Читать книгу Версия 1.0 - Антон Абрамов - Страница 3

ПОЛИТИКА БЕЗОПАСНОСТИ Версия 1.0 Компания вправе приостанавливать доступ в целях защиты Пользователя и третьих лиц.

Компания вправе приостанавливать доступ в целях защиты Пользователя и третьих лиц.

Город к утру подписывает привычную версию реальности: «ничего не случилось».

Хотя в стеклянной капсуле, где вчера рекламировали доверие, сегодня остался мёртвый человек, и его палец всё ещё держит «Принять».

Артём Климов понял это ещё по дороге. Машина утюжила серую кашу на асфальте, светофоры работали как метроном, витрины открывались с ленивым равнодушием. На углах уже стояли кофейные фургоны: пар, корица, пластиковые крышки, всё, что помогает не думать. И где-то за фасадами, в комнате без окон, кто-то уже набирал официальный текст, где вместо слова «смерть» подберут более аккуратное.

Марина ехала рядом молча. Её молчание было не пустым, как обложка папки, в которой лежит самое важное. Иногда Артём бросал на неё взгляд и видел, как у неё работают глаза: она читала мир, как страницу. Не «нравится – не нравится», а какой шрифт, какая расстановка, где подвох.

– Вы уверены, что хотите участвовать? – спросил он наконец. Вопрос прозвучал мягче, чем он намеревался задать: кофе ещё не успел догнать адреналин.

Марина не повернула головы.

– Я не уверена, что имею право не участвовать, – сказала она. – Когда текст становится орудием, молчание тоже подпись.

Артём не стал спорить. В её словах звучало не пафосное «я спасу мир», а тихая усталость человека, который однажды уже сказал себе «это не моё дело» и потом долго слышал эхо этой фразы.

Они подъехали к городскому бюро судебной медицины, зданию, которое никогда не делает вид, что живёт. Оно просто стоит, как справочник, на нужной странице: серый бетон, узкие окна, ворота с металлическим скрежетом. У входа пахло хлоркой и уличной сыростью, запахами, которые не маскируют, а подчёркивают.

Внутри было тихо, но не пусто. В коридоре гудели лампы, и этот ровный гул вдруг показался Артёму самым честным звуком за утро: он не обещал, не утешал и не лгал.

В комнате осмотра работали двое: патологоанатом Воронцов, сухой, аккуратный, с руками человека, который умеет держать дистанцию даже с телом; и криминалистка Лера Ясина, из тех, кто говорит мало, но видит больше, чем произносит.

– Климов, – Воронцов кивнул, не отрываясь от бумаг. – Привезли вашего из стеклянной будки.

– Не моего, – Артём снял пальто. – И не будки. Это у них так называется: капсула доверия.

Воронцов хмыкнул, коротко, без эмоций, отмечая стилистический диссонанс.

Марина остановилась у порога. Она не делала шага внутрь сразу, сперва прислушивалась к пространству. У таких помещений свой воздух: холодный, лишённый случайных запахов, как страницы нового договора.

– Марина Орлова, – представил Артём. – Судебная лингвистика. Я хочу, чтобы она присутствовала. Это дело… со словами.

Воронцов бросил взгляд на Марину: быстрый, профессиональный, оценивающий.

– Со словами у нас тоже всё неплохо, – сказал он. – Обычно они звучат «остановка», «асфиксия», «интоксикация». Выбирайте.

Марина слегка улыбнулась, но без веселья.

– Я выбираю «почему это выглядит так, точно он подписал», – сказала она.

Лера Ясина подняла бровь.

– Подписал? – переспросила она. – Вы там что, культ открыли? Или презентацию проводили?

Артём коротко выдохнул.

– Тело в костюме, пальцем на кнопке. Стены заклеены листами с текстом. Камеры не записали час. И да, рядом папка с наклейкой «Версия 1.0». Слишком аккуратно для случайности.

Лера свистнула тихо.

– Любят же люди украшать.

Воронцов поднял папку с протоколом.

– Украшать – это когда бантик, Климов. Здесь… – он запнулся на секунду, подбирая слово не медицинское, а человеческое, – здесь композиция. И у композиции есть смысл.

