Читать книгу Поцелуй из преисподней - Артём Александрович Смоляков - Страница 3

Прошла ночь, или, возможно, вечность. Для Макса время перестало быть линейным и превратилось в густую, вязкую массу. Он не спал. Он просто стоял, сидел или лежал в полной прострации, прислушиваясь к тишине внутри себя.

Та пустота, которую она в него вселила, не была просто отсутствием чувств. Она была живой, дышащей субстанцией, холодным огнём, пожирающим остатки его прежнего «я». Макс чувствовал, как его воспоминания, привязанности и страхи медленно покрываются инеем, становятся хрупкими, как старые фотографии, и рассыпаются при малейшей попытке к ним прикоснуться.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. Тот, кто смотрел на него из-за пыльного стекла, был и им, и не им. Черты лица заострились, кожа натянулась на скулах, приобретая болезненную, почти прозрачную белизну. Но главное – глаза. В них не осталось ни намёка на привычную ярость или тоску. Только плоская, отражённая поверхность, как у полированного обсидиана.

Он попытался вызвать в себе хоть что-то – отвращение к тому, что произошло с Андреем, страх перед будущим. Но из глубины поднималась лишь одна волна – леденящего, абсолютного безразличия.

С улицы доносились приглушённые звуки. Работали дворники, смывая с асфальта то, что осталось от вчерашней трагедии. Говорили соседи – взволнованные, торопливые голоса. Он слышал слово «несчастный случай», «поскользнулся», «выпал из окна». Мир спешил найти логичное, удобное объяснение. Мир не видел трещин на его стекле. Не чувствовал запаха озона и пепла.

Он повернулся и пошёл на кухню. Движения его были плавными, лишёнными прежней угловатой неуклюжести. Он открыл холодильник. Внутри пахло одиночеством и залежавшейся едой. Он взял пачку молока, собираясь налить в стакан. Но едва пальцы сомкнулись на картонной упаковке, он почувствовал странное движение внутри. Жидкость загустела, свернулась, превратившись в комки жёлто-белой массы, издающей сладковато-кислый запах разложения. Он отшвырнул пачку. Она ударилась о стену, и по обоям медленно поползли грязные, творожистые потоки.

Он не удивился. Лишь наблюдал, как капли стекают на пол, с интересом биолога, изучающего новый штамм бактерий. Он потянулся к крану с водой. Включил. Вода хлынула ржавой, мутной струёй, с запахом болота и металла. Он поднёс ладони под струю. Вода была ледяной, но холод её не обжигал, а был приятен, родственен тому, что пульсировал у него в виске.

Он понимал. Это был не сон и не безумие. Это была новая реальность. Реальность, в которой он стал проводником, точкой входа для чего-то иного. И это иное начало медленно, но верно отравлять пространство вокруг него, вплетая его квартиру, его вещи, саму материю в свою ледяную, гниющую симфонию.

День тянулся бесконечно долго. Солнечный свет, проникавший сквозь треснувшее стекло, казался блёклым и болезненным. Пылинки танцевали в его лучах, создавая печальный, почти траурный узор. Макс сел в кресло, из которого открывался вид на злополучное окно. Он не думал – он просто существовал и ждал.

Ожидание было иным, не таким, как вчера. Оно не было наполнено нервным напряжением – оно было тяжёлым, словно свинцовый плащ. Он знал, что она вернётся. Это знание было частью его существа, изменённого её присутствием.

И вот она пришла. На этот раз не из тени – она просочилась в комнату вместе с вечерними сумерками. Воздух застыл, став вязким, как мёд. Запах озона усилился, смешиваясь с новыми нотами – запахом влажной земли из свежевыкопанной могилы и сладковатой вонью гниющей плоти.

Она материализовалась перед ним, не делая ни шага. Её фигура казалась более отчётливой, почти материальной. Джинсы облегали бёдра, как вторая кожа, а на чёрной майке проступили тёмные, будто кровяные, разводы. Волосы были влажными, как будто она только что вышла из тумана.

