Читать книгу Поцелуй из преисподней - Артём Александрович Смоляков - Страница 4

Он не знал, сколько времени провёл на коленях, впитывая липкую влагу пола через ткань джинсов. Время словно спуталось, превратившись в густой сироп, где минуты растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения мучительного озарения. Ледяные пятна на висках пульсировали в унисон, как два чёрных сердца, вывернутых наружу. Их ритм был единственным, что оставалось постоянным в этом мире, медленно уплывающем из-под ног.

Голод.

Он не был физическим. Он был глубже. Ощущался не в желудке, а в каждой клетке, в самой структуре его нового, ледяного естества. Это была жажда не пищи, а распада. Жажда услышать новый аккорд в симфонии разрушения, который он помог извлечь.

Стук в дверь.

Он был негромким, робким, но в гробовой тишине квартиры прозвучал как выстрел. Макс медленно поднял голову. Его шея скрипела, словно ветка, покрытая льдом. Он не шевельнулся, не спросил «кто там?». Он просто уставился на входную дверь, чувствуя, как древесина двери становится для него прозрачной.

За дверью стоял ребёнок. Мальчик лет семи-восьми. Тот самый, чей плач он слышал сквозь стену. Макс видел его сквозь щели и слои краски – испуганное, бледное личико с огромными, полными слёз глазами. Мальчик держал в руках плюшевого мишку, трясущимися пальцами сжимая его потрепанную лапу.

– Папа… не просыпается… – прошептал мальчик за дверью, и его голосок, тонкий и разбитый, просочился в квартиру, словно струйка ледяной воды. – И мама… на полу… там кровь…

Макс чувствовал его страх. Он был острым, чистым, без примеси взрослой горечи. Как кристалл. И от этого он был ещё вкуснее. Холод внутри Макса шевельнулся, почувствовав лакомую добычу. Голод заурчал глубоко в его пустоте.

Он поднялся. Его суставы издавали глухой хруст. Он сделал шаг к двери. Пол под ногами был мягким, податливым, будто просевшим от влаги. С каждым его шагом из досок сочилась тёмная, пахнущая болотом жижа.

Он не открывал дверь сразу. Он прислонился к ней лбом. Дерево было ледяным и шершавым. Он чувствовал крошечное, трепещущее тепло за ней – живое, испуганное биение маленького сердца. Оно было таким хрупким. Таким лёгким, чтобы погасить его.

– Открой… пожалуйста… – всхлипнул мальчик.

Рука Макса словно сама потянулась к замку. Его длинные, бледные пальцы с синеватыми ногтями обхватили холодную металлическую ручку. Он повернул замок, и раздался тихий зловещий скрежет, словно в каком-то механизме перемалывали кости.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в образовавшуюся щель выглянуло испуганное лицо мальчика. Его широко раскрытые глаза уставились в темноту коридора, где в этом мраке виднелось бледное лицо Макса.

– Ты… сосед? – прошептал мальчик.

Макс не ответил. Он распахнул дверь шире, и тусклый свет из пыльного подъездного окна упал на него. Мальчик отшатнулся, прижимая к груди игрушку. Он увидел глаза Макса – пустые, словно два обсидиановых осколка. За спиной Макса он заметил влажные темные разводы на стенах и уловил запах – смесь озона, гниения и чего-то невыразимо чужого и страшного.

– Иди, – произнес Макс, и его голос прозвучал скрипуче, как ветер в сухих ветвях.

Но мальчик не мог пошевелиться. Ужас парализовал его. Слезы текли по его щекам, но он не издавал ни звука.

И тут тени в коридоре сгустились. Из-за спины Макса, из самой глубины квартиры, появилась Она. На этот раз она казалась более реальной, более плотной. Её черные джинсы сливались с мраком, а майка отливала маслянистым блеском. Её волосы были сухими и двигались сами по себе, словно щупальца.

Она не взглянула на мальчика. Её акульи глаза горели тусклым красным светом, как тлеющие угли.

– Ну что же, – прошептала Она, и её голос прозвучал прямо в сознании обоих – и Макса, и ребенка. – Новый инструмент для нашей симфонии. Чистый. Неиспорченный. Его страх… он превосходен.

Мальчик затрясся. Из его горла вырвался тонкий, застывший звук, похожий на писк мыши, попавшей в когти кошки.

– Покажи ему, – приказала Она Максу. – Покажи, что такое настоящий ужас. Возьми его страх. Сделай его своим.

Макс почувствовал, как ледяные пятна на его висках вспыхнули ослепительной, черной болью. Холод хлынул по его венам, концентрируясь в ладонях. Он протянул руку к мальчику. Не для удара. Просто протянул, раскрыв ладонь.

И мальчик увидел.

Он увидел не руку, а нечто иное. Вместо пальцев – бледные, извивающиеся щупальца холода. Вместо ладони – воронку из тьмы, вращающуюся с леденящим шепотом. Он увидел отражение своей собственной, перекошенной от ужаса физиономии в этой тьме, а за своей спиной – тени своих родителей, лежащих в неестественных позах в лужах крови.