Он кивнул в сторону стола, где под белой тканью угадывался контур тела. Не торжественно, не театрально: просто факт.

– Я начал первичный осмотр. Внешне всё чисто. Даже слишком. Ни ссадин, ни следов борьбы, ни характерных отметин от жёсткой фиксации. Но «чисто» в таких случаях всегда подозрительно. Обычно человек, когда умирает внезапно, успевает быть неаккуратным.

Марина подошла ближе, оставаясь за невидимой линией, которую опытный человек чувствует кожей. Её взгляд не задержался на лице, она смотрела на детали: манжеты, воротник, пуговицы. Как на рукопись: где текст ломается, там и причина.

– Одежда… как после фотосессии, – сказала она. – Даже складки не живые.

Лера кивнула.

– Я тоже заметила. Пиджак сидит так, словно его надевали на человека, который уже не сопротивлялся. Или на человека, которого учили держать осанку.

Воронцов откинул край ткани, открывая руки.

– Ногти чистые. Подногтевого нет. Это говорит: он не царапал, не рвался, не пытался хвататься за что-то. Или не мог.

Марина задержала дыхание. Ей не хотелось произносить вслух, но мысль пришла сама: его лишили самого примитивного права – права на хаос.

– Лёгкие? – спросил Артём.

Воронцов посмотрел поверх очков.

– Вы хотите диагноз в три слова или историю? – спросил он.

– Историю, – ответил Артём.

– Тогда слушайте. По предварительным признакам, смерть не похожа на сердечный приступ «в вакууме». Есть характерная мелочь, которую часто не видят в кино, потому что она слишком «неэффектна»: точечные изменения на слизистых, на конъюнктиве. Не обязательно кричащие, но они говорят о дефиците кислорода. При этом внешней борьбы нет. Это как если бы человек… – Воронцов сделал паузу, не потому что не знал, а потому что выбирал интонацию, – как если бы человек долго находился в среде, где ему постепенно становилось труднее дышать, но он не понимал, что это не его паника и не усталость.

Марина почувствовала, как по коже прошёл холод. Не от описания, а от логики: среда, в которой ты теряешь силу тихо, не имея даже кого обвинить.

– Капсула, – сказала она.

– Капсула, – подтвердил Воронцов. – Мы запросили техническую документацию. Там есть климатический контур. Демонстрация «комфортного микроклимата». На практике это означает: температуру, влажность, вентиляцию можно держать в тонком диапазоне. Если это сделать умышленно неправильно, тело будет проигрывать, почти не оставляя следов на коже.

Артём молчал. Он слушал и чувствовал то самое, от чего в триллерах не страшно, а мерзко: когда зло не бьёт, а оформляет.

Лера, глядя на Марину, сказала:

– А вы говорили: «слова». Тут, похоже, и техника сыграла не последнюю роль.

Марина не отрывала взгляда от рук.

– Социофоб бы выбрал именно так, – сказала она тихо. – Он не хочет бороться с человеком лицом к лицу. Он хочет, чтобы человек проиграл… правилам. Воздуху. Интерфейсу. Тому, что не с кем бороться.

Воронцов закрыл тканью руки и добавил ровно:

– Токсикология будет позже. Но есть ещё один штрих, который мне не нравится.

Он подошёл к столу с пакетами улик и достал маленький прозрачный пакет, внутри крошечная белёсая пыль, почти незаметная.

– Это со стола, с планшета и с манжета. Похоже на микрокристаллы. Не снег, не киношная изморозь. Скорее следы слишком сухого холодного потока. Капсула работала как холодильник, без видимой причины.

Марина закрыла глаза на секунду и представила: человек в костюме сидит в белой комнате, экран светится дружелюбной кнопкой, а вокруг него воздух медленно превращается в то, что не прощает. И никого рядом, кому можно крикнуть. И даже если кричать, звук упирается в стекло, как мысль в пункт договора.

– Он мог быть в сознании до конца? – спросил Артём.

Воронцов посмотрел на него внимательно.

– Мог, – сказал он. – И это худший вариант.

Марина ощутила, как у неё в горле появился металлический привкус. Ей захотелось отступить, но она заставила себя остаться: если она уйдёт от первого же столкновения с мертвым, она не выдержит дальше, а похоже, что так оно и будет.

