Читать книгу Космическая ночь - Антон Шевченко (Аншеф) - Страница 8

Невыразительная тишина. Правильная геометрия улиц и домов, до тошноты правильная. И никого нет, ни души – наверное, все жители работают в промзоне, день как-никак. А что день? Он дуреющий, от него ноги что колоды – разве в такой час можно вообще гулять и променадничать? Но Евгений так и делал, несмотря на неприемлемые для пеших переходов условия. Евгению вообще всё равно, что стоять, что ходить – всё лишено смысла. Возможно, даже в самом Евгении нет смысла: что он вообще сделал? Изменил ли что-то, повлиял на кого-то? Да его вообще нечем и запомнить! Один раз собрал сборник стихотворений, отнёс в издательство, там с него последнюю рубашку сняли, но стихи опубликовать позволили. Когда книжица увидела белый свет, то она на несколько недель взбудоражила чопорную общественность и разделила её надвое: одни в стихах видели пикантность и своеобразие, вторые – графоманию и пошлятину. К первым относилась молодёжь, в особенности «культурные девочки»», что дальше Есенина и Бродского в русскую поэзию и не заглядывали, ко вторым – люди средних лет и старше, особенно те, кто претендовал на лавры академиков и классиков от мира словесности.

Эти конкуренты по писательскому цеху размазывали растрёпанный сборник, клеймили последними словами автора, ну и сказали, что поэта нет – они прокляли Евгения! Чёртовы недруги, одни их слова смогли убить волю к жизни. Но все чертыхания закончились через месяц: Евгения забыл даже самый яростный недруг. Слишком много иных забот, отличных от дебютирующего поэта, гвоздили в общественных головах. Кратковременная слава Евгения закончилась, а больше одного этого сборника написать он не смог: поэт был в кризисе.

Ничто Евгению не было милым, всякое живое и неживое создание виделось только с мрачной стороны и не вызывало доверия. Юноша трясся дело-недело от собственной неуверенности! Одинокий и непонимаемый, он медленно сползал на городское дно, нехотя шёл в неудачники. Евгений был неспособен в одиночку справляться с трудностями – ему нужен друг и советник, кто встанет рядом и руку даст. И вот человек нашёлся. Он был женственен, красив и загадочен – она. Она – это пуля в сердце, горящее небо, сапсан, лисица. У Евгений отсыхал язык и отнималась рука, когда надо было сказать или показать нечто льстивое, комплиментообразное. Она была слишком великолепна для Евгения, он даже сомневался, насколько он достоин встречи с ней. Почему Она должна была оказаться на его пути? Как и когда они вообще познакомились?

Евгений дремал на скамейке, кажется, это было в парке: перед закрытыми глазами маячило зелёное марево, золотистые струны пели плаксивые гимны, а где-то вишнёвые губы лобзали мужественные уста. Кажется, поэт читал Рембо, а может, Малларме[12], кого-то из французов, заморился от чтения и жары и заснул. Не было такого явления, что могло бы нарушить его состояние, да и сны были очень приятны: красавец-павлин посреди января, спящие пастушки, чьи кудри выбивались из-под цветочных шапок, величавые черепахи, пересекающие океан в поисках нового дома… Вдруг его начали легонько тормошить – картинки сновидений затряслись и поблекли. Евгений с неохотой и неприязнью разлепил свои глаза и уставил их на девушку. Она сразу же поразила юношу электромагнитными волнами своей привлекательности.

– Простите, не хотела вас будить, но вы книгу на асфальт выронили. Вот, держите.

– Благодарю.

– Да не супьтесь вы так, извините.

– Не извиняйтесь. Спасибо, что подобрали книгу.

– Это же поэзия?

– Да, французская.

– О, язык любви! Всегда мечтала выучить его, правда, всегда отпугивали две вещи: написание и произношение.

– Сам по себе французский я не стал бы учить. Немецкий благороднее в своём стиле и звучании.

– Зато из немцев поэты ужасные: как умер Гейне, так и умерла в Германии поэзия.

– А Рильке?

– Это только модернистская помесь – копия Новалиса и Гёльдерлина.

– А Гейм? А Тракль? А Целан?

– Вообще не слышала о них.

