Читать книгу Манящая корона – 2 - Борис Давыдов - Страница 3

– А теперь, сестра, прошу оставить нас наедине! Нам необходимо поговорить о серьёзных вещах.

Хранитель Печати постарался, чтобы его слова прозвучали достаточно вежливо, сдержанно: как–никак он гость в этом доме. Хотя ему очень хотелось отдать распоряжение резким, сердитым голосом, а для пущего эффекта хлопнуть кулаком по столу – заодно высказать родной сестрице и её мужу, графу Зееру, всё, что он про них думает.

Он ведь и приехал к ним, невзирая на отвратительную погоду и такое же самочувствие, именно для серьёзного разговора, не терпящего отлагательств. Но правил хорошего тона ещё никто не отменял. Поэтому, хоть всё внутри дрожало от клокочущей нетерпеливой ярости, пришлось произносить положенные слова приветствия, извиняться за беспокойство, доставленное внезапным визитом, а потом садиться за наспех собранный стол с винами и лёгкими закусками… Глаза бы на них не смотрели! Расшалившаяся печень особенно настойчиво напоминала о себе.

«Идиоты… Ну почему сразу мне не признались, не рассказали правду! Что–нибудь придумали бы! И мерзавец Хольг ничего бы не узнал…»

Воспоминания о жгучем, постыдном унижении, перенесённом всего несколько часов назад, отнюдь не улучшили настроения Шруберта. Он с великим трудом сдержал себя, кое–как дождавшись окончания обязательного ритуала. Начинать ссору с порога – удел низших сословий. Благородный человек сначала вежливо расспросит о здоровье, поделится последними новостями…

Женщина не посмела ни возразить, ни задать вопрос. Послушание старшему брату, накрепко привитое ей с детских лет, сохранилось, несмотря на долгие годы супружества. Торопливо поднявшись, она повелительным жестом отослала лакеев, застывших по обе стороны двери, потом вышла из комнаты сама. Уже на пороге обернулась, метнув умоляющий взгляд сначала на брата, потом на мужа. В её глазах застыл панический испуг.

Дверь плотно затворилась. Шруберт, зловеще прищурившись, тотчас ринулся в атаку:

– Не подскажете ли, где находится монастырь, куда удалилась моя племянница?

При виде того, как задрожали губы Зеера, у него исчезли последние остатки сомнений: знали, знали всё с самого начала! Ни в какой монастырь не отправляли эту дурочку, стараясь уберечь от порочной страсти. Она не из него сбежала, а из дому! Бешеная злоба обожгла Хранителя Печати. Уже не размышляя о правилах хорошего тона и о сдержанности, подобающей благородным сословиям, он повысил голос:

– Я жду ответа! В конце концов, я её родной дядя, хочу с ней встретиться!

– Боюсь… это невозможно! – кое–как выдавил Зеер, на лбу которого выступили крупные капли пота. – Устав монастыря… категорический запрет на связь с миром.

Хранитель Печати скорбно вздохнул, поджав губы. С сокрушённым видом, будто смирившись, развёл руками:

– Ну, если так… Печально, очень печально! Бедная девочка! Эта ужасная история так подействовала на неё… Наверное, она потому и выбрала монастырь с такими строгими порядками!

– Д-да, конечно! – усердно закивал Зеер. – Она, бедняжка, так и не смогла прийти в себя.

– Действительно, бедняжка! – Шруберт испустил ещё более тяжкий вздох. – Подумать только: в столь юные годы отрешиться от всех мирских соблазнов, от естественного зова плоти… Какая стойкость, какая душевная чистота! Впрочем, может, это и к лучшему! Если бы она – не дай боги–хранители! – влюбилась в какого–нибудь бесчестного негодяя, потеряла голову… На весь наш род мог бы пасть несмываемый позор!

Зеер дёрнулся в кресле, как ужаленный.

– А в монастыре ничего не угрожает её бессмертной душе, – ханжеским голосом продолжал Шруберт, умело сделав вид, что не заметил реакции собеседника. – Тем более если там такие строгие порядки! Никаких соблазнов! Размеренная жизнь в молитвах, постах и трудах… Сёстрам, наверное, не разрешаются даже простенькие украшения? Например, кольца?