– То есть… – начала Лера и замолчала, выбирая слова уже не как криминалист, а как человек. – Его оставили… как экспонат.

Воронцов не поправил. Это было ближе к правде, чем любой медицинский термин.

Артём обернулся к Марине.

– Нам нужны детали, – сказал он. – Те, что не видны другим. Мы уже поняли: это не случайно. Это демонстрация. Но почему листы, почему «Версия», почему такой текст?

Марина кивнула.

– Дайте мне распечатки, – сказала она. – Оригиналы, не фото в мессенджере. И папку. И, если возможно, файл, который показывался на экране.

Лера протянула ей прозрачную папку с листами, аккуратно уложенными в пакет. Бумага была плотная, не офисная экономия, скорее презентационный класс. Тонер лежал ровно, линии чёткие, похоже кто-то печатал не в спешке, а в режиме «публичное лицо».

Марина взяла один лист и начала читать не смысл, а форму.

Её пальцы зависли над строкой внизу: стандартная приписка, которой никто никогда не верит, но все обязаны принять.

Марина сказала:

– Видите пробелы?

– Пробелы? – Лера искренне удивилась. – Там слова.

– В том-то и дело, – Марина подняла лист ближе к свету. – Здесь не обычные пробелы. Это узкие неразрывные. Их ставят, чтобы текст не ломался на экранах и в PDF. В обычной офисной распечатке такого не будет: Word так не делает по умолчанию, люди так не печатают.

Артём наклонился.

– И что это значит?

– Значит, это печаталось из системы, – сказала Марина. – Из генератора, который умеет верстать юридические документы автоматически. Из продукта. Из внутренней библиотеки. Это не человек сидел ночью и клеил листы как сумасшедший. Это тот, кто вызвал шаблон и выпустил документ как релиз.

Она перелистнула дальше.

– Ещё. Посмотрите на кавычки. Здесь «ёлочки». В корпоративных англоязычных шаблонах обычно прямые кавычки или английские. Чтобы добиться таких, нужно либо настраивать региональные настройки, либо использовать готовый пакет русской типографики. Так делают, когда документ рассчитан на массовое распространение. Но странность в другом: тире здесь длинное – типографское, – а в двух местах вдруг стоит короткое дефисное. Это «шов». Так бывает, когда кусок вставили из другого источника.

Лера тихо сказала:

– Иначе говоря, документ… сшивали?

Марина кивнула.

– Вшивали смысл. Как чужую нитку в чужую ткань.

Она перевернула лист и посмотрела на нижний колонтитул: номер страницы, дата, мелкий идентификатор. Там была строка вроде «DocID: HX-CNS-0100», но главное, рядом стоял крошечный символ, который большинство глаз не заметит: маленькая точка не по центру, чуть ниже.

Марина подняла глаза на Артёма.

– Это метка, – сказала она. – Я видела такое.

– Где? – спросил он мгновенно.

Марина на секунду задержалась.

– В старых внутренних шаблонах «Хеликса». На ранних версиях «ConsentKit» – так называли модуль, который собирал окна согласия и тексты к ним. Метка показывала, что документ собран автоматически и прошёл через внутреннюю систему контроля версий. Она не для людей. Она для своих.

Артём замер. В голове уже выстроилась цепочка: неизвестный, внутренний шаблон, доступ. Но цепочка была слишком удобной, а значит, опасной.

– Вы уверены? – спросил он.

– Я не говорю абсолютно, – ответила Марина. – Я говорю характерно. Как почерк. Как привкус у воды в одной и той же трубе.

Воронцов, убирая бумаги, бросил:

– Пока вы ловите точки, я поймал другое. На пальце есть след от длительного контакта с экраном. Не ожог, не травма. Просто… кожа чуть по-другому отреагировала. Он действительно держал палец там долго.

Марина посмотрела на Артёма.

– Это и есть хоррор, – сказала она тихо. – Не кровь. А то, что его заставили участвовать. Сделали его последним кликом.

Лера спросила, уже без иронии:

– Как заставили? Он же мог встать, уйти…

– Не мог, – сказал Артём. – Дверь не открывалась.

