Читать книгу Влюбленный странник - Барбара Картленд - Страница 3

Глава третья

Оглавление

Люсиль Лунд дала с полдюжины автографов, получила от прыщавого юнца лет пятнадцати букет подвядших роз, не переставая улыбаться многочисленным фотографам из разных изданий, и наконец достигла убежища – гостиной отеля, где ее не ждал уже никто ужаснее Хоппи.

Люсиль швырнула розы и норковый палантин на диванчик, а затем, не желая тратить время на дежурные приветствия, задала вопрос, вертевшийся у нее на языке с того момента, как самолет, в котором она прилетела из Америки, приземлился в Кройдоне.

– А где Рэндал?

Хоппи уверенно ответила:

– На пути домой, я надеюсь.

– Почему он меня не встретил?

Люсиль говорила довольно резко. Не дожидаясь ответа Хоппи, она прошла к камину и посмотрела на себя в зеркало, словно собственное отражение могло дать ей утешение, в котором она, к собственному удивлению, сейчас нуждалась.

То, что видела Люсиль в зеркале, было знакомо кинозрителям по всему миру – идеальный овал лица, высокие скулы и огромные голубые глаза, казавшиеся, по странной прихоти природы, одновременно невинными и таинственными, изящно очерченные губы, легкая полуулыбка в уголках рта и маленький вздернутый носик, увеличивший кассовые сборы десятков фильмов, – лицо, на которое зрители ходили смотреть вновь и вновь, и им было не важно, что это за фильм, если в нем играла Люсиль.

Люсиль Лунд, звезда «Универсального суперхарактера», умудрилась сохранить лоск и шарм в мире, повернувшемся спиной к обоим этим излишествам и признававшем только самого обычного человека с его заурядными потребностями. В то время как студии отмечали спрос на истории из реальной жизни и другие актрисы одевались в джинсы, мокасины и рубашки поло, Люсиль, щедро украшенная драгоценностями и укутанная в соболя, радовала своих поклонников очередной «мелодрамой о роскоши, страсти и восторгах чувств с очаровательной Люсиль Лунд».

Другие звезды выходили на улицу только в черном и носили солнцезащитные очки и шляпы с опущенными полями, а ее агенту по связям с прессой не составляло труда наполнять колонки светской жизни и развороты популярных журналов фотографиями Люсиль, выглядящей в реальной жизни так же роскошно и романтично, как и на экране.

«Интересно, сколько ей на самом деле лет», – думала Хоппи, наблюдая, как Люсиль изучает свое лицо в зеркале, затем идет к окну, где яркое солнце безжалостно освещает его.

Гостиная выходила окнами на Темзу, и Люсиль постояла несколько секунд, растерянно глядя на баржи, скользящие по серой воде, но было очевидно, что мысли ее сейчас далеко.

– Рэндал понимает, от чего я отказалась, согласившись приехать сюда и играть главную роль в его пьесе? – спросила Люсиль после паузы резким, неприятным голосом. – На студии чуть с ума не сошли, когда услышали, что я собираюсь сделать. Они предложили мне еще пятнадцать тысяч долларов в месяц, чтобы я осталась в Голливуде. В наши дни, когда гонорары падают, а вовсе не увеличиваются, пятнадцать тысяч – не то, на что можно начхать, но я обещала Рэндалу, и я сдержала свое слово.

– Он очень вам благодарен, и вы это знаете, – примирительно заметила Хоппи. – Но Рэндал был так чудовищно вымотан. Он позвонил мне, когда приехал во Францию, и голос у него был таким ужасным, что я чуть не вылетела к нему вместе с доктором. Он вскоре непременно появится, не сомневайтесь. Возможно, отложили его рейс. Рэндал обычно не опаздывает ни к вам, ни на собственные премьеры.

Хоппи пыталась успокоить Люсиль, замечая зловещие знаки, говорившие о том, что актриса злится не на шутку, и в то же время в голосе ее звучала холодность. Ей не нравилась Люсиль Лунд, и она никогда не скрывала от Рэндала своей неприязни к ней. Хоппи добродушно посмеивалась над ней, когда они с Рэндалом были одни, но у нее хватало ума скрывать свои истинные чувства от самой Люсиль.

С Рэндалом Хоппи всегда была резковато-откровенной и говорила ему правду, как она ее видела, напоминая время от времени и себе, и ему, что она уже слишком немолода, чтобы лицемерить, и достаточно мудра, чтобы притворяться. Что же касалось окружения Рэндала, то она всегда вставала между ним и всем, что могло нарушить его покой или повредить ему, были ли то серьезные вещи или какие-нибудь мелочи. Это была ее работа, и Хоппи отлично понимала, что жизнь Рэндала не станет проще или удобнее, если, вернувшись в Англию, он найдет Люсиль в одном из ее припадков раздражения и репетиции «Сегодня и завтра» начнутся на неверной ноте.

Поэтому, сделав над собой усилие, Хоппи подавила свои чувства к Люсиль и принялась усмирять бушующие волны.