– Н-не разрешаются, – с трудом промямлил Зеер.

– То есть она оставила все свои украшения дома? – уточнил Шруберт.

– Да, конечно! – торопливо кивнул Зеер, но тут же добавил, даже не заметив, как нелепо это прозвучало:

– Наверное…

– В таком случае не распорядитесь ли принести сюда кольцо, подаренное ей графом Хольгом в честь помолвки с её кузиной? Мне необходимо на него взглянуть.

Наступила мёртвая тишина. Шруберт неотрывно смотрел на мужа сестры, в его взгляде смешались ехидство, гнев и брезгливость. Граф Зеер, застывший, напряжённый, как перетянутая струна, тоже не отрывал взгляда от Хранителя Печати. Так мог бы смотреть беспомощный зверёк на подползающую к нему змею.

– Зачем вам это нужно? – наконец чуть слышно произнёс он.

– Чтобы уличить во лжи и клевете Хольга, этого бесстыжего, беспринципного мерзавца! – с хорошо наигранным негодованием ответил Шруберт. – Представьте себе, он сегодня при встрече показал мне какую–то подделку, утверждая, что это то самое кольцо! Более того, он посмел заявить, что оно было найдено в его усадьбе, снято с трупа какой–то молоденькой потаскушки по кличке Малютка, которая была любовницей главаря той самой разбойничьей шайки…Да что с вами?!

С пронзительным, страдальческим стоном граф Зеер пошатнулся, закрыл ладонями лицо.

– Это следует понимать как признание? – безжалостно продолжал Хранитель Печати. – Не стесняйтесь, лишних ушей здесь нет, а я умею хранить тайны. Тем более если они семейные… – он сделал чуть заметную паузу, – и постыдные!

Зеер медленно повернулся к сиятельному родственнику. У него был вид человека, услышавшего свой смертный приговор. По дрожащему лицу текли слёзы.

– Лейне под утро приснился кошмар, – мёртвым, монотонным голосом произнёс он. – Будто бы наша дочь погибла. Я еле успокоил её… А когда доложили о вашем визите, она ахнула, задрожала всем телом. Шепнула мне: «Это не к добру! Сон!» Всё–таки материнское сердце не обманешь. Бедная девочка! Пусть боги–хранители простят ей и легкомыслие, и грехи… Шруберт заскрежетал зубами.

– Боги–то, может, и простят! А вот прощу ли я – большой вопрос! Как вы могли держать это в тайне?! Почему сразу не рассказали мне обо всём?!

– Помилосердствуйте… Это же такой позор! Да ни у меня, ни у Лейны язык бы не повернулся. Мы готовы были от стыда сгореть.

– А сейчас нам всем грозит куда больший позор! Из–за вашей дурацкой стыдливости мы оказались в руках негодяя Хольга! В его полной власти!..

И Шруберт, побагровев от бешенства, возбуждённо жестикулируя и поминая родословную Хольга самыми грубыми словами, подробно рассказал о разговоре, случившемся в гостинице «Ласточка».Граф Зеер, потрясённый до глубины души, не решился вставить в его гневный монолог ни слова.

– …Теперь у нас нет выбора! – подытожил Хранитель Печати. – Либо мы поможем Хольгу стать Наместником, либо будем опозорены на всю Империю. А заодно лишимся своих мест в Совете. Вы – отец преступницы, я – дядя… Всё строго по Кодексу Норманна! Не придерёшься.

Зеер стиснул виски.

– О боги, боги! – простонал он.

– Боги тут ни при чём! – резко одёрнул его Шруберт. – Не впутывайте их в сугубо земные дела! Куда вы смотрели? Как допустили, чтобы ваша дочка подпала под влияние этого… Барона?! Как она вообще могла в него влюбиться?!

– Не знаю! – чуть не всхлипнул Зеер. – Клянусь всем, что мне дорого! Я сам пытался это понять, и не могу! Просто не могу! У дочки всё было, её ожидало блестящее будущее… Что она могла найти в этом закоренелом негодяе?! Чем он её прельстил?! Уму непостижимо.