Это был не гипноз, а проекция. Макс проникал в самые сокровенные страхи ребёнка, материализуя их перед его глазами.

Мальчик закричал, но его крик остался беззвучным. Он застрял у него в горле, превратившись в безмолвный, судорожный вопль. Его глаза закатились, налились кровью, а из носа и ушей потекла алая струйка. Он упал на пол подъезда, затрясшись в безмолвной агонии, сжимая в конвульсиях своего плюшевого мишку.

Макс стоял на пороге, наблюдая за происходящим. Он чувствовал, как чистый, кристальный страх ребёнка вливается в него через его протянутую руку. Этот страх был холодным, как горный ручей, и опьяняющим, как самый крепкий наркотик. Голод утих, насытившись на мгновение. Пустота внутри него наполнилась этим новым, дивным ощущением. Это было лучше, чем ярость. Тоньше. Глубже.

Она рассмеялась, её тихий, хриплый смех был полон удовлетворения.

– Да… – прошептала она. – Вот так. Теперь ты понимаешь. Страх – это лишь начало. За ним следует боль. Настоящая, физическая боль. Она тоже может быть… вкусной.

Она шагнула за порог, оказавшись над телом дергающегося в припадке ребёнка. Её пальцы, холодные и острые, коснулись его виска. Мальчик вздрогнул и затих, обмякнув. Из его открытого рта вырвался последний, хриплый выдох.

– Не стоит растрачивать инструмент впустую, – сказала Она, поднимаясь. Её глаза снова были пустыми. – Он своё уже отдал. Его боль больше не интересна. Она… обычная.

Она повернулась к Максу.

– Ты научился питаться. Теперь научишься отдавать. Этот дом… он лишь проба. Город ждёт. Мир ждёт. Они все кричат в тишине своей обыденности. Их крики создают музыку. И мы будем её играть.

Она исчезла, растворившись в тени лестничного пролета.

Макс остался стоять в дверном проёме, глядя на маленькое тело на полу. Внутри него не было ни жалости, ни сожаления. Лишь насыщенный, холодный покой. И предвкушение следующей «трапезы».

Он медленно закрыл дверь, и замок щёлкнул с окончательностью захлопывающейся крышки гроба.

Вернувшись в гостиную, он подошёл к окну. Трещины на стекле теперь складывались в подобие паутины, в центре которой сидела чёрная, безглазая паучиха. На улице, вроде бы, был день. Но свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, был серым, мертвенным, как в затмение.

Он коснулся пальцами своего отражения в зеркале. Холод стекла был приятным, словно родной.

Внизу, на первом этаже, кто-то включил телевизор. Из динамиков доносились обрывки весёлой музыки из старого фильма. Но она звучала фальшиво, словно насмешка.

Макс прислушался. Сквозь шум веселья он уловил другой звук – тихий, но нарастающий. Сначала с одного конца улицы, потом с другого. Это были сирены. Много сирен. Они сливались в один протяжный, тревожный вой, заполняющий город.

Он улыбнулся. Это была лишь прелюдия. Симфония только начиналась, и он был её дирижёром.

И он снова почувствовал голод.

Вой сирен не прекращался. Он был не просто звуком – он создавал физическое давление, вдавливая серую, мёртвенную дымку неба в треснувшие стёкла окон. Звук проникал сквозь щели, вибрировал в размягчённой древесине пола, отдаваясь глухим гулом в костях Макса. Он стоял, впитывая этот хаос, как сухая земля впитывает ядовитый дождь. Предвкушение следующей «трапезы» было острым, почти болезненным. Голод пульсировал в такт ледяным пятнам на висках.

Он отошёл от окна, и его босые ступни с каждым шагом погружались в липкую, пропитанную гнилью поверхность пола. Ковёр, когда-то безвкусный, но чистый, теперь напоминал разложившуюся органику, испещрённую чёрными жилками плесени. От него поднимался запах – сладковатый, тошнотворный, запах тысячелетнего болота.

Его маршрут по квартире был похож на ритуал. Он подошёл к стене, которая разделяла его с квартирой, где произошла первая трагедия. Тишина за стеной была абсолютной, но не пустой. Она была тяжёлой, как свинцовая плита, придавившая то, что осталось от жизни там. Макс прислонился к обоям, которые теперь были влажными и холодными, как кожа мертвеца. Он закрыл глаза.

Увидел.

Не образы, а ощущения. Он чувствовал остывающую плотность тел за перегородкой. Чувствовал, как кровь на паркете медленно густеет, превращаясь в липкую, тёмную корку. Чувствовал последние, угасающие вибрации ужаса, застрявшие в молекулах воздуха. Это был не страх, а его эхо – тонкое, выдержанное, как дорогой коньяк. Он втягивал его в себя через поры кожи, и холод внутри него шевелился, довольно урча.