Эти две женщины, стоявшие посреди наполненной цветами комнаты, обставленной с безличной роскошью, столь характерной для номеров в дорогих отелях, являли собой полную противоположность друг другу.

Люсиль в сером дорожном костюме с синей отделкой, с бриллиантовыми серьгами в ушах и золотыми браслетами на запястьях словно сошла со страниц журнала «Вог». Короткая юбка открывала ее безупречные ноги, застрахованные на пятьдесят тысяч долларов и известные пяти континентам, обтянутые дорогими нейлоновыми чулками.

Хоппи была в своем неизменном черном костюме с длинной, не по моде, юбкой, по которой не помешало бы пройтись щеткой. На ней были удобные туфли на низком каблуке, а волосы, поседевшие на висках, были зачесаны назад и собраны в аккуратный валик на затылке. Хоппи выглядела и была женщиной средних лет без претензий, и все же в лице ее было что-то необыкновенно привлекательное. Это было лицо человека, которому можно доверять, лицо женщины, к которой можно прийти со своими бедами и все ей рассказать, зная, что она не останется равнодушной. Хоппи обладала, когда ей этого хотелось, обаянием десяти Цирцей, и сейчас она намерена была использовать его, чтобы поднять настроение Люсиль.

– Зачем я приехала, Хоппи? – надрывалась та. – Я задаю вам тот же вопрос, который не перестаю задавать себе с тех пор, как ступила на английскую землю. Зачем я приехала?!

– Думаю, мы обе знаем ответ, – тихо произнесла Хоппи.

Люсиль посмотрела на нее, и настроение ее неожиданно изменилось. Она громко расхохоталась и воскликнула:

– Черт бы побрал этого мужчину! И что в нем есть такого, что он всегда добивается того, чего хочет?

– Я думала, что это Эдвард Джепсон уговорил вас сыграть главную роль в пьесе, – осторожно заметила Хоппи.

– Разумеется, переговоры вел Эдвард, – передернула плечами Люсиль. – Но, в конце концов, что такое Эдвард? Не больше чем хитрый делец. Я не стала бы слушать ни его, ни кого-то другого, если бы не Рэндал.

– Рэндал просил вас приехать в Лондон? – поинтересовалась Хоппи.

В голосе ее слышались нотки сомнения, но Люсиль, очевидно, их не заметила.

– Честно говоря, – продолжала Люсиль, – Рэндал попросил меня остаться в Нью-Йорке. Вы, конечно, знаете, я имела там оглушительный успех в его «Зеленых пальцах». Поговаривают о том, что по пьесе будет сниматься фильм, и Рэндал хотел, чтобы главную роль в фильме сыграла я. Я не отказалась бы, так как не собираюсь долго оставаться театральной актрисой. После стольких лет съемок я чувствую себя гораздо увереннее на площадке, чем на подмостках. И в то же время сцена завораживает меня. Я люблю аплодисменты, люблю видеть перед собой восторг людей. Но, честно говоря, любая роль, какой бы интересной она ни была, после сотого представления становится чудовищно скучной.

– Так Рэндал хотел, чтобы вы остались и снимались в «Зеленых пальцах»?

Люсиль была слишком занята собой, чтобы заметить облегчение, прозвучавшее в голосе Хоппи.

– Я часто задаю себе вопрос, правильно ли я поступила, вернувшись на сцену, – продолжала она. – Сделать это меня убедил в первую очередь Эдвард. После оглушительного успеха, который я имела, снявшись в первом фильме Рэндала, Эдвард хотел, чтобы Нью-Йорк увидел меня на сцене в его новой пьесе. Именно поэтому он и уговорил меня лететь в Лондон.

Люсиль не стала рассказывать Хоппи, что Эдвард Джепсон добавил при этом: «Сейчас или никогда, Люсиль. Ты не становишься моложе».

За последние слова она его возненавидела.

«Не понимаю, что ты имеешь в виду!» – воскликнула она, но глаза ее сузились, когда Эдвард ответил:

«О да! Ты знаешь, моя девочка. Твой истинный возраст мне отлично известен».

«Если ты хоть раз скажешь это при ком-нибудь, – резко бросила ему Люсиль, – я тебя убью».

Откинув назад голову, Эдвард громко рассмеялся смехом уверенного в себе, успешного человека.

«Не бойся, – сказал он. – У воров тоже есть свои понятия о чести. Этот чертов бизнес никому из нас не добавляет здоровья, дорогая. Я так же верю в тебя, как ты веришь в себя. Но это не мешает быть откровенными друг с другом. Ты едешь в Лондон сейчас, или будет поздно».

Остаток дня Люсиль была не в настроении, но она не могла ссориться с Эдвардом надолго. Этот человек был для нее слишком важен. Он был прав, считая, что они в одной упряжке. Это Эдвард откопал Люсиль, игравшую во второсортных водевилях в маленьком городке в Северной Каролине, это Эдвард разглядел большие возможности в ее хорошеньком лице, если дать ему правильное освещение, это он понял, что ноги Люсиль безукоризненны, а ее голос – ошибка. Это Эдвард привез ее в Голливуд и сделал из нее звезду.

