Читать книгу Космическая ночь - Антон Шевченко (Аншеф) - Страница 3

Я кожаный раб. Я не знаю, кто я и где нахожусь. Возможно, это секретное предприятие, а может, и подземная лаборатория – я не знаю! Я знаю, что роботы – мои хозяева, я им подчиняюсь. Они могут как наказывать, так и одаривать милостью – я знаю, что они всесильны.

Я знаю, что я не один: таких, как я, много. Может, под тысячу, может, под две. Забавно, что некоторые знают свои фамилии, а я не знаю. Может, я и родился безымянным? Тогда получается, что я в неволе с самого рождения: имя даёт свободу и личность, а я, выходит, в своём положении хуже крепостного.

Я знаю, что ЗДЕСЬ холодно и полутемно – я постоянно дрожу. Я не знаю, чем укутаться. На мне роба, а более ничего нет. Любая шинель или куртка есть предмет роскоши в этом механическом аду. Но роботам комфортно: я знаю, что пускай они и человекоподобны, но обладают стойкостью к резким перепадам температуры. Я помню, что Марфин, кареглазый брюнет, однажды напал на робота с раскалённой кочергой. Я не знаю, откуда он взял её, но Марфину кочерга подходила. Он замахнулся и со всей силы трахнул по роботу. Но тому хоть бы что, робот выхватил кочергу, разломал, отбросил в сторону, а потом с хрустом и со смаком придушил Марфина. Брюнет хрипел и корчился – вот дурак, надо тихонько умирать, не мешая другим. Я не знаю, куда убрали тело Марфина, но, наверное, выбросили на помойку, как испорченный материал. Ещё бы, Марфин – дурак, он напал на робота-солдата, а если бы и хотел кого-то убить, то это должен быть робот-учёный: они менее крепкие.

Я не знаю, какова иерархия у роботов, но несколько классов я выделил. Первый – роботы-солдаты, тупые, сильные и беспрекословные. Они почти никогда не разговаривают с нами, не считают нужным, а лишь связывают, уводят в камеру, бьют или пытают. Среди нас это самая ненавистная каста: с ними нельзя ни поговорить, ни попросить их поменьше над нами издеваться. Но есть более гуманные роботы – это роботы-учёные. Да, они педантичны и холодны, но в рамках разумного. Эти роботы могут спросить «Как дела?», «Как самочувствие?», послушать дыхание или осмотреть горло. Они как старые приятели, которых знаешь давно. Мне это нравится: жизнь кажется чуть менее невыносимой. Однако ты всё равно осознаёшь, что это проклятые механизмы: ну не может человек так правильно и логично строить фразы! В словах нет эмоций, всё слишком чётко и внятно, а людей отличают как раз нарушения связности, иррациональность. Нет, лично я пытаюсь говорить так, чтобы из «А» следовало «Б», насмотрелся на этих железняк, но всё равно буду ошибаться, менее или более значительно. Ошибка есть важнейшее свойство человека, придающее ему САМОСТЬ. Ошибка сшивает душу, делая её единым полотном, живым и естественным, в отличие от роботов. Я знаю, что я прав, и не пытайтесь меня переубедить.

Но вернёмся к классификации киборгов. Кроме роботов-солдат и роботов-учёных, есть роботы-чиновники. Это нечто среднее между описанными ранее группами: они молчаливы и неприветливы, но если сталкиваются с тобой случайно, то могут и поговорить. Я не знаю, чиновники они или нет, но они отдают приказы солдатам и учёным, а те послушно их и выполняют, значит, эта группа имеет приличный вес в этом механическом сообществе. Я знаю, что роботы-чиновники кого-то пугают даже сильнее, чем роботы-солдаты, из-за непредсказуемости более влиятельных и важных, но я ни разу не наблюдал, чтобы кто-то из властедержащих учинял насилие и беспредел. Чиновники на то и чиновники, чтобы быть спокойными и невыразительными, чтобы вносить упорядоченность и стабильность в функционирование лаборатории. Иных групп роботов я пока не смог выделить.