– Скучал? – её голос был тише, но проникал глубже, прямо в костный мозг.

Макс медленно поднял на неё взгляд, но не ответил. Ответ был не нужен.

– Я вижу, ты освоился, – её акульи глаза скользнули по скисшему молоку на стене и ржавой воде в раковине. В них плескалось нечто отдалённо напоминающее удовольствие. – Мир гниёт изнутри. Ты – катализатор. Ускоритель распада.

Она подошла к нему и опустилась на корточки перед креслом. Её лицо оказалось в сантиметрах от его. Холодное дыхание обжигало кожу.

– Но этого мало. Гниение – это лишь прелюдия. Нам нужен хаос. Настоящий. Яркий.

Она протянула руку и коснулась пальцами его левого виска, рядом с ледяным пятном. Боль, острая и пронзительная, как удар раскалённой иглой, пронзила его череп. Он не вскрикнул, лишь стиснул зубы, и мир перед глазами поплыл, закрутившись в вихре спиралей и теней.

В его сознании вспыхнули образы. Не его воспоминания. Чужие. Он увидел женщину – соседку сверху, одинокую учительницу музыки. Увидел её тихую жизнь, её страхи перед звонками из банка, её тайные слёзы над старыми письмами. Увидел её тихую, угасающую ненависть к шуму за стеной.

– Она, – прошептала Она, и её голос слился с видениями. – Её тихая злоба. Такая… сочная. Подавленная годами. Она идеальна.

Боль в виске сменилась новым ощущением – давлением. Казалось, в его голову вставляют раскалённый ключ и поворачивают, открывая какую-то потайную дверь. Он почувствовал, как его собственная, холодная пустота сливается с той, чужой, тлеющей ненавистью. Он стал её проводником. Фитилём, поднесённым к пороху.

– Отпусти, – снова прозвучал её приказ, но на этот раз это была констатация неизбежного.

Макс не сопротивлялся. Он позволил этой чужой, тёмной энергии хлынуть через него. Это было похоже на то, как если бы всё его тело стало гигантским нервным окончанием, подключённым к источнику чистого, концентрированного мрака.

В квартире погас свет. Но тьма была не абсолютной. Стены начали слабо светиться фосфоресцирующим, болотным светом. По ним зазмеились тени, принимая причудливые, изломанные формы. Из динамика старого музыкального центра, давно отключённого от сети, донёсся хриплый, надтреснутый звук – несколько нот из давно забытого романса, сыгранных на расстроенном пианино.

А потом с верхнего этажа донёсся звук. Не крик. Не падение. Сначала – нарастающий, истеричный смех. Женский, пронзительный, полный такого надрывного, запредельного отчаяния, что кровь стыла в жилах. Смех перешёл в рёв, в дикие вопли, в грохот падающей мебели, в звон бьющегося стекла.

Макс сидел в кресле и смотрел в пустоту. Он чувствовал каждую эмоцию, вырывавшуюся на свободу там, наверху. Чувствовал, как ломается человеческая психика, как рушится хрупкая плотина сдерживаемых годами эмоций. Это было отвратительно. И прекрасно. Как красивая, сложная катастрофа.

Шум наверху достиг апогея и так же внезапно оборвался. Наступила тишина, более зловещая, чем любой звук.

Она всё так же сидела перед ним на корточках. На её лице играла слабая, довольная улыбка.

– Слышишь? – прошептала она. – Это музыка. Музыка распада. И ты – её дирижёр.

Она поднялась. Её фигура снова начала терять чёткость, расплываясь в сумеречном воздухе.

– Скоро они все услышат нашу симфонию, – произнесла она своим последним шёпотом. – Весь этот дом, весь этот город. Они будут сходить с ума, гнить заживо, разрывать друг друга на части. И всё благодаря тебе.

С этими словами она исчезла, оставив после себя лишь запах – смесь озона, разложения и чужих психических ран.