Да, он заставил ее работать, брать уроки сценической речи, пока она буквально не взвыла от скуки, уроки изящных манер, уроки всего, что только приходится в этой жизни делать женщине. Люсиль хотелось сбежать раз двадцать за день из-за тех ужасных вещей, которые говорил ей Эдвард. Он ругался и проклинал ее, он унижал ее своим сарказмом, он умел сделать ее такой несчастной, что Люсиль жалела, что не осталась играть в дурацких водевилях, гастролируя по обшарпанным залам полупустых провинциальных театров, за жалованье, не позволявшее расплатиться с долгами и частенько вынуждавшее ложиться спать голодной.

Но если говорить о том, что цель оправдывает средства, то это было верно целиком и полностью в отношении Люсиль. Она стала звездой за один день. Эдвард сам выбрал сценарий фильма, где Люсиль могла бы сыграть главную роль, сам профинансировал съемки и выступил в роли продюсера. Можно было без преувеличения говорить о том, что фильм «Ангельское личико» перевернул весь мир. Не было ни одной страны, за исключением России, где не знали бы хорошенького гламурного личика Люсиль Лунд. Ее томные полуприкрытые глаза, слегка приоткрытые губы, соблазнительная линия ног – все это украшало афиши, рекламные щиты, обложки журналов, открытки и коробки с шоколадом.

У Люсиль Лунд были поклонники в Китае и Гонолулу, клубы поклонников Люсиль Лунд открывались на Филиппинах и на Аляске. Были созданы конторы, где сидели секретари, занятые тем, что отвечали на письма ее почитателей и рассылали ее фотографии. Команда сценаристов работала над сценарием следующего фильма с участием Люсиль и над тем, который последует за ним.

Сначала девушке казалось, что все это сон и она вот-вот проснется. Но довольно быстро Люсиль начала воспринимать происходящее как должное, и только Эдвард время от времени не давал ей забыть, где он нашел ее и чем она была, прежде чем он сделал из хорошенькой, но самой обыкновенной девушки совершенную гламурную красотку, от одного взгляда на которую захватывает дух.

– Неужели я действительно так красива? – наивно спрашивала Люсиль, увидев кадры своего первого фильма.

– Да уж получше, чем здесь, – ответил тогда Эдвард, доставая из своего пухлого бумажника фотографию, которую Люсиль сразу узнала: это ее она рассылала театральным агентам, которых нанимала, чтобы добывать себе роли. Снимал ее, разумеется, самый дешевый фотограф. Ничего лучшего Люсиль не могла себе позволить в те годы. Освещение поставлено неправильно, поза вульгарная. Люсиль казалась пухлой и невзрачной, и только ее ноги в дешевых чулках были безупречны.

– Где ты взял эту фотографию? – взорвалась Люсиль. – Выкинь ее!

Но Эдвард задумчиво посмотрел на нее и убрал фотографию обратно в бумажник.

И Люсиль поняла тогда, что он будет хранить эту фотографию не только как воспоминание о собственных заслугах, но и как средство держать ее в узде. Возможно, в этом содержалась угроза, что Эдвард может повернуть вспять то, что сделал однажды, снова изменить все в ее жизни, но уже в другую сторону.

Иногда Люсиль ненавидела Эдварда Джепсона, а в другие моменты восхищалась им больше, чем кем-либо из мужчин, которых ей довелось знать. И еще она боялась его, потому что Эдвард имел над ней власть.

«Ты поедешь в Лондон», – заявил он.

И, несмотря на то что Люсиль для виду протестовала и спорила, она знала с того момента, как Эдвард произнес эти слова, что надо собираться в дорогу.

Но говорить с Эдвардом и говорить с Хоппи – это совершенно разные вещи. Секретаршу Рэндала Грэя ей хотелось убедить в том, что приезд сюда – это огромная жертва с ее стороны. Люсиль полагала, как и многие женщины до нее, что каждое слово, сказанное преданной секретарше, будет передано Рэндалу.

– Что делает Рэндал на юге Франции? – требовательно спросила Люсиль.

– Отдыхает, – ответила Хоппи. – Не знаю, что вы там делали с ним в Нью-Йорке, но я никогда еще не видела Рэндала таким вымотанным, как при возвращении. Он слишком устал, чтобы вообще о чем-нибудь думать, а это, как вы знаете, на него не похоже.

– Он не должен был позволять себе так легко сломаться, – заявила Люсиль. – Посмотрите, что приходится делать мне, а я как-то умудряюсь быть в порядке. Ему надо научиться правильно планировать свой день, не быть глупцом и не растрачивать себя на людей, которые не имеют значения. Мне кажется, что Рэндал слишком мягок и добр.

– Разве может человек быть слишком добр? – произнесла Хоппи. – В конце концов, Рэндал обязан своим успехом именно этому своему качеству – он умеет понимать других людей, знает, что они думают и чувствуют. Если бы он думал только о себе, то утратил бы способность проникать в души других, а именно это делает его хорошим драматургом.

– Ну, ему недолго придется писать для меня пьесы, – сказала Люсиль, – если он немедленно не объявится.