Марина добавила:

– И даже если бы открылась. В таких системах у тебя всегда два варианта: «Принять» и «Покинуть». Только покинуть часто означает потерять всё: доступ, статус, работу. Для человека вроде Громова слово «покинуть» – это признать, что он больше не контролирует. А у него вся жизнь сплошной контроль.

Артём посмотрел на часы.

– Нам нужен цифровой след, – сказал он. – Логи капсулы. Кто открывал доступ, кто менял режимы.

Лера усмехнулась коротко:

– Логи в «Хеликсе»? Вам выдадут красивую презентацию о том, что логов не было.

Марина кивнула, как человек, который видел это раньше.

– Тогда мы пойдём от текста, – сказала она. – Текст – это тоже лог. Только человеческий.

К обеду в городе уже было «заявление».

Не «публикация», не «сообщение», а именно заявление: слово, которое ставит рамку. В подобного рода сообщениях всегда заранее указано, как вы должны чувствовать.

На экранах новостей мелькали кадры демонстрационного центра: фасад, логотип, укрупнённый «Сектор доверия». Голос ведущей был мягким и чуть виноватым, как у людей, которые рассказывают о трагедии, но боятся испортить настроение рекламе.

«В Центре интеграционных решений произошёл инцидент. Представители компании «Хеликс Сити» выражают соболезнования…»

Слово «инцидент» было произнесено так, словно речь шла о пролитом кофе.

Алина Жданова стояла в стеклянной переговорной на верхнем этаже центрального офиса «Хеликса» и смотрела на город сверху. Внизу машины двигались, как точки на карте. Так легче. Точки не спорят, не задают вопросов, не требуют справедливости.

– Термины, – сказала она помощнику, не поворачивая головы. – Следите за терминами. «Убийство» – нет. «Смерть» – осторожно. «Сбой» – да. «Инцидент» – отлично. «Внезапное ухудшение самочувствия» – идеально. Люди боятся крови. Но ещё больше они боятся хаоса. Мы продаём порядок.

Помощник кивнул и записал. Он записывал всегда. У него был взгляд человека, который тоже живёт по чек-листам.

– А полиция? – спросил второй, тот, что с планшетом. – Следователь требует доступ к логам.

Жданова наконец повернулась. В её лице было то редкое выражение, которое у юристов бывает вместо улыбки: уверенность, что мир состоит из пунктов, а пункты можно двигать.

– Дадим, – сказала она. – То, что можно дать. Полезное. Безопасное. И так, чтобы цепочка хранения выглядела безупречно.

– Вы хотите… – начал помощник.

– Я хочу, чтобы правда была управляемой, – ответила Жданова. – Это единственный вид правды, который не разрушает инфраструктуру.

Она сделала паузу и добавила почти ласково:

– И найдите мне Орлову. Она опять рядом с полицией.

Внутри офиса кто-то включил принтер. Он зажужжал, как насекомое. Жданова слушала этот звук и думала, что бумага – лучший способ убивать репутацию: тихо, официально, без крови.

Артём предложил довезти Марину до ее дома. Ему требовалась пауза без стеклянных стен и чужих ушей. А еще он очень хотел увидеть, как выглядит место человека, который умеет читать чужие конструкции и не сойти с ума. Ему казалось: у таких людей дома либо пустые, либо забитые книгами. У Марины было третье: пространство, где всё на своих местах, но места не кричат о порядке. Скорее, о попытке дышать.

На столе стоял старый ноутбук. Рядом внешний диск. На полке книги по семиотике, судебной экспертизе, типографике. Не для эффектной картинки, это и была, собственно говоря, структура всей её жизни.

– У вас… собственный архив? – спросил Артём, снимая куртку.

Марина открыла ящик, достала флешку в металлическом корпусе и положила на стол, как вещдок.

– Я привыкла сохранять версии, – сказала она. – Когда-то это было профессиональной привычкой. Потом стало… страховкой.

– Страховкой от кого? – спросил Артём.

Марина посмотрела на него так, что казалось этот вопрос был настолько наивен, что и ответ на него будет звучать также.

– От тех, кто переписывает реальность задним числом, – сказала она.