Макс медленно поднялся с кресла и подошёл к окну. На улице зажглись фонари. Мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что за треснувшим стеклом стоит человек, из которого медленно сочится яд, способный уничтожить всё вокруг.

Он посмотрел на своё отражение в стекле. Его глаза по-прежнему были пусты, но теперь в этой пустоте читалась не просто отстранённость. В ней ощущалась холодная, нечеловеческая готовность.

Он прикоснулся к виску. Ледяное пятно пульсировало в такт его спокойному сердцу. Оно было его новой душой, его клеймом, его договором.

Сверху, сквозь перекрытия, донёсся приглушённый, одинокий стон. А затем – тихий, монотонный плач.

Вторая нота была сыграна. Симфония только начиналась.

Последовавшая за этим тишина была совершенно иной. Она не была пустотой – она была живой и насыщенной, с эхом недавно отзвучавшего безумия. Воздух в квартире стал тяжёлым, словно влажная шерсть, и каждый вдох требовал усилий, оставляя в лёгких сладковато-трупное послевкусие. Макс стоял, прислушиваясь к плачу, доносившемуся сверху.

Это был не просто звук – это была вибрация, пронизывающая перекрытия, струящаяся по стенам и проникающая в него через подошвы босых ног. Он ощущал отчаяние той женщины, её окончательное и бесповоротное крушение, словно её разум растекался тёплой, липкой лужей по потолку его комнаты.

Он медленно провёл ладонью по стене. Обои, ещё вчера просто пыльные, теперь были влажными на ощупь и отдавали сыростью подвала. Под пальцами он ощутил лёгкую пульсацию – будто по капиллярам дома теперь текла не вода, а что-то тёмное и вязкое. Он поднёс пальцы к лицу. Пахло плесенью и чем-то кислым, словно стена начала незаметно гнить изнутри.

Его взгляд упал на лужицу загустевшего молока на полу. Она не просто высохла – она ссохлась в жёлто-коричневую, покрытую плёнкой корку, из которой торчали чёрные, нитевидные прожилки, похожие на мицелий гриба. Он наклонился, разглядывая это. Внутри него не было отвращения. Был лишь холодный, научный интерес. Он ткнул в корку носком. Та с хрустом провалилась, и оттуда брызнула мутная, пахнущая брожением жидкость.

Он пошёл по квартире, и с каждым шагом открывались новые детали апокалипсиса в миниатюре. Деревянная дверца шкафа покрылась сетью мелких трещин, из которых сочилась липкая, смолистая субстанция. Книги на полках почернели корешками, а страницы слиплись, как после потопа. Воздух становился всё гуще, насыщаясь спорами невидимой гнили. Ему стало трудно дышать, но это удушье было приятным, родным, как возвращение в утробу, полную разложения.

Он подошёл к раковине. Вода из крана теперь текла ржаво-бурой жижей с вкраплениями чёрных хлопьев. Он сунул под струю руку. Жидкость была тёплой, почти горячей, и пахла старыми бинтами и гноем. Он оставил руку под потоком, наблюдая, как та окрашивает его кожу в болезненный, желтоватый оттенок. Холод внутри него вступал в симбиоз с внешним гниением, и это порождало странное, противоестественное спокойствие.

Сверху плач сменился монотонным, бессмысленным бормотанием. Слова нельзя было разобрать, но интонация была ясна – это был лепет абсолютно опустошённого, сломленного существа. Макс закрыл глаза, и в его сознании всплыли образы: учительница музыки, сидящая на полу среди обломков своей жизни, с разбитым лицом и пустым взглядом, её пальцы бессознательно ковыряют щель в полу, а вокруг неё клубятся тени, рождённые её собственным сумасшествием. Он видел это так отчётливо, как если бы находился в той комнате. Он был подключён. Он был частью этого.

Внезапно бормотание стихло, и в комнате воцарилась пугающая тишина. Но вскоре её нарушил новый звук – он доносился не сверху, а из-за стены, из соседней квартиры.