Пройдя через гостиную, она распахнула двери в спальню. Горничная Люсиль уже распаковывала огромные чемоданы, которые прибыли раньше хозяйки морем и, казалось, занимали всю комнату. Люсиль сняла жакет дорожного костюма и бросила его на кровать, затем сняла маленькую серую шляпку, украшенную сапфирового цвета перьями, и расчесала свои мягкие светлые волосы, пышно обрамлявшие ее хорошенькое личико.

Хоппи наблюдала за ней несколько секунд, затем сказала, заглянув в бумаги, которые держала в руках:

– Если я больше не нужна вам, мисс Лунд, то я, пожалуй, поеду узнаю, есть ли новости от Рэндала. Если есть, я вам сразу позвоню.

– Спасибо, но, боюсь, я начинаю утрачивать к Рэндалу интерес, – как можно равнодушнее произнесла Люсиль.

Это было ложью, и обе женщины это знали, но это был фасад, за которым они в этот момент предпочитали спрятаться.

Хоппи взяла такси и поехала по забитым транспортом улицам в квартиру Рэндала на Парк-Лейн.

Машины Рэндала перед входом не было, и Хоппи, сама отправившая водителя сегодня утром в аэропорт, начала волноваться, как мать может волноваться за неразумного сына.

Она-то была уверена, что Рэндал вернется вчера или сегодня. Вот уже больше недели, как все было готово к его приезду. Время шло, первая репетиция новой пьесы приближалась. Хоппи не сомневалась, что может точно назвать день приезда Рэндала.

Портье поднял ее на лифте на последний этаж.

– Мистер Грэй пока не объявился, мисс? – приветливо поинтересовался он.

– Я надеялась услышать от вас, что он приехал, пока меня не было, – ответила Хоппи.

– Нет, он не объявлялся, мисс. Но к нему уже приходили посетители. Мисс Крейк и сейчас там.

– Я рада, что вы мне сообщили, – сказала Хоппи, выходя из лифта, остановившегося на последнем этаже.

Квартира Рэндала была уникальной. Несколько мансард огромного дома на Парк-Лейн были переделаны в одну из самых очаровательных и необычных квартир во всем Лондоне. Окна выходили на Гайд-парк, а еще были балконы, где можно посидеть на солнышке или постоять, любуясь потрясающим видом на парк и дома, уходившие вдаль – туда, где текла извилистая Темза, несущая свои воды к морю.

Кабинет Хоппи был единственным рабочим помещением во всем доме. Рэндал заказал отделку квартиры самому знаменитому молодому декоратору в Лондоне, который настоял на том, чтобы устроить здесь для Рэндала, как он выразился, «правильный фон для его знаменитой пьесы».

Красные гардины и красная бархатная мебель были вызовом традиционным принципам отделки. Фрески, украшавшие одну из стен, были находкой для многочисленных профессиональных сплетников, а еще здесь было несколько образцов мебели XVIII века и несколько картин современных французских художников, радующих глаз тем, кто считал себя ценителями.

Квартира выглядела очень мило, хотя и немного претенциозно. И только большой письменный стол Рэндала вносил драматическую ноту, тем более что Рэндал умудрился наделать трещин почти во всех его ящиках, закрывая их слишком резко, когда бывал раздражен.

Джейн Крейк сидела на красном бархатном диванчике, листая журнал, когда Хоппи вошла в комнату. Девушка быстро обернулась, и восторженное выражение ее лица сменилось разочарованием.

– Мне было так беспокойно дома в ожидании Рэндала, что я решила прийти подождать его здесь, – сказала Джейн. – Вы ведь не думаете, что с ним что-нибудь случилось, правда?

– Нет, конечно нет, – ответила Хоппи. – Просто он забыл по рассеянности о нашем существовании. В этот момент Рэндал, скорее всего, в Париже и даже не думает о том, что должно произойти завтра.

– Люсиль уже прибыла? – спросила Джейн.

– Да. Она остановилась в «Савойе». Ожидала, что Рэндал встретит ее в Кройдоне, и восприняла как личное оскорбление, что он посмел отсутствовать в Англии, когда она приезжает.

– Судя по рассказам, эта Люсиль – довольно утомительная особа, – заметила Джейн. – Не знаю, почему папа так настаивал на том, чтобы она играла в новой пьесе. Ей приходится платить такой огромный гонорар, что папа, похоже, не получит ни пенни прибыли, какой бы успешной ни оказалась постановка.

– Он вернет свою прибыль на гастролях, – успокоила девушку Хоппи. – С точки зрения рекламы очень полезно, чтобы премьеру играла Люсиль. Даже если она останется всего на месяц-другой.

– Надеюсь, вы правы, – сказала Джейн. – Вы ведь всегда бываете правы, не так ли, Хоппи?

Джейн снова опустилась на диванчик и вдруг улыбнулась такой милой улыбкой, что у Хоппи растаяло сердце. Эта девушка была предназначена для Рэндала, Хоппи нисколько в этом не сомневалась. Она была уверена в этом с того момента, как впервые увидела Джейн.

