Читать книгу Стать дельфином - Арьен Новак - Страница 4

Глава 3

Оглавление

Арман в детстве представляла собой довольно забавное зрелище. Когда ей было пять лет, ее сравнивали с колобком. В тринадцать же она поражала окружающих своим узким и тощим телом и какими-то невозможно длинными ногами одинаково спичкообразными на всем их протяжении, за исключением острых выпуклостей в области коленок. Эти выпуклости были предметом не только всеобщих насмешек, но и ее особых страданий – все без исключения штаны были просто обречены на образование «вентиляционных отверстий» в области этих несуразно больших суставов. Поэтому ее прозвище «масластая» было более, чем оправданным и даже уже не обидным.

Ни в глубоком детстве, ни в расцвете подросткового периода и вступления в юность никому в голову даже не могла прийти мысль о том, что вот это неуклюжее, несуразное, спотыкающееся о собственные ноги существо таит в себе «громадный потенциал» и глубоко скрытую и ждущую своего часа Красоту. Нет, никто не спорил: Арман была умницей, борцом за справедливость, щедро сочувствующим и преданным товарищем. Но далеко не красавицей. И даже не смазливой мордашкой. У всех, кто ее наблюдал в период самого крутого пубертата, а именно с двенадцати до шестнадцати лет, возникало лишь одно сравнение – с только что родившимся жеребенком. Который еще не обсох, еле стоит на своих тощих масластых ножках, шатаясь отчаянно, как подвыпивший моряк при выходе из бара, беспорядочно мотает головой из стороны в сторону в поисках материнского спасительного соска с вкуснейшим в мире молозивом. Да, именно это приходило на ум всем с более или менее развитым воображением при лицезрении Арман. Никто почему-то не замечал ее больших зеленовато-карих миндалевидных глаз с поволокой – всех потрясали ее несуразные ноги.

Арман доверяла миру с самого детства. Бесспорно, это была генетика. Доверчивостью и безграничной верой в человеческую Порядочность и Доброту отличались оба ее родителя. Хотя, мама, надо отдать должное, с возрастом все-таки приобрела определенную долю осторожности и некоторого цинизма. Что до ее отца, он был безнадежен. Его обманывали часто, регулярно и на пустом месте, а он каждый раз, приходя домой и, делясь с семьей очередной историей про собственный обман, сокрушался и удивлялся «Как человек (обманувший его) может быть таким непорядочным?!». И все домочадцы согласно кивали головами «Да, безобразие, как низко пал мир!».

«Доверие и ответственность» были ключевыми императивами. И Арман с большим чувством ответственности занималась воспитанием своего младшего брата. Родители работали с утра до ночи: отец всю жизнь был инженером по безопасности на угольной шахте, поднимаясь по ступеням карьерной лестницы медленно, но верно – с шести утра до десяти вечера, каждый день, часто включая выходные. Мать была врачом, и знавшие ее люди все без исключения утверждали, что она «врач от Бога». Это не приносило больших денег, и, более того, постоянно лишало семью ее присутствия. Ей звонили в три часа ночи, она безропотно собиралась и ехала спасать очередного жильца планеты Земля. Часто за ней присылали летный транспорт – кукурузник или турбовинтовой самолетик медицинской авиации, и она летела за тысячу километров в какой-нибудь глухой аул к внезапно ухудшившемуся чабану или его ребенку, чтобы поставить диагноз и привезти его с собой в супероснащенную клинику областного центра. Она часто брала с собой нейрохирурга – тоже Хирурга от Бога, которому доверяла абсолютно, и часто говаривала, что он может оперировать с закрытыми глазами – что было почти правдой. И часто этот Хирург от Бога начинал оперировать прямо на борту хлипкого винтокрыла. Когда самолет приземлялся в городском аэропорту, операция была уже закончена, больной отходил от наркоза, а Хирург от Бога маленькими глотками попивал коньяк из стальной фляжки, которую всегда носил с собой. С возрастом он стал пить чаще и больше, и в «операциях спасения» теперь с ними всегда была старая опытная медсестра, которая одна лишь имела право прикрикнуть на Хирурга от Бога и поправить ему очки на вспотевшем носу.