Что касается распорядка дня, то могу сказать следующее: он константа. Нас будят, мы делаем гимнастику, завтракаем, гуляем, работаем, обедаем, работаем, гуляем, ужинаем, ложимся спать. В целом довольно сносно, потому что вначале я думал – будет намного хуже. Однако находятся некоторые недовольные режимом. Я не знаю, чем они возмущаются? Нас кормят? – кормят, выгуливают? – выгуливают, работу дают? – дают. Всё могло быть хуже. Хотя есть момент, который сильно нервирует, – это музыка. Радио постоянно играет, а по нему передают звучание металлического клавесина. Это малютки-колокольчики, бьющие по твоим ушам, будто ожили детальки музыкальной шкатулки и разбуянились. Царевна-пружинка! Где твой золотой шатёр, чтобы я мог надавить на тебя и уже усмирить твоих слуг? Больно шумны они и злы, издеваются надо мной, не дают мне покоя, а я хочу послушать тишину. Музыка сродни психическому давлению, подчиняющему волю. Я боюсь её! Будь проклят тот человек, кто услышал звуки природы во всей их красе и создал первый музыкальный инструмент! Видите, до чего мы дошли? Металлической клавесин – это шум концлагерей и какофония суицидов. Такого хотели все Гендели и Гайдны? Невинная забава, творческое самовыражение – предтечи оружия массового поражения. Все боятся роботов, а я боюсь музыки: она бесплотна, а битва с ней сродни войне с водой, когда ты всегда окажешься в дураках. Я хотел сломать все радиоприёмники в нашем бункере, спасти себя и остальных узников, но каким образом?

Я слишком труслив для подобных действий, мне бы найти решительного союзника, разделяющего мои убеждения. Однажды я встретил такого. Его звали Ворончуком. Улыбчивый такой, похохмить любил. Не понимаю, как такой парень мог связаться со мной, жутким меланхоликом и пессимистом. Наверное, противоположности притягиваются, вот и мы нашли друг друга. Ворончук также презирал радио и металлический клавесин и мечтал их разрушить. Но вообще, мы не сразу начали думать о борьбе с музыкой. Однажды он подсел ко мне за обедом и рассказал одну пошлую, но очень смешную шутку, правда, я забыл её, к сожалению. Я смеялся долго, это я точно знаю. Я попросил Ворончука подсаживаться ко мне почаще, чтобы он мог поднимать мне настроение. Парень согласился. На следующий день он также подсел ко мне, рассказал шутку, менее смешную, но забавную. Мы продолжили встречи, затем начали общаться не только за обедом, но и когда гуляли. Мне казалось, что у меня появился первый друг в этом холодном месте, хотя я знаю, что Ворончук и был настоящим другом. Он травил байки, а я слушал и запоминал, что он говорил. А что я в ответ мог сказать! Анекдоты я не знал, да и рассказывать не умел – пусть лучше Ворончук этим и занимается.

Однако мне удалось поймать момент и рассказать о своём ужасе перед металлическим клавесином. Ворончук тогда согласился, сказал, что тоже боится этой музыки, а шутит он только потому, что ему очень и очень страшно. Я отметил, что нужен тот, кто сможет начать войну с радио, пусть неоднозначную, но необходимую, а Ворончук и не был против! Я удивился такому ходу событий, я был уверен, что он вежливо откажется. Ворончук оказался смелым, тем, кто мне нужен! Мы обсудили план: после завтрака мы спрячемся за контейнерами, чтобы нас не обнаружили роботы. Предварительно, во время работ, мы украдём инструменты, в наших руках они станут оружием. Спрячем молотки и отвёртки в складках роб, это будет замечательно. Затем, за контейнерами и с молотками, мы подождём, как пройдут все роботы-солдаты, после чего выйдем. Мы начнём по одной разбивать радиоточки: сначала первую, потом вторую, третью, четвёртую… Я не буду дрожать от металлического клавесина, не случится неизвестной КАТАСТРОФЫ! Хотя, конечно, я не знал, что делать, если роботы нас застукают за ломанием хотя бы одного приёмника, но ладно – мы с Ворончуком убежим, скроемся, нас не поймают! Вот, но я знаю одно: плана у нас не было, была лишь идея. Но что важнее – процесс или результат? Свобода или путь к ней? Я выбирал свободу.

Начали мы свою операцию с инструментов. Во время нашей прогулки один из роботов стоял недалеко от стола с инструментами, проверял их качество, наверное. Может, хотел знать, насколько заострены отвёртки. Но вот он отвернулся – хорошо. Я подкрался к этому столу на колёсиках и умыкнул пару отвёрток, для себя и для Ворончука – сражаться так сражаться. Отвёртки станут нашими мечами, я Ринальд[1], Ворончук – Танкред[2], а роботы – арабы! Вот взял, я не запалился даже, передал отвёртку Ворончуку, как только подполз к нему обратно, туда, где зашехерился мой друг. Первую часть операции мы выполнили. Теперь надо добраться до радиоточки, чтобы её разбить к едрене фене. Правда, конечно, молотки лучше отвёрток, но их на столе не оказалось – украл что есть. Нет, они прекрасны, чтобы протыкать роботов, но чтобы долбить по приёмнику, они несильно подходят. Ладно, решим, как надо ими орудовать.