Если Люсиль Лунд можно было назвать гламурной, то Джейн Крейк была воплощением элегантности. Одевалась она обычно в Париже, и в одежде ее чувствовался непринужденный шик, который способны были создать только парижские кутюрье. Джейн не была красива в классическом понимании этого слова, но милые черты ее лица и огромные серые глаза делали ее необыкновенно милой и привлекательной. Джейн научилась успешно подчеркивать свои достоинства и скрывать недостатки. У нее был маленький рот, но умело наложенная помада заставляла забыть об этом. При довольно крупном подбородке Джейн всегда держала голову так, что этого никто не замечал.

В свои двадцать четыре года Джейн буквально излучала тщательно продуманную уверенность, в которой была бездна обаяния. По мнению Хоппи, Джейн была не просто умницей, но и настоящей леди. И об этом она вспоминала всякий раз после встреч с красавицей Люсиль. Сравнение было определенно не в пользу последней.

– О чем вы беспокоитесь, Хоппи? – вдруг спросила Джейн. – И учтите: бесполезно говорить мне, что вы вовсе не беспокоитесь, потому что вы крутите в пальцах карандаш. А вы всегда это делаете, когда что-то вас огорчает.

– Я просто задумалась, – ответила Хоппи.

– Тогда немедленно прекратите! – воскликнула Джейн. – Рэндал скоро объявится, а мы будем выглядеть скучными и серьезными, словно и не рады ему. Я еще не говорила вам, что папа выделил на постановку дополнительно пять тысяч фунтов?

– Дополнительно пять тысяч? – воскликнула удивленная Хоппи. – Но почему?

– Бульшая часть этих денег пойдет на гардероб Люсиль Лунд. Папа ведь твердо решил, что это будет пьеса года. А если он вобьет себе что-то в голову, ничто на свете не заставит его передумать.

– Что ж, это в любом случае хорошая новость, – довольно сухо заметила Хоппи.

Она в который раз подумала о том, как повезло Рэндалу, что у него есть поддержка лорда Рокампстеда. Большинству драматургов приходилось подолгу ждать своих меценатов, проходить через все трудности поиска безопасной гавани, а потом дрожать, подсчитывая, хватит ли полученной суммы на постановку и нельзя ли добыть еще хоть несколько сотен из какого-нибудь источника.

Рэндалу же никогда не приходилось волноваться по поводу финансирования постановок своих пьес, и, хотя директор театра в ужасе восклицал, что «Сегодня и завтра» будет самой дорогой постановкой из всех, какие видела лондонская сцена, лорд Рокампстед появился как раз в нужный момент, и деньги были у Рэндала прежде, чем он осознал объем затрат на постановку.

И что же может быть при этом логичнее, чем женитьба Рэндала на дочери лорда Рокампстеда, полагала Хоппи. Джейн принадлежала к кружку самых симпатичных, веселых и, пожалуй, самых умных людей в Лондоне. Можно даже сказать, в Европе, так как большинство друзей девушки были космополитами и любили пожить не только в Лондоне и Париже, но и в Риме, Венеции, Биарицце, Сент-Морице или в других местах, которые казались им достойными внимания.

Но это ни в коем случае не были дилетанты и бездельники, прожигающие жизнь. Этих людей объединяло то, что всем им удалось кое-чего добиться в жизни. А именно – успеха. Среди них были дипломаты и политики, художники и писатели, музыканты и драматурги, известные своим чувством юмора и умом, а также женщины, сделавшие своей профессией красоту.

Только самые красивые женщины столетия были допущены в этот небольшой круг выдающихся и знаменитых, но сама по себе красота еще не была тем заклинанием, которое открывало волшебную дверь, точно так же как никакой богач, потрясая своими миллионами, не мог купить себе туда пропуск. Нужно было быть совершенно особенным человеком, добившимся ощутимых успехов на избранном им поприще.

Рэндал не переставал удивляться тому, что его включили в этот кружок блещущих интеллектом и весьма критически настроенных людей. На самом деле это Джейн представила его большинству составлявших кружок незаурядных личностей, а поскольку Рэндал был в тот день в хорошей форме и сумел всех развеселить и заинтересовать, его пригласили присоединиться к ним снова, потом еще раз и еще раз, пока он не почувствовал себя одним из них, одним из немногих избранных.

Сначала Рэндал посмеивался над тем, как эти интеллектуалы проводили время, собравшись вместе, – изысканная пища, легкая болтовня и более серьезные разговоры, неизменно посвященные обсуждению каких-либо актуальных тем, развлечения после ужина, блестящие, экстравагантные вечеринки, обсуждавшиеся с благоговением теми, кому не посчастливилось быть в числе приглашенных.

Рэндал считал, что было нечто претенциозное в такой суете ради того, чтобы собраться с целью посмеяться и поесть в обществе друг друга. Но вскоре он обнаружил, что у «волшебного кружка», как он называл его про себя, есть свое обаяние. Никто не мог бы сказать, что ему было скучно в обществе этих людей, хотя кто-то мог бы почувствовать нешуточное напряжение от необходимости в переносном смысле вставать на цыпочки на протяжении всего вечера.