– А, ладно! – устало махнул рукой Шруберт. – Прошлого не воротишь. Но хотя бы её служанок вы допросили? Наверняка кто–то помогал ей: носил записки, подготавливал побег…

– Разумеется. Причём с пристрастием! Все они – горничные, камеристка, нянька – клялись, что невиновны. Поскольку ни одна из них не призналась, я приказал казнить всех. Так будет надёжнее.

– Ну хоть что–то разумное сделали! – одобрительно кивнул Хранитель Печати. В самом деле: сохранение такой тайны куда важнее жизни нескольких баб из простонародья…

Но тут же опасливо насторожился:

– А… исполнители? Они не проболтаются? Может, и их следовало бы…

– Они глухонемые! – успокоил его Зеер. – А за моего управляющего, который объяснялся с ними на языке жестов, я спокоен. Он был предан мне, как собака. Такой не будет трепать языком.

– Как понять: «был»? – недоумённо поднял брови Шруберт.

– Несчастный случай на охоте, – усмехнулся Зеер. – Обычное дело… Никто ничего не заподозрит.

– Похвально и разумно! – ещё раз одобрил Шруберт.

***

Барон Гермах с нескрываемым удовольствием, хоть и с некоторой опаской, принял на руки ребёнка. Его грубоватое, обветренное лицо расплылось в улыбке:

– Доченька… Какая же она крохотная, какая лёгкая!

– Так девочка–то ещё совсем маленькая! – с заметной снисходительностью, мол, что с этих бестолковых мужиков возьмёшь, тут же влезла Эйрис, неописуемо гордая своим званием «няньки дочери его милости». – Вырастет, всему своё время! Помяните моё слово: как заневестится, писаной красавицей будет! Жаль, что не увижу этого…

– Ну–ну, не говори чепухи! – укоризненно покачал головой отец Дик. – Ты не так уж и стара… Ещё и её первенца понянчишь!

– Ваши бы слова, святой отец, да богам–хранителям в уши! – заулыбалась польщённая Эйрис. – Это моё самое заветное желание!

– Вот я и помолюсь, чтобы оно сбылось, – заверил священник, пребывавший в прекрасном настроении после простого, но сытного обеда, которому он отдал обильную дань. Впрочем, отец Дик всегда любил поесть, что не мешало ему произносить красноречивые проповеди о смертных грехах, к числу которых относилось и чревоугодие. Гермах же едва притронулся к яствам, что изрядно озадачило и огорчило священника. Но выяснять причину столь странного и несвойственного барону поведения он не решился.

Теперь они сидели в беседке недалеко от парадного входа. Барон осторожно, ласково, хоть и неумело, укачивал ребёнка, вполголоса напевая песенку. Священник украдкой наблюдал за этим зрелищем, пряча умилённую улыбку и делая вид, что разглядывает аккуратно подстриженную лужайку, цветочные клумбы, над которыми с надсадным жужжанием вились пчёлы, и фруктовые деревья, обильно обвешанные созревающими плодами… Всё содержалось в образцовом порядке, приятном глазу. «Благодать Божья!» – невольно подумал отец Дик.

Малышка, завернутая в белоснежную кружевную пелёнку, вдруг заворочалась, закряхтела, страдальчески сморщив лобик. Гермах испуганно встрепенулся:

– Эйрис! Эйрис, что это с ней?! Она не заболела?!

– Ох, горе–то какое! – с притворным испугом захлопотала нянька, проворно забирая девочку из рук барона. – Ах, бесстыдница, чуть родного батюшку не обделала! Ну–ка, быстренько в дом, переодеваться!

Выждав, пока нянька отойдёт подальше, отец Дик обратился к Гермаху:

– Не сердитесь, сын мой, я всё–таки спрошу: когда вы намерены признать ребёнка?

Барон чуть заметно нахмурился.

– Святой отец, сейчас не время! Надо немного подождать.

– Сколько? Неделю, месяц? Или, может быть, год? – настаивал священник. – Вы же любите малышку, тут не может быть сомнений…

– Очень люблю! – торопливо и немного резко подтвердил Гермах. – Она – смысл моей жизни. Именно поэтому я не хочу подвергать её риску… – барон запнулся, испытующе глядя на священника, словно раздумывал, стоит ли продолжать объяснения.