Да, – вот поэтому Арман приходилось заниматься воспитанием брата, который, будучи на четыре годе младше нее, был глубоким интровертом и молчуном. Лет до двенадцати он обожал только две вещи на свете: молоко и клеящиеся конструкторы самолетов. Его комната пропахла едким запахом клея для пластика, который обитал там и после того, как это увлечение само собой затухло, и еще в течение двух лет после того, как брат, повзрослев и окончив школу, уехал учиться в Университет. А в холодильнике всегда было несколько литровых бутылок молока. Если количество бутылок уменьшалось ниже критического уровня, каковым были два литра, в семье билась тревога, и незанятый член семьи мчался в ближайший магазин за пополнением запасов. Догадайтесь, кем был этот самый незанятый член семьи… как правило.

Жизнь Арман, к счастью, проистекала не только в областном центре, дворе и школах (общеобразовательной и музыкальной). У нее была еще замечательная отдушина – Аул. Под Аулом подразумевалась любая негородская местность, будь то совхоз, населяемый многочисленными и разнообразными ближними и дальними родственниками ее родителей, или санаторий, расположенный в голой степи или в предгорьях где-нибудь в двухстах-тысяче километрах от областного центра, где на весь летний сезон нанималась на должность Главного Врача ее мать. И самым восхитительным моментом в ее скромной жизни (не считая просмотра какого-нибудь индийского фильма или французской комедии) был тот, когда она впихивалась в старенький и разбитый автомобиль одного из родственников, великодушно согласившегося перевезти семейство в Аул на ближайшие полтора-два месяца жаркого и знойного лета. Там, где жила Арман все свое детство и юность, лето было жарким и знойным всегда, и сознательные родители старались вывезти своих чад за город. А поскольку дачи у семьи Арман не было, равно как и автомобиля, то подготовка к операции под кодовым названием «Летний переезд в Аул» начиналась за несколько месяцев до наступления лета: родители обзванивали родственников, друзей, приятелей и просто знакомых с главной целью – зарезервировать автомобиль и водителя для вышеозначенной операции.

Да, Аул был ее самыми первыми жизненными Университетами. В городе она взрослела интеллектуально – школы, умения, в большей степени умозрительные знания, и весьма ограниченные навыки. Аул же учил ее настоящему общению, развивал эмоциональную сторону натуры и даже прививал духовность. Не говоря уже об искусстве дойки и сбивания масла в высокой деревянной ступе. В Ауле Арман впервые увидела, что есть Смерть и оценила ее изощренный цинизм – когда резали барана для угощения гостей среди которых была и она сама.

Именно в Ауле она впервые уловила заинтересованные взгляды украдкой в ее сторону местных и неместных мальчишек. В Ауле она входила в реку или озеро пухлощекой и колобкообразной смешной девчонкой, год за годом, лето за летом, незаметно вырастая из детских панталончиков и полу-мальчишеских труселей, примеряя настоящий девчачий купальный костюм, привезенный мамой из очередной командировки, на плоское тело без каких-либо признаков грудных выпуклостей. И вдруг, в какое-то мгновение, в очередное лето прошлогодний купальный костюм стал ей тесным. А на грудной клетке четко обозначились два восхитительных полушария, небольших, но уже ощутимо сотрясавшихся при ходьбе. Пришлось срочно искать новый купальник. И когда она одела его и посмотрела на себя в зеркало, то единственным дефектом, установленным в результате тщательного самосозерцания, были все те же не меняющиеся тонкие масластые ноги. С чем она с тяжелым вздохом смирилась.

Аул давал ощущение подлинной жизни во всем ее разнообразии и роскошестве. Первый поцелуй случился тоже в Ауле, кто бы сомневался. Но не тендерные отношения были тем, что так манило Арман в Аул. Ее настоящей страстью были две вещи: созерцание роскошного ночного неба, лежа на траве в степи в новолуние, и плавание.