Она вставила диск, открыла папку. На экране появились каталоги, названия, датировки. Это выглядело как музей внутренней кухни: «ConsentKit», «ToS_RU», «Privacy_Updates», «Helix_Styleguide».

Артём присел рядом. Он не любил компьютеры так же, как не любил стекло: слишком многое там делается незаметно.

Марина открыла документ, похожий на тот, что был на стенах капсулы. Несколько секунд она молчала, словно слушала ритм текста.

– Смотрите, – сказала она и выделила строку. – «Компания оставляет за собой право изменять условия в любое время». Это стандарт. Его все видели. И никто не читает.

– Тогда почему вы говорите, что это ключ? – спросил Артём.

Марина подвинула экран ближе, увеличила масштаб.

– Потому что ключ не в смысле. Идея в форме. – Она показала курсором. – Видите букву «в» в слове «время»? Она чуть шире соседних. Такое бывает, когда в документ попала буква из другой гарнитуры. Это след монтажа. В этой библиотеке «в» была другая. Я помню это. Я ненавидела этот дефект и спорила с дизайнером.

Артём наклонился. На обычном масштабе ничего. На увеличении – да: «в» словно чуть «вываливалась», ломая ритм.

– Это может быть случайность, – сказал он.

– В юридических текстах случайностей не любят, – ответила Марина. – И тот, кто делает «инсталляцию», тем более.

Она открыла другой файл, старый шаблон с внутренней меткой.

– Вот метка, о которой я говорила. Сравните с тем, что мы видели на листах.

Она показала крошечный символ. Он был почти невидим, но одинаков.

– Значит, у убийцы доступ к внутренней библиотеке, – сказал Артём.

– Или он когда-то имел доступ и сохранил у себя, – Марина не отрывала взгляда от экрана. – Внутренние шаблоны часто утаскивают «на всякий». Люди думают: я возьму кусочек работы домой. А потом кусочек работы берёт тебя.

Артём посмотрел на неё.

– Вы сейчас говорите о себе?

Марина не отвернулась.

– Да, – сказала она. – В том числе.

Она открыла папку «diff». Там лежали версии одного и того же договора, датированные разными месяцами. Марина нажала сравнение и строки подсветились: красным удалённое, зелёным добавленное. Это выглядело почти красиво: казалось, текст дышит, меняется, растёт.

– Вот как он мыслит, – сказала Марина. – Версиями. Не пишет письмо. Делает обновление. Этот человек умеет думать релизом.

Артём вдруг почувствовал, как ему становится тесно. Не физически, внутри. Вся эта система действительно была живой. Она менялась, как организм, и при этом сохраняла вид невинного интерфейса.

– Тогда «Версия 1.1» – это следующая смерть? – спросил он.

Марина кивнула и открыла сообщение с неизвестного номера. Там было то же: «Версия 1.1 готова».

– Он разговаривает со мной, – пояснила она. – Полагаю, это не потому что я ему интересна. Он знает, я единственная, кто поймёт, где он спрятал подсказку.

– Он хочет, чтобы вы его поняли, – сообщил Артём.

– Нет, думаю здесь другое, – Марина усмехнулась без радости. – Он хочет, чтобы я признала: я когда-то делала то же самое. Только для зарплаты.

Она открыла файл с пометкой «HX-CNS-0100». Пролистнула вниз. Остановилась на пункте «6.3», увеличила и указала курсором в номер.

– Видите? – объяснила она.

– Я вижу цифры, – ответил Артём.

Марина сделала вдох.

– В номер вставлен знак, который визуально похож на точку, но это другой символ. Его ставят те, кто работает с кодировкой. Это не для красота и дизайна. Это привычка человека, который живёт в технике и текстах одновременно. И ещё вот здесь, – она выделила участок, – порядок пунктов странный. Один подпункт вставлен не по логике, а по… ритму. Кажется, что он хочет, чтобы мы сравнили именно этот кусок с будущей версией.

Артём взял ручку, будто бумага могла сейчас помочь.

– Я правильно понимаю, что подсказка будет в изменении? – спросил он сосредоточенно.

– Да, несомненно, – подтвердила Марина. – Но он не скажет кто следующий. Он покажет что было исправлено. И это исправление будет именем, местом или временем.