Члены «волшебного кружка» встречались ежедневно друг у друга в гостях и затем вместе выходили в свет. Необязательно всей компанией, иногда попарно. Они посещали самые модные события – театральные премьеры, гала-показы фильмов, балы и вечеринки. И в каждом месте, где появлялся кто-то из членов этого кружка, к ним постепенно, но неотвратимо присоединялись остальные. Это могла быть герцогиня, прибывшая со своей компаньонкой, но буквально через десять минут она была окружена дюжиной других членов «волшебного кружка». Вхождение в это сообщество было сродни членству в масонской ложе. «Но только мы закрытые, как жокейский клуб, и куда более дорогие», – сказал как-то Рэндал.

И это было отчасти правдой, потому что здесь ценилось только все самое превосходное. Каждый последующий ужин соперничал с предыдущим. Если членам «волшебного кружка» хотелось послушать музыку, это была самая лучшая музыка и лучшие исполнители. Если они устраивали прием, он становился сенсацией, а те, кто не удостоился приглашения, от расстройства рвали на себе волосы. Все, что устраивали эти люди, от незначительных до крупных мероприятий, было ярко, искрометно и остроумно.

Но за всем этим чувствовалась сила власти и положения, которые использовались в самых разных направлениях. Достаточно сказать, что члены кабинета министров и послы влиятельных держав чувствовали себя польщенными, если их приглашали на один из приемов. Амбициозные юные члены парламента прикладывали все силы, чтобы добыть приглашение через одну из допущенных в «волшебный кружок» женщин. Но и это было непросто.

Домом, который чаще других посещал Рэндал, разумеется, был дом лорда Рокампстеда. Сначала Рэндал был под таким впечатлением от покровительства лорда и от того, что был допущен в круг избранных знаменитостей, знающих толк в развлечениях, что думал о Джейн не как о желанной женщине – просто как о знакомой, которая ему нравилась и была к нему добра.

Это было неожиданно, потому что Рэндал с юности обращал свое внимание только на тех женщин, которые вызывали у него желание. И, как откровенно говорила ему Хоппи, рисковал превратиться со временем в одинокого распутника с вечно ищущим взглядом.

Но Рэндал считал, что в том, что женщины находят его неотразимым, нет его вины, и не собирался проявлять строгость там, где никто от него строгости не ожидал. К тому моменту, когда Рэндал стал членом «волшебного кружка», он считал себя прожженным циником и укрепился во мнении, что те женщины, которые уклоняются от поцелуев, скучны. И только в «волшебном кружке» Рэндал открыл для себя, что женщины могут быть очаровательными и остроумными, а не только соблазнительными.

Рэндал научился слушать, а не только говорить, научился не только спорить, но и соглашаться. И в конце концов Рэндал стал считать Джейн загадочным существом, она восхищала и интриговала его.

А потом, когда Рэндал начал всерьез интересоваться Джейн и ловил себя на том, что постоянно думает о ней, когда ее нет рядом, когда к нему пришло понимание, что Джейн – самая привлекательная девушка из всех, кого ему доводилось встречать, он вдруг понял, что и Джейн влюбилась в него. Они вышли на финишную прямую.

Теперь, глядя на Джейн, Хоппи даже сожалела, что девушка так явно влюблена в Рэндала. Сомнения в чувствах Джейн не повредили бы Рэндалу. Если бы Рэндал переживал, ждал, любил бы Джейн больше, чем она любит его, насколько все было бы проще! Но Джейн, отказавшая нескольким достойным в высшей степени женихам, влюбилась в Рэндала с первого взгляда.

Они встретились впервые в гостиной ее отца на Белгрэйв-сквер, изысканно отделанной и увешанной картинами из знаменитой коллекции лорда Рокампстеда. Галантно пожав Джейн руку, Рэндал перевел взгляд на висящую над камином картину Тернера. Через несколько секунд он произнес с благоговением: «Не правда ли, он изумителен?»

И именно эти несколько секунд позволили Джейн оценить и привлекательность Рэндала, и его умение, будучи одетым элегантно, в то же время производить впечатление человека, который чувствует себя естественно в дорогой одежде. Ей понравились его ухоженные руки, длинные тонкие пальцы, выдававшие в нем творческую натуру и в то же время человека сильного и мужественного. Понравились его зачесанные назад густые волосы и улыбка в уголках рта, словно говорящая, что он находит окружающих весьма забавными.

«Да, картина прелестная, – ответила Рэндалу Джейн. – У моего отца немало подобных сокровищ. Не хотите взглянуть на нефрит?»

Джейн повела его через комнату туда, где в умело подсвеченных витринах лежали резные изделия из нефрита, и рассказала ему историю каждого экспоната, обнаруженного в древних захоронениях. И все это время Джейн чувствовала, что Рэндал слушает ее так, как если бы она была замшелой смотрительницей какого-нибудь музея.