– Риску? – насторожился отец Дик. – Неужели вы боитесь, что баронесса так болезненно воспримет эту весть?

– Ах, да при чём тут баронесса! – досадливо поморщился Гермах. – То есть, мне не безразлична её реакция, конечно! Но дело не в этом. Строго между нами, святой отец: мы на пороге новой Смуты. Известия, которые приходят из столицы, очень неутешительны…

– Милостивые боги! – прошептал отец Дик, побледнев и крестясь.

– Конечно, надо надеяться на лучшее. Но если снова начнутся беспорядки, кровопролития… Вы знаете, сколько у меня врагов. И любой из них будет счастлив причинить мне боль! А я не смогу всё время быть рядом с дочерью… Теперь вам понятно, почему я не тороплюсь с признанием?

Священник, перепуганный и дрожащий, молча кивнул.

– Так что пусть пока всё остаётся по–прежнему. Она – моя крестница. Одна из многих. Лишнего внимания это не привлечёт… Да перестаньте вы так трястись! Вы же мужчина!

– Я прежде всего служитель Божий, – сконфуженно пробормотал отец Дик. – Меня ужасает мысль о грядущих беспорядках. Кровь, бесчинства, разорение…

– Вот и молитесь богам–хранителям, чтобы они вразумили людей и отвели Смуту, – смягчившись, улыбнулся барон. – А я, со своей стороны, тоже поспособствую этому в меру своих скромных возможностей.

Священник горестно вздохнул:

– Сын мой, природа щедро одарила вас и силой, и храбростью! Здесь, в нашей округе, вы и вправду влиятельны. Но за её пределами… Кто вас послушает? Будь вы хотя бы членом Тайного Совета… Почему вы так странно улыбаетесь? Разве я сказал что–то смешное?

– Дело в том, святой отец, что сегодня утром мне доставили официальное письмо от барона Крейста. Честно говоря, я давно запутался, в какой степени родства состояли наши семьи… Словом, если и родственники, то очень, очень дальние. Представьте же себе моё изумление, когда я прочёл, что сей почтенный муж уступает мне своё место в Тайном Совете!

Отец Дик ахнул, застыв с округлившимися глазами… Гермах, продолжая улыбаться, договорил:

– Дескать, годы уже не те, здоровье пошаливает… Поэтому, согласно Кодексу Норманна, он готов уступить свои полномочия другому дворянину. Его выбор пал на меня, из уважения к памяти моих почтенных родителей. И ещё барон добавил: до него, конечно, доходили слухи о моём… э–э–э… неподобающем поведении, но, во–первых, одни лишь боги–хранители без греха, а во–вторых, он надеется, что осознание высокой ответственности, павшей на мои плечи, вразумит меня и наставит на путь истинный. Письмо было заверено его личной печатью. Вы представляете, святой отец?! Боюсь, что в первую минуту я был похож на рыбу, вытащенную из воды: только моргал и беззвучно открывал рот! – Гермах расхохотался. – Потом, придя в себя, тут же написал письмо барону, самым почтительным образом поблагодарил за столь великую честь, заверил, что постараюсь оправдать его доверие… Словом, перед вами новый член Тайного Совета! Можете меня поздравить.

***

Хольг откинулся на спинку кресла, медленно постукивая пальцами по подлокотнику. Он выдержал небольшую паузу – ровно столько, сколько было нужно, чтобы бывший сотник, застывший навытяжку перед графом, стёр с лица восторженное выражение. Теперь в глазах Монка плескался неприкрытый испуг: уж не навлёк ли он на себя немилость господина, упаси боги–хранители?!

– Вы вернулись очень быстро… – протянул граф с той многозначительной интонацией, которая заставляет даже человека с безупречной репутацией и чистейшей совестью занервничать, чувствуя себя виноватым.

Ну а от репутации Монка остались одни лохмотья, да и совесть была далеко не чиста. Поэтому он вздрогнул всем телом, став удивительно похожим на пса, которого хозяин неизвестно за что пнул или вытянул хлыстом.