Артём поднялся.

– Тогда мы ждём релиза, – сказал он.

Марина подняла на него взгляд.

– Нет, – сказала она. – Мы не ждём. Мы ищем, кто умеет выпускать релизы.

– В «Хеликсе» таких сотни, – возразил Артём.

Марина качнула головой.

– Не сотни. Десятки. Но тех, кто знает старые шаблоны, кто помнит дефектную букву «в», кто работал с внутренней меткой… – она задумалась, затем произнесла имя неуверенно, точно боялась оживить его: – …таких меньше.

– Вы знаете кого-то? – спросил Артём.

Марина задержала дыхание.

– Я знала, – сказала она. – Одного. Он был тихий. Очень умный. Он не любил людей. Он любил порядок. И он ненавидел «принять, не читая».

Артём ждал продолжения.

Марина опустила глаза на экран.

– Его звали Илья Вершинин, – сказала она наконец.

И в этот момент телефон Артёма зазвонил. Лера.

Она говорила быстро, без обычной язвительности, так говорят люди, которые внезапно поняли, что шутки закончились.

– Климов, у нас утечка. И это уже в ленте, не в служебных чатах. Там… картинка. С места. Ты понял? Картинка.

– Откуда? – спросил он растерянно.

– Сначала городская помойка «новости района», после канал «анонимные инсайды», далее крупный паблик. Сейчас это уже везде. И… – Лера сделала паузу, словно ей нужно было набрать воздуха, – и там не просто фото. Там подпись. И к ней приложен PDF.

Марина уже открывала ноутбук, в этот момент казалось она знала, что покажет экран.

– Скинь, – сказал Артём.

Секунда и на экране вспыхнул пост. Никаких кровавых подробностей. Даже лицо размазанное, казалось, что снято на бегу. Но кадр цеплял именно стерильностью, тем, что в нём не было привычной преступной грязи. Белый свет, ровные линии, стекло, в котором отражались огни пустого зала. И в центре фигура в костюме, сидящая за белым столом так, точно позирует для корпоративной презентации: ровная спина, руки на поверхности, палец на экране планшета.

На планшете читалась кнопка. Слишком крупная, слишком знакомая:

ПРИНЯТЬ

А вокруг стены, заклеенные листами. Они шли от пола до потолка, как обои из текста. Не хаотично, не в беспорядке, ровными рядами, с одинаковыми полями, казалось, их клеили по лазерному уровню.

Фото было жутким не тем, что показывало смерть, а тем, что показывало оформленную смерть: как витрину, как товар, как отчёт.

Под фото подпись. Короткая. Слишком спокойная.

«Версия 1.0. Пользователь принял»

«Согласие – это тоже действие».

В комментариях уже шёл привычный вой человеческой толпы и от этого морозило сильнее, чем от самой сцены.

«Фейк»

«Перформанс»

«Хеликс снова что-то мутит»

«Да это реклама, вы что»

«Если он нажал, значит согласился, лол»

«У меня так же: нажимаю ‘принять’ и умираю на работе»

Кто-то уже налепил мем: на фоне кнопки «Принять» подпись «Я, когда согласился на условия кредита».

Алгоритмы обожают такое: узнаваемая кнопка, чистая эстетика, ощущение тайны. Кровь отталкивает, стерильность втягивает. Люди делятся ужасом, когда он выглядит безопасно для экрана.

– Это только начало, – сказала Лера в трубке. – Сейчас пошли репосты «смотрите, что скрывают». А потом… там файл.

Марина открыла PDF. Белый фон. Чёрный текст. Он выглядел почти как официальный документ, те же поля, те же жирные заголовки, та же манера канцеляриста.

Сверху заголовок:

ПОЛЬЗОВАТЕЛЬСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ

Версия 1.1

Ни слова «убийство». Ни угроз. Ни бреда. Только спокойный, ледяной тон, знакомый каждому, кто хоть раз оформлял подписку ночью. И всё же там было ощущение, что под текстом шевелится что-то живое, как под тонкой плёнкой льда.

– Он сделал это не ради славы, – сказала она тихо. – Слава – это контакт. Это люди. Ему это противно. Здесь другой мотив.

Марина читала не строчки, она читала паузы между ними. И нашла.

В одном месте в пункте 6.3 появился новый подпункт. Ничего не значащая фраза, гладкая, как ледяная поверхность:

«Компания оставляет за собой право приостанавливать обслуживание в целях оптимизации».

Марина увеличила масштаб, и Артём увидел то, что увидела она: в слове «оптимизации» была другая буква. Не опечатка. Подмена символа, визуально идентичного, но другого по коду. Такой двойник используют, когда хотят оставить метку или спрятать сообщение.

Марина быстро скопировала строку в анализатор. На экране высветилось: в слове заменена буква на близкую по виду, но из другого алфавита. Невидимый шов.

– Это адрес, – сказала Марина. – Или имя. Он шифрует через кодировку.

Артём почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее.

– И он делает это публично, – сказал он.

– Он делает это так, чтобы люди пролистали, – ответила Марина. – Он знает, как мы читаем договоры. Мы не читаем. Вы сами вспомните, когда оформляете подписки в приложениях, на новости в соцсетях, стриминг: кино/сериалы, музыка, игры. Мы просто нажимаем. А подсказка лежит ровно там, где никто не задержит взгляд.

Лера снова сказала в трубке:

– Я только что получила звонок «сверху». От пресс-службы «Хеликса». Они вежливо интересуются, кто дал фото. Они уже требуют удалить, грозят ответственностью, кидают юридические формулировки, как гранаты. И параллельно готовят заявление: «инцидент», «внезапное ухудшение». Понимаешь?

Артём понимал. Когда корпорация спешит с языком, значит, боится не смерти, а слов о смерти.

Марина тем временем открыла комментарии под PDF. Кто-то выложил «чистый текст», чтобы его можно было копировать. Некоторые сделали «перевод с корпоративного на человеческий». Ещё один вытащил отдельные пункты в цитаты и разнёс по карточкам: белый фон, чёрные буквы, минимализм. Красиво, удобно для репоста.

А рядом та же кнопка «Принять» на фоне размытой фигуры в стеклянной комнате.

И вдруг в этом потоке Марина остановилась.

– Вот, – сказала она. – Вот зачем это стало вирусом.

– Потому что страшно? – предложил Артём.

– Потому что знакомо, – ответила Марина. – Это не «символ из секты». Это то, что мы видим каждый день. Мы подписываем себя по кусочкам и не замечаем. Он взял самый бытовой жест – пролистать и согласиться – и сделал из него сцену преступления. Поэтому люди не могут отвести взгляд: они узнают себя.

Артём смотрел на экран и видел, как преступление обретает аудиторию без приглашения.

И внизу PDF, в самом конце, там, где в нормальной жизни никто не дочитывает, была последняя строка, уже без нейтральной маски, короткая, как ледяной смешок:

Продолжая использование, вы соглашаетесь.

Согласны?

Марина закрыла ноутбук резким движением, словно оборвала контакт.

– Он только что сделал город участником, – сказала она. – Теперь каждый репост – это маленькое «Принять».

– Лера, – сказал Артём в трубку, – держите всё, что сможете. Скрины, таймлайны, кто первым опубликовал. И ещё: мне нужен список сотрудников «Хеликса», у которых доступ к шаблонам и системе версий.

– Поняла, – ответила Лера. – Только они будут закрываться.

– Пусть закрываются, – сказал Артём. – Зато он уже открылся. На всю страну.

Марина стояла рядом, бледная, собранная, как человек, который понял: это возвращение не в прошлое, а в войну.

– Он не ищет славы, – повторила она. – Он ищет исполнение. Чтобы мир сам нажал «Принять».

– Мне нужно ехать, – сказал он. – Если это действительно релиз, у нас есть часы.

– Он уже начался, – сказала она. – И теперь город будет принимать обновления. Даже если они пахнут смертью.

В подъезде снова зазвенел лифт, хлопнула чья-то дверь, кто-то смеялся по телефону, вполне обычная жизнь. Только теперь эта обыденность казалась тонкой, как бумага на стекле.

А где-то – в комнате без людей – уже мигал курсор в конце строки. И кто-то, не торопясь, набирал следующую правку, уверенный, что мир нажмёт «Принять».