Затем они отправились в столовую, и Джейн обнаружила, что за обеденным столом сидит между двумя мало интересными ей людьми, а Рэндала посадили на другом конце стола. Джейн видела, что он завладел вниманием ее друзей. Диана, самая красивая женщина столетия, находила его восхитительным, и Джейн чувствовала беспокойство, очень похожее на ревность.

После обеда она снова разговаривала с Рэндалом, а когда он уехал, твердо решила, что они непременно должны увидеться еще раз. Было в этом человеке что-то такое, что притягивало ее как магнит, что-то, что разительно отличало его от всех мужчин, которых знала Джейн.

– Это очень умный молодой человек, – заметил ее отец. – Мне говорили, что он – автор лучших пьес, которые ставили за последние двадцать лет. Ты видела его новую пьесу?

– Видела один раз, – ответила Джейн. – Но собираюсь пойти еще.

И она пошла и обнаружила, что этот спектакль вдруг приобрел для нее куда большее значение, чем просто театральная постановка. Пьеса была тонкой и глубокой, и сюжет, и реплики персонажей впечатляли и захватывали, действующие лица были блестяще прописаны, а легкая нотка цинизма придавала игре актеров неповторимый колорит.

Джейн встретилась с Рэндалом на следующий день. И через день. Она и сама не знала, когда именно она влюбилась в него по-настоящему. Джейн сначала не была готова признаться в этом даже самой себе. Она всегда считала любовь чем-то сильно переоцененным. Одни заводили нелепые тайные романы, другие вступали в брак, потому что это было разумно и практично. Но только в популярных дамских романах герои были целиком поглощены своими чувствами к избранницам. Джейн давно решила для себя, что с ней не произойдет ничего подобного. Но именно это с ней и случилось!

Она влюбилась. Безумно и безнадежно влюбилась в мужчину, о котором не знала ничего, кроме того что он писал хорошие пьесы.

А Хоппи раньше Рэндала догадалась о ее чувствах и пришла в восторг. Сам Рэндал узнал о чувствах Джейн, когда они вместе возвращались с вечеринки, затянувшейся до утра.

Джейн ждала машина. Рэндал помог ей сесть, а когда они уже ехали к Белгрэйв-сквер, привычным жестом поднес к губам ее руку.

– Отличный вечер, Джейн, – сказал он. – И я горжусь тем, что был на нем с самой красивой женщиной.

Это был один из дежурных комплиментов, которые с легкостью произносил Рэндал. И перечень ожидаемых ответов был ему известен. Он полагал, что Джейн с милой улыбкой поблагодарит его, как обычно делали все его приятельницы. Но вместо этого она вдруг так крепко сжала его руку, что он почувствовал, как ее ноготки впиваются в кожу.

– Не смейте, – сказала Джейн. – Не смейте так говорить!

Рэндал с удивлением посмотрел на сидящую рядом девушку. Он четко видел ее лицо в свете уличных фонарей, но вот глаза ее, смотревшие прямо на него, казались темными озерами, полными тайны.

– Не говорите мне того, что вы не думаете, – продолжала Джейн голосом, звенящим от волнения. – Я не вынесу этого, Рэндал.

И тут Рэндал обнял ее и поцеловал, почувствовав, как она отвечает ему, дрожа всем телом. Сначала рука Джейн коснулась его щеки, затем девушка обняла его за шею, крепче прижимая к себе. Для обоих это был момент восторга и всепоглощающего желания, но машина остановилась у дома Джейн, и шофер вышел, чтобы открыть ей дверцу.

– Я увижу тебя завтра? – спросил Рэндал.

– Ну конечно! – ответила Джейн.

Джейн направилась к себе, а ее машина повезла Рэндала домой.

Они встретились на следующий день. Рэндал уже понял, что Джейн в него влюблена. Он был польщен и говорил себе, что ему несказанно повезло. И все-таки что-то неуловимо тревожило его, что-то уходило из его жизни. Что-то, к чему он подсознательно стремился и что он, как казалось ему, почти обрел.

Джейн была достаточно умна, чтобы знать, как развлечь мужчину, не дать ему заскучать, вести себя так, чтобы ее спутник никогда не был уверен, что она предпримет в следующий момент.

Рэндал проводил с Джейн много времени, практически все часы, которые он мог оторвать от продюсирования своей новой пьесы и внесения изменений и поправок в текст для осенней постановки «Сегодня и завтра».

Пьеса, которую ставили в то лето, была всего лишь легкой комедией, но постановка все равно требовала от Рэндала много времени и сил. Если Джейн и не нравилось, что Рэндал занимается чем угодно, только не ею, она была слишком умна, чтобы не говорить об этом. И только Хоппи было известно об истинных чувствах девушки. Только Хоппи видела нарастающую волну нетерпения за спокойной искренностью улыбки Джейн.

Но даже Хоппи Джейн ни за что бы не призналась, что Рэндал не торопится назначить дату их свадьбы. Он думал, что их решение пожениться было секретом, и не подозревал, что отец Джейн уже говорил об этом как о свершившемся факте. Рэндал же был убежден, что «никто ничего не должен знать».