Сначала это был приглушённый спор между мужчиной и женщиной, их голоса звучали злобно и устало. Затем раздался звон разбитой посуды, резкий, пронзительный крик женщины и глухой удар.

Макс прислонился лбом к холодной, влажной стене. Он ощущал каждую эмоцию, которую переживали люди за этой перегородкой. Он чувствовал старую, как мир, семейную ненависть, раздражение, копившееся годами, и ярость, которую обычно гасили вином и телевизором. Теперь же эта ярость, словно бензин, пролитый на тлеющие угли его собственного холодного присутствия, вспыхнула ослепительным, разрушительным пожаром.

Он слышал всё. Слышал, как мужчина рычал что-то о деньгах и о бессмысленности всего. Слышал, как женщина захлёбывалась слезами и проклятиями. И новый удар – уже не по посуде, а по плоти. Тупой, мягкий звук. Затем – короткий, обрывающийся стон.

И снова тишина. Но ненадолго. Её нарушил тихий детский плач. Слабый, испуганный, доносящийся из-за той же стены.

Внутри Макса что-то дрогнуло. Не чувство – инстинкт. Осколок того, что когда-то было человечностью. Холодная пустота на мгновение колыхнулась, пытаясь вытолкнуть наружу что-то тёплое и жалостливое. Он почувствовал слабый, едва уловимый спазм в горле.

И в этот же миг в комнате сгустился холод. Тот самый, знакомый. Запах озона перебил вонь гниения. Тени в углу сомкнулись, и из них вышла Она.

Она не выглядела довольной. Её акульи глаза сузились, изучая его. Она подошла так близко, что её ледяное дыхание обожгло его кожу.

– Жалость? – её шёпот был похож на скрежет льда. – Ко мне? Или к тому пиздёнышу за стеной?

Макс не ответил. Он не мог. Детский плач буравил его мозг, находя крошечные, не затронутые холодом трещинки в его душе.

– Глупо, – она провела пальцем по его груди, и за этим движением оставался ледяной ожог. – Жалость – это роскошь. Привилегия тех, кто не подписывал договор. Ты отдал свою жизнь. Ты отдал всё. В тебе не осталось места для этого.

Её рука резко двинулась, и пальцы впились ему в висок, в то самое ледяное пятно. Боль была неописуемой – не физической, а метафизической. Он почувствовал, как последние островки тепла в нём выжигаются, замораживаются, превращаются в лёд. Детский плач стал тише, отдалился, словно кто-то убавил громкость. А затем и вовсе исчез, растворившись в нарастающем гуле пустоты в его собственной голове.

– Ты – проводник, – произнесла Она, наполняя его своим ледяным дыханием. – Ты – дверь. Не смей испытывать жалость. Твоя задача – чувствовать их боль, их ненависть, их страх. Пропускать их через себя и выпускать наружу. Превращать в музыку. Ты понял меня?

Макс с трудом кивнул. Его тело стало ещё холоднее, словно чужим. Пустота внутри сомкнулась, став абсолютной и монолитной.

Она отпустила его. На его виске, рядом с первым, теперь горело второе ледяное пятно.

– Хорошо, – в её голосе вновь прозвучала насмешка. – Теперь слушай. Слушай симфонию, которую ты помогаешь создавать.

С этими словами Она исчезла. Макс, обессиленный, опустился на колени на липкий, испачканный пол. Он сидел не двигаясь и вслушивался. Из-за стены больше не доносилось ни звука – ни плача, ни стонов. Была лишь абсолютная, зловещая тишина, которая говорила больше, чем любые крики.

Он поднял голову и посмотрел на свою руку. Кожа казалась полупрозрачной, а сквозь неё проступали синие, почти чёрные вены. Он был больше не человеком, а инструментом. Частью великого, ужасающего механизма по производству хаоса.

И где-то глубоко внутри, на дне ледяной пустоты, он ощутил первые ростки чего-то нового. Не жалости, не страха. А холодного, ненасытного голода. Голода по новой ноте в этой симфонии распада.