Где можно плавать в Степи, скажите вы мне? Есть несколько озер, мелких и несерьезных. Есть, правда, пара действительно больших и глубоких рек. Но, во-первых, до них еще нужно доехать. А во-вторых, они же не соленые и пахнут не так, как пахнет Море. И все время куда-то стремительно текут. Да, единственный недостаток Степи – отсутствии настоящего Моря.

И это было тайной душевной болью Арман, которая в самом раннем детстве успела вкусить соблазн настоящего морского ветра, оставляющего мельчайшие частицы соли на губах, обжигающе-палящие ласки солнца, дарящие изумительный шоколадно-бронзовый загар на пухлых щеках и попках. Родители, следуя своему инстинкту «оздоровить ребенка, во что бы то ни стало» героически экономили на своей одежде, духах, коньяках и автомобилях, но каждый год в течение шести лет после рождения Арман копили деньги для двухмесячного отпуска на берегу Моря. Это было оправданно – Арман в двухлетнем возрасте поразила какая-то стойкая и трудноизлечимая пневмония. Мама, выслушав внимательно заключение коллеги-педиатра в отношение возможных вариантов развития заболевания «пневмосклероз!!!», – покрылась холодным потом и, придя домой, объявила мужу, что «Все, отныне никаких дач и автомобилей (вынашиваемых в ту пору семейных планов). Все средства – на оздоровление ребенка!». Папа проявил сознательность и, скрепя сердце, смирился.

Поэтому Арман повезло так крупно, как не везло большинству ее ровесников – каждый год ее вывозили «на во́ды».

И потому она рано узнала, как овевает морской ветерок лицо, когда ты стоишь на носу прогулочного катера, просунув голову между деревянными ограждениями. В ее детской памяти слой за слоем откладывались солнечные блики на море; тела родителей, задремавших в обнимку на циновке – загорелая, как какао бобы, мама и никогда не загоравший папа с белоснежной кожей, покрывающейся под воздействием ультрафиолета немыслимым количеством канапушек и красными пятнами ожогов; радужное разноцветье плетеной соломенной шляпы; складные пластиковые стаканчики на мраморном парапете местного фонтанчика над кавказским минеральным источником; пронзительные крики лотошниц, разносящих по пляжу горячую, умопомрачительно вкусно пахнущую посоленную кукурузу в початках; солоновато-сладкий запах кожи после купания и загорания; скользкую прохладу погибших медуз, выброшенных штормом на пляж; дырка, проделанная маленьким крабом в резиновой купальной шапочке при попытке обрести свободу; разбитая вдребезги коленка (кажется, правая, да, до сих пор шрам остался) как результат крайнего способа самоутверждения: во время одного из неизбежных приступов ранне-возрастного негативизма, Арман положила резиновый круг для купания на землю, сама встала в центр и пошла; сочный переспелый помидор на указательном пальце после того, как Арман, проигнорировав предупредительные возгласы мамы, засунула-таки свой указательный пальчик в цветок шиповника, чтобы расправить его и понюхать самую сердцевину – там, где щекочутся нежные тычинки, – и была за это наказана ужаленьем разъяренной столь грубым вторжением в свою вотчину красивой пчелы с ярко-полосатым брюшком; ароматы местного дендрария: магнолия, жасмин, кипарис, самшит; острый свеже-кислый запах крапивы и лопуха вдоль тропинки от летнего домика, который снимала их семья, до пляжа; огромные белоснежные лайнеры на пристани и будоражащие крики чаек, кружащиеся гигантскими белыми конфетти над водой, людьми, камнями и скамейками на набережной. Все это нельзя перечислять никак иначе, чем одним предложением, и память Арман могла бы продолжать до бесконечности этот удивительный аудио-видео-ольфакторо-тактильный ряд воспоминаний, ассоциаций и видений. Она была очень счастливым человеком, потому что обладала бесценным сокровищем – Памятью Детства на Море.

Стать дельфином

Подняться наверх