Наверное, он скоро изменит свое мнение, убеждала себя Джейн. Ей казалось, что он ждет премьеры «Сегодня и завтра». Она понятия не имела об истинной причине подобной сдержанности Рэндала, но все ее существо инстинктивно протестовало против того, что страстное желание Рэндала завоевать ее не увенчалось желанием немедленно закрепить победу.

Джейн была уверена в Рэндале – никто не был так в нем уверен. Она знала, что в его жизни было до нее много женщин. Но она не сомневалась, что сумеет удержать этого мужчину, как только он будет принадлежать ей. Он бывал безответственным, и Джейн иногда боялась будущего, как, например, в этот раз, когда он уехал неожиданно на юг Франции и совсем ей не писал.

Это Хоппи сказала Джейн, где находится Рэндал и когда он вернется. Это Хоппи убеждала ее вновь и вновь, что Рэндал никогда не писал ни строчки, если ему за это не заплатили. Необходимость писать письма всегда была для него кошмаром.

– Рэндал вернется завтра, – сказала ей Хоппи, и вот завтра наступило, а Рэндала все нет.

– Что с ним случилось, Хоппи? – взволнованно вопрошала Джейн, то и дело вскакивая с дивана – она была не в силах усидеть на месте.

– Предположим, что он выехал в двенадцать, – рассудительно сказала Хоппи. – Значит, он может появиться в любой момент.

– Но почему бы ему не прилететь обычным пассажирским самолетом? – недоумевала Джейн.

– Рэндал любит сам сидеть за штурвалом, – отвечала на это Хоппи. – Во время войны, как вы знаете, он служил в военно-воздушных силах. Если что-то и доставляет ему в этой жизни удовольствие, так это парить в облаках. Когда он становится совсем несносным или дела идут кое-как, я сама говорю ему: «Бога ради, полетайте немного, вернетесь другим человеком». Так он всегда и делает. Именно поэтому я надоумила его купить аэроплан. Очень трудно было взять напрокат самолет так, чтобы разрешили лететь одному. Это вам не прокат машин.

– Да, наверное, – растерянно проговорила Джейн.

Впрочем, Хоппи видела, что девушка ее не слушает. Они обе говорили лишь для того, чтобы заполнить тягостное ожидание.

– Он – один из самых аккуратных пилотов, – продолжала Хоппи. – Никогда не рискует, не пытается проделать всякие там дурацкие фигуры, как некоторые молодые идиоты. Лететь с Рэндалом все равно что ехать на «роллс-ройсе» – ровно и спокойно. Забываешь о том, с какой огромной скоростью мчится самолет.

Джейн поглядела на золотые часики с рубинами на своей руке.

– Наверное, моя тревога выглядит смешно. Я надеялась, что мы сможем поужинать вместе, но, думаю, это нереально, раз Люсиль Лунд уже здесь. Поеду-ка я лучше домой. когда приедет Рэндал, попросите его мне позвонить. Я должна поговорить с ним, даже если не смогу его увидеть.

– Непременно скажу ему, – кивнула Хоппи. – Уверена, он будет еще до ужина. И незачем вам, мисс, так беспокоиться.

– Ну конечно…

Джейн направилась к двери, но в этот момент раздался телефонный звонок. Хоппи подошла к телефону.

– Алло! – Она автоматически отвечала ровным голосом профессиональной секретарши, но через секунду тон ее изменился. – Алло… Рэндал! Боже правый! Где вы? Мы все тут волнуемся… что с вами случилось. Авария?! С вами все в порядке? Что? Кто? Но я никогда о нем не слышала… Да, да, конечно… Да, оставьте бумаги мне… Вы уверены, что с вами все в порядке? Слава богу!

Хоппи положила трубку, хотя Джейн подбежала к ней с возгласами:

– Дайте! Дайте мне поговорить с ним!

– Он отсоединился. – Хоппи взяла девушку за руку. – Вам не стоит с ним сейчас говорить. Он попал в аварию, в нехорошую аварию.

– Но с ним ведь все в порядке?! Я слышала, как вы это сказали.

– Да, с Рэндалом все в порядке, – с мрачным выражением лица произнесла Хоппи. – Но погиб кто-то, кто летел вместе с ним.

– И кто же это был? – спросила Джейн.

– Мужчина. Кто-то, о ком я никогда не слышала. Рэндал сказал, что его звали Дарси Форест.

– Я тоже никогда о нем не слышала, – сказала Джейн. – Как это случилось?

– Возникли проблемы с двигателем, и ему пришлось совершить вынужденную посадку. Аэроплан врезался в дерево. С Рэндалом все в порядке, отделался ушибами, а вот этот Дарси Форест, кто бы он там ни был, погиб.

– Слава богу, Рэндал не ранен! – Джейн с облегчением вздохнула.

– Да, с Рэндалом все в порядке. Как и еще с одним пассажиром. С дочерью этого мистера Фореста. Рэндал привезет ее сюда.

Глаза двух женщин встретились. Обе они думали сейчас об одном и том же, обе мысленно задавали себе один и тот же вопрос: кто же это – дочь Дарси Фореста и почему она путешествовала с Рэндалом?

Влюбленный странник

Подняться наверх