– Многое потеряли. Меня Евгением, кстати, зовут.

– Ой, какое чудесное имя! Всё такое лирическое в нём. Сами тоже стихи пишете?

– Да, начинающий автор. Выпустил вон сборник лирический – на этом пока и успокоился, хех.

– Здорово! Мечтала всегда с подобным человеком познакомиться. А сейчас сильно заняты? Будете дальше дремать в обнимку с книжкой?

– Да нет, наверное. Вон разговором уж и пробудился. Можем в ближайшее кафе сходить, если удобно в данный момент.

– Нормально, согласна посидеть за столиком и попить кофе.

Так Евгений и незнакомка очутились в кафе. Кофе был горький, выпечка – сухой, а разговор вообще не запомнился: смех, ужимки, гримасы, закатанные глаза, серьёзные мины. ОНА была слишком нездешней, слишком неземной, что импонировало Евгению. Засматриваясь девушкой, поэт видел перед собой роман Брюсова «Огненный ангел»[13]: ОНА – Рената, он – Рупрехт. ОНА знала множество вещей, и объём познаний казался Евгению демоническим, да и сам образ ЕЁ был окутан непроизносимой вслух мистикой. В девушке томилась энергия, которую нельзя было подчинить, направить на дело, – ОНА существовала как природное явление, что можно либо принять, либо безрезультатно заставить Волгу течь в Аральское море. Евгений дрожал, и зубы его тихо поклацывали по чашке, а ОНА довольно смотрела на поэта. ОНА обожала восхищение. Расправившись с надоевшими булками, они вышли на улицу, обменялись контактами и обещали встретиться снова.

Евгений был уже в кандалах. Он громыхал ими по городу, а взгляд по-рабьи туманился. Ослепший поэт не замечал фонтанов, клёнов или собак. Евгений скорее завалился домой, схватил ближайшую салфетку и начал лихорадочно набрасывать ЕЁ портрет. Поэт смотрел на смазанное изображение, а изображение – на него: Евгений поцеловал салфетку, и губы его стали тёмно-синими, как море в ненастье. В тот же день появилось стихотворение о призраке в парке, который вдохновляет на дальнейшую жизнь, лишь бы он почаще оказывался рядом с лирическим героем. Вот она, магия Лефортовского парка!

Евгений не мог заснуть: он всё ворочался и ворочался. На часах было одиннадцать вечера, а вставать надо в шесть утра – парень точно не выспится! Евгений прямо сейчас позвонил бы или написал ЕЙ, но пока он слишком мало знал ЕЁ, он не дорос до ночных переписок и разговоров. Вот если бы прошло некоторое время и ОНА бы с ним часто хотела разговаривать, то это иное дело, а сейчас – ну просто невежливо… Зазвонил телефон.

– Алло, Женя, это ты? Спишь?

– Нет, не сплю. Как раз думал о тебе.

– О-о, как мило! А что именно думал?

– Ничего предосудительного, всё в рамках приличий. Представлял, как ты проходишь мимо меня и я жадно впитываю в себя аромат твоих духов.

– Ну неплохо, ахах. Слушай, а давай завтра встретимся?

– Давай, в пять удобно?

– Да, вполне. До завтра.

– До завтра.

Евгений положил телефон на тумбочку. Дыхание его участилось, он почти закричал от радости. Поэт коснулся своего лба – он был очень мокрым. Евгений пошёл в ванную и долго стоял под холодным душем.

Снова Лефортовский парк. Екатерининский дворец уставился на Евгения десятками окон. Этот огромный прямоугольный паук пленён военными, поэтому, как ни тянула к себе поэта глыба классицизма, юноша не мог с ней встретиться лицом к лицу. «Наверное, здесь был тучный Кваренги, судя по внешнему виду дворца, – подумал Евгений. – Всё такое петербургское, немосковское». Он в полузабытьи ходил вокруг здания и ждал ЕЁ. Скоро пять. Поэту хотелось грызть ногти, но нельзя: некрасиво, окружающие не оценят. «Как я помню из курса истории, на месте Екатерининского был Анненгоф. Мерзкая герцогиня Курляндская наверняка в нём сношалась с Бироном, Минихом или Остерманом».