– Ос–смел–люсь дол–ложит–ть… – торопливо облизнув пересохшие губы, бывший начальник стражи кое–как взял себя в руки и заговорил чётко: – Торопился исполнить приказ вашего сиятельства! Как было велено: узнав – тотчас же назад, минуты лишней не тратя…

– Ну что же… – Хольг скептически поднял брови. Он видел и чувствовал, что толстяк не лжёт, но не помешает ещё немного напугать, чтобы память обострилась и ничего не забыл. – Раздобыть всю необходимую информацию за столь короткое время… Хм!

Граф отвернулся к окну, сделав вид, что не замечает умоляющего взгляда бывшего сотника, в котором смешались обида и испуг.

Когда час назад дворецкий Ральф доложил ему о возвращении Монка, граф был непритворно удивлён, даже озадачен. Точнее, в первые секунды Хольг испытал самый настоящий гнев, поскольку не привык, чтобы его приказы выполнялись нерадиво, без должного усердия. Он же ясно сказал: выяснить то–то и то–то, лишь потом возвращаться! Но граф быстро обуздал свои чувства. Холодный рассудок, взяв верх, подсказал: Монк ни за что не посмел бы пренебречь господской волей без самой уважительной причины. Во–первых, это граничило бы с сумасшествием, во–вторых, он жизненно заинтересован в том, чтобы граф был им доволен. Наконец, в-третьих, будущий Наместник Империи просто обязан являть собой образец спокойствия и беспристрастности! Тем более если он не собирается оставаться Наместником, а…

Оборвав несвоевременные мысли, Хольг приказал дворецкому передать Монку, чтобы ждал: граф вызовет его, когда освободится. Хотя ему не терпелось узнать о результатах поездки, но – есть дела и поважнее…

Прежде всего надо было ответить на письмо Правителя, делящегося с ним (в который уже раз!) своими мыслями и сомнениями по поводу предстоящего заседания Тайного Совета, – постаравшись, чтобы оно было написано в безукоризненно почтительных выражениях. (Графу, который терпеть не мог малодушного блеяния, более подобающего робкой старой деве, нежели мужчине, сидящему по иронии судьбы на Троне Правителей, это далось очень нелегко, но куда деваться!).

О боги, поскорее бы всё кончилось…

Потом дать очередные инструкции Трюкачу – Гийому, заставить его повторить их слово в слово, чтобы убедиться, что правильно понял и ничего не напутает.

И, наконец, написать письмо графу Шруберту, также постаравшись сдержать истинные чувства, соблюдая приличия. Даже крысу нельзя загонять в угол: от отчаяния может наброситься. Что уж говорить о Хранителе Печати, да ещё если учесть его больную печень…

Только после этого он потянул шнур звонка и велел звать бывшего начальника стражи.

– …Итак? – наконец произнёс граф, снова поворачиваясь к Монку.

Расценив это как разрешение говорить, толстяк снова облизнул губы и начал свой рассказ.

Стараясь не сбиваться на второстепенные детали (он знал, что господин этого не любит), Монк поведал, как они добрались до трактира – ближайшего к речке, за которой и начинался просёлок до той самой деревушки, куда их направил граф. На всякий случай уточнил, что это было заведение третьей гильдии, чтобы господин, упаси боги, не решил, будто его денежки швыряли на ветер!

– Так вот, ваше сиятельство, в этом самом трактире и были люди из той деревни. Мало того – тамошний староста, который заодно управитель барона Кейла, тоже был! То есть, я это узнал, конечно, чуть позже, ведь спешил выполнить приказ! Через самое малое время, только перекусили – снова в дорогу. Хоть все отговаривали в один голос: останьтесь, переждите, гроза, мол, собирается… И впрямь, ваше сиятельство, небо было – что твои чернила! И молнии…

Хольг чуть заметно поморщился, и бывший сотник заторопился с объяснениями:

– Это я к тому, ваше сиятельство, что нам пришлось от речки вернуться, в трактир–то… Добрались до неё – а она–то разлилась, бурлит! Ливень в горах начался, ну и… – Монк сокрушённо развёл руками, всем своим видом говоря: со стихией не поспоришь. – Тут ещё и полило, как из ведра, молнии совсем рядом… Боги свидетели, не перейти было речку! Сунулись бы – утопли бы за милую душу! И приказ вашего сиятельства остался бы невыполненным… Пришлось возвращаться в трактир. Думаю: не навечно же эта гроза! Утихнет, вода спадёт – переберёмся… А там, покуда сидели, разговорились с людьми. И оказалось, что они очень даже хорошо знают Гумара! То есть, господина Гумара… – торопливо поправился Монк, усилием воли сдержав вспышку ярости. – Особенно тот, который их староста, баронов управитель…

Граф с неподдельным интересом подался вперёд:

– Так, так… И что же они рассказали о нём?

