился Шубин в шахту и не вернулся. То ли газа слишком много накопилось, то ли бдительность потерял. А может, и третья причина была, нам неведомая. Случился завал – рвануло под землёй мощно, свод обрушился. Копали несколько дней не покладая рук, без перерыва на сон, чтобы вытащить Шубина, но не докопались в итоге. Директор шахты посчитал, что дальше раскапывать больно затратно, слишком много рабочих было задействовано в условной спасательной операции. Условной оттого, что понимали уже – речь идёт только о том, чтобы тело горемыки вытащить. О том, что Шубин мог выжить, и мысли не промелькнуло.

Начали уговаривать семью погибшего взять вдвое больше денег, чем обычно за гибель газожога полагалось. Семья поначалу не соглашалась, но потом родственники подумали-подумали да и решили, что покойный кормилец был бы рад такому раскладу. Всё равно на риск шёл с трезвою головою и знал, что в случае его гибели роды́на[15]