Вот мы за контейнерами, ждём, когда уберётся учёный со своим передвижным столиком на колёсах. Ушёл, но прошли двое солдат – здоровые такие, железные мышцы, стальные! Их и отвёрткой не пробьёшь – с ними точно нельзя вступить в поединок: себе дороже. Надо подождать, пока этот патруль скроется из виду. Ворончук глупо хихикает – тише, говорю, выдашь нас! Тот успокоился.

За что Ворончука недолюбливал, так это за его смех без причины. Нет, наверное, он вспомнил все свои баечки и пошутеечки, вот и веселился, но я этого не знал. Я спрашивал всегда: «Ты в порядке, здоров?» Но Ворончук не отвечал, он просто продолжал хохотать. В такие периоды мне было страшно, но за него: вдруг он утратил разум? Я знаю, что этот бункер может сводить с ума, хотя я вроде держусь, вернее, стараюсь держаться за адекватность, но вот насколько получается – не знаю, Ворончук мне не ответит. Но я поддерживаю его, я затыкаю ему уши, когда начинает играть металлический клавесин. Ворончук плачет, скрежещет зубами, но я успокаиваю его, обнимаю… Я знаю, что спросил его как-то: а где его мама? Ворончук ответил, что не знает её, не видел: вроде, когда был младенцем, умерла, а он жил с бабушкой, у которой очень вкусное малиновое варенье и пирожки с капустой. Я ответил ему, что завидую по-доброму, ведь такой бабушки у меня никогда не было. Нам обоим сгрустнулось тогда, но чтобы как-то приподнять настроение, Ворончук рассказал очередной анекдот. Кажется, он был то ли про лося, то или про ежа – неприличный в общем, но забавный, как всегда. Тут опять радио – Ворончук плачет, я затыкаю ему уши…

Патрульные скрылись, лишь топот их шагов раздавался вдалеке. Я вроде говорил, что Ворончук хотел люто заржать, но я успокоил его. Переведя дух, я сказал, что надо приблизиться к радиоточке, пока никого нет. Друг согласился. Оглядываясь по сторонам, мы, еле касаясь пола, шли к приёмнику. Я удивлялся пумообразной походке Ворончука: она не соответствовала ни его наружности, ни его характеру. Походка была под стать грабителям или убийцам. Может, мой новый приятель когда-то был преступником? А мы все – это злодеи, совершившие правонарушения? Мне приходила в голову мысль, что мы пребываем в тюрьме, но я отсеивал такую мысль, потому что нас не держали в клетках. Хорошо, а вдруг бункер – это экспериментальная тюрьма, а мы её новые пробные заключённые? Пусть мы принимаем это как факт, тогда следует из этого, что мы преступники, иначе нас бы не посадили сюда. Но почему я не помню своего преступления? Я спрашивал однажды Ворончука: совершал ли он противоправные действия? Он побожился, что он чистейший человек и мухи не обидит. Но вот сегодняшняя воровская походка прям очень сильно смутила меня, она повод для сомнения в честности Ворончука. Может, он всё-таки что-то скрывает? Вдруг на его счету была мокруха какая? Мурашки по коже, а он мой соратник по борьбе. А может, и я кого-то убивал в прошлом? Маму, папу, бабушку, лучших друзей? Нет, если я и преступник, то можно я лучше буду форточником: он просто крадёт вещи, никого не убивает. Я и роста небольшого – я верно предположил о своём пятне в биографии! М-да, форточник и убийца – лучшие друзья и борцы со злом.

Я пообещал себе позже выяснить у Ворончука о его прошлом, но сначала дело. Дело – звучит как преступное деяние, типа гоп-стопа или организованного убийства, хотя ладно: так можно выражаться, если думать, что все здесь уголовники. Ворончук крался пумой, а я семенил уткой. Расстояние между нами и радио сокращалось, однако тут случилось неожиданное: зазвучал металлический клавесин. Жизнеубивающий звук разносился по коридорам. Это могучий океан бездонной смерти. Ворончук застучал зубами, Боже, как же не вовремя! Почему нельзя было поставить музыку хоть немного, но попозже? Я крепко сжал товарища в своих объятиях, потому что у него начались конвульсии. По щекам Ворончука потекли слёзы, а глаза наполнились отчаянием. Какой он чувствительный! Ворончук страдал, как перед инфарктом. «Тише, парень, тише», – успокаивал я его. Но Ворончук не слышал, он погрузился в своё страдание. Я начал шептать ему те смешные истории, которыми он меня пичкал и которые вызывали нескончаемый гогот, – Ворончук не слышал. Друг обезумел настолько, что потерял связь с реальностью. Какой бункер, какие роботы, какие пленники?! Есть мозг, что вот-вот лопнет, растечётся в черепной коробке, как свечное сало. Это смерть, ведь человек без мозга не человек. Он больше не может ничего ЗНАТЬ. Способность к определению, хранению и передаче знаний делает нас людьми. Или человеки делают ошибки? В чём особенность, отличие людей от иных тварей, одушевлённых и неодушевлённых?!

Ворончук пихался и брыкался, я закрыл ему рот, потому что он вот-вот мог и заорать. Моего друга лихорадило, и тут он внезапно укусил меня. Палец заныл, я опустил его рот, и тогда Ворончук заорал что есть мочи. Чёрт, он всё завалил! Сейчас прибегут роботы и накажут нас. Нам надо скрыться, я трясу Ворончука, дабы он очухался и побежал за мной.

Металлический клавесин… Всё играет и играет себе – циничная штука! А тут человек почти мёртвый, а ей плевать. Конечно, завели шарманку, да та и фурычит: она машина, без мозгов. Мой приятель не реагировал: он стонал нечленораздельно. Вдруг он вскочил и побежал в сторону приёмника. Я удивился, как Ворончук планировал повредить радиоточку, он же банально не достанет! Но он меня поразил. Ворончук подпрыгнул как баскетболист и вонзил отвёртку в ненавистный приёмник! Ничего себе, да он как баскетболист какой-то! Диво! Я вот рассказываю и даже не знаю, как объяснить его прыжок и такое попаданье отвёртки в радио. Наверное, это результат нервного напряжения, которое испытал Ворончук ранее. Я знаю, что подобного рода истории случались в Великую Отечественную, когда желторотый юнец мог самым простецким, но кондовым топором порубить отряд фрицев в касках и со шмайсерами. Мой товарищ – такой же герой, я знаю это, пускай свидетелем его подвига был лишь я один, но везде скажу, что Ворончук – борец с человеконенавистнической идеологией, загонявшей людей в бункер и включающей им вопли металлического клавесина.

К сожалению, приёмник, кажется, несильно пострадал от удара отвёрткой – он всё продолжал наигрывать жуткую мелодию, Ворончук же свалился на пол после прыжка, причём с таким грохотом, будто он не человек, а мешок с гвоздями. Я схватился за голову: всё было настолько громко, что роботы-солдаты точно должны сбежаться на шум. И я оказался прав. На горизонте показалось то ли трое, то ли четверо механических ублюдков. Чёрт! Ворончуку не скрыться от них, а если он вступит с ними в поединок, то не выйдет победителем. Так, может, его оттащить куда-то, скрыть? Не вариант, мой товарищ слишком тяжёлый – не потяну его, а если мне вступить в драку с роботами, то меня вообще ухлопают. Что делать, что делать? Я спрятался за случайными контейнерами. А эти дуболомы уже рядом с Ворончуком, ну а он что? Боится ли он? Мой друг орёт дурмином и катается по кафелю, да что с ним стало? Куда пропал озорник и знаток всякоразных анекдотов? Нет его – есть лишь сгусток мяса и костей, что ведёт себя ближе к одичавшей скотине. Ревущий, издёрганный организм, животное… Боже, я так давно не рыдал! Вот он катается по полу, роботы пытаются его повязать, Ворончук отбивается не слишком успешно… Он связан! Хорошо, что меня за этими проклятыми контейнерами не обнаружили, а то бы также был бы арестован. Ворончука уводят по коридору неизвестно куда, он кричит, радио тоже заливается, только своеобразным смехом висельника: «Вы умираете в первый раз? Хах, молодёжь. Я умирал уже раз пять, до меня всем расти и расти. Может, послушаете мою депрессивную музыку и попробуете в первый раз лишиться жизни? Попробуйте, это весело. В первый раз больно, неприятно, но дальше будет сплошное удовольствие, даже нервяка не будет! Прям всем советую воспользоваться опцией „N умираний"!» Странные слова, не правда ли? Я не знаю, чему N равно, кстати, от каких параметров зависит, есть ли функциональные зависимости, минимумы и максимумы. Сколько в среднем умираний может перетерпеть человек?

Я не знаю, сколько прошло времени после ареста Ворончука, я не считал. Я удивляюсь, как меня не заподозрили в организации нападения на радиоточку: то ли я так тщательно скрыл своё участие, то ли роботы не смогли провести расследование, то ли они давно всё знают, но пока держат меня на свободе. Я стараюсь не думать ни о чём; думать опасно, поскольку мысль приводит к преступлению, не хочу закончить как мой бывший товарищ. Я всегда следовал расписанию, вставал чётко по будильнику, быстро ел и шёл на работу. Лишь бы меня не связывали с Ворончуком. Интересно, а как он? Его долго били, пытали? Его убили, а тело кремировали? Не хочу думать, иначе совершу преступление. Что касается войны с клавесином, то да, битва, крупная и в чём-то решающая, проиграна, однако я буду продолжать вести боевые действия до самой своей смерти, при этом пока будет тихая, спокойная фаза; до горячей надо расти и расти. А пока просто затыкаю уши и пытаюсь не обращать внимания на эту ужасную музыку.

Я график соблюдал неукоснительно, и Ворончук начал выветриваться из памяти: я не помнил его анекдотов, его улыбки и хохота, вернее, это уже казалось чем-то далёким, будто не существовало, я даже забыл, как именно мой бывший приятель смог заскочить и попытаться раскурочить радио. Больше друзей у меня не было – я снова один, и никто мне не нужен. Ворончука не заменить, кто бы как ни старался. Надо перестать думать: только еда, только работа…

Однако судьба снова свела меня с Ворончуком, причём не самым лучшим и приятным образом. Я не знаю, говорил или нет, но мы, узники бункера, спим по несколько человек в комнате. У нас где-то по пять-шесть коек обычно расположено. В моей комнате было пять кроватей, но одна из них освободилась. Я не знаю, куда делся сокамерник, но койка опустела и долго оставалась такой, но однажды на ней оказался новый пациент. Ну как новый – хорошо забытый старый. Роботы-солдаты притащили некое размякшее тело, которое я сначала вообще не узнал. Весь белый и неживой, человек был бывшим моим товарищем. Роботы бросили его, как мешок картошки, на кровать, последняя покорно скрипнула под весом Ворончука. Киборги вышли из палаты, оставив нас одних. Трём другим сожителям было плевать на нового соседа, но мне – как раз нет. Друг молчал и не шевелился. Я тихонько подошёл и потряс его – не среагировал. Потряс сильнее и прошептал: «Ворончук!» Белая масса зашевелилась и медленно, неохотно повернулась ко мне. То, что я увидел, ужаснуло меня: да, это было лицо Ворончука, всё те же черты, в нём всё было не то, ДРУГОЕ. Рот перекосило улыбкой, как при инсульте, а глаза… Как страшны были его глаза! Чёрные и пустые, они не отражали хоть какой-то мысли, мыслишки. Просто две точки упирались в третью, неизвестную. Я не знаю, что ещё конкретное можно указать про глаза Ворончука – закончу на том, что они вызывали испуг, я не желаю никому видеть подобного. Я смотрел на Ворончука как на обитателя вольера: вроде мирный и травоядный, но пускай лучше будет за прутьями клетки. Я знаю, что и соседи сторонились такого Ворончука, они так озирались на него, будто он вернулся из хосписа.

Я знаю, что весь я был разъеден сомнениями. Я не знаю, КТО чужой новый Ворончук. Он точно не был прежним, и в голове рождались догадки одна хуже другой. Я пытался их отгонять, и даже получалось, но вот ночью всё снова возвращалось, потому что мой бывший друг НЕ СПАЛ, а если и спал, то с открытыми глазами – настороженно. Но ладно бы настороженно, я бы понял и даже простил. Но, учитывая сомнительность взгляда Ворончука, та настороженность сменялась тревогой, когда просто странное называется очень странным. Мой мозг пытался сопоставить все данные и понять, что Ворончука обработали роботы, лишили его чувств и эмоций и сделали из него биоэнергетическое записывающее устройство! Да-да, звучит дико, но зато всё объясняет: и почему глаза вечно вытаращены, почему ухмылка до ушей, почему молчит и ни на что из раздражителей не реагирует. Я редко остаюсь в палате наедине с остатками Ворончука: слишком велика опасность быть выслеженным, записанным. А ночью я просто стараюсь о нём не думать; иначе бессонные часы мне обеспечены. Отворачиваюсь к стенке и всё – Ворончука нет, нет и его остекленевшего взгляда.

А он всё записывает: от наших образов до наших разговоров – совершенное орудие контроля. Я знаю, что со временем мне станет всё равно на Ворончука – разговоры не веду и не поддерживаю. А так изо дня в день лежит или сидит мой бывший приятель и улыбается в пустоту.

Ноябрь – декабрь 2021 года