Бывший сотник, понизив голос, с явным испугом, к которому, однако, примешивалось злорадное торжество, ответил:

– Ваше сиятельство… Предостережение ваше помню… Клянусь всеми святыми… – и Монк торопливо осенил себя крестным знамением. – Повторю лишь то, что от старосты–управителя услышал. Слово в слово. Буковки не добавлю от себя! Человек он уже немолодой, почтенный, видно было, что все его уважают… Да и зачем ему лгать, с какой стати?! Итак…

Монк начал свой рассказ. Он вышел не очень долгим, но эмоциональным. Граф слушал молча, не перебивая, только губы его плотно сжались, а брови сдвинулись, образовав складку над переносицей. Глаза стали холодными, колючими.

– …А что на похоронах–то творилось – вообще жуть! – скорбно вздохнув, перешёл к заключению бывший начальник стражи. – Управитель говорит, прыгнул в могилу, прямо на гроб, и завыл диким голосом: «Сынок, очнись, прошу! Открой глаза, встань! Прости меня, дурака!» Еле вытащили его оттуда, отбивался, как безумный зверь. Мужики – и те плакали от этого зрелища, не могли сдержаться, а бабы, те вообще ревели в голос… Пил три дня по–чёрному, а потом взял расчёт у своего барона. Мол, не может оставаться там, где всё ему о сыне напоминает. Пойдёт, куда глаза глядят, искать новую службу. Вот так, выходит, он к нам в столицу и попал… господин Гумар–то… – не удержался от последнего ехидного уточнения Монк.

Наступила тишина. Граф молча смотрел куда–то вдаль.

– Что же, благодарю вас, – чуть дрогнувшим голосом сказал он наконец. – Вы исполнили поручение, я сдержу своё слово. Можете считать, что свидетельство о разводе уже в вашем кармане… Да, кстати, надеюсь, вам не надо объяснять, чтобы вы держали язык за зубами? Вашему напарнику передайте то же самое и постарайтесь, чтобы до него дошло. Ступайте!

Монк, на душе которого всё пело, почтительно поклонился и попятился к двери.

Судьба снова повернулась к нему лицом. Теперь граф ни за что не назначит этого наглого выскочку наставником своего сына и наследника! А там… Кто знает, может, сменит гнев на милость, вернёт его, Монка, на прежнюю должность.

Но главное – он теперь свободен! Их брак с Вейлой призна́ют недействительным.

***

В провинции Коунт, раскинувшейся на самом юге Империи, жизнь всегда текла неторопливо, а уж в самый разгар летней жары – особенно. Тамошние обыватели своим примером опровергали застарелое предубеждение, будто любые южане горячие по натуре, пылкие и легковозбудимые. Торопиться и давать волю эмоциям в Коунте было не принято, считалось чуть ли не дурным тоном: во–первых, это вредно для здоровья, тем более в жару, во–вторых, известно же, что всё происходит только по воле богов–хранителей. К чему спешка и нервозность, раз всё равно будет так, как богам угодно! Только невоспитанность свою покажешь, людей насмешишь… Хвала тем же богам, в Коунте нормальные люди живут, не то что на севере Империи, особенно в столице – вот уж где гнездо всяких безобразий и пороков!

Да, коунтцы свои обычаи и традиции берегли ревностно, категорически отвергая все «новомодные штучки», приходящие с «развратного севера». Своё было эталоном, образцом для подражания, чужое – ненужным или даже вредным. Сама мысль, что какой–то чужак может быть равен коунтцу, казалась им чудовищной ересью. Кое–как, скрепя сердце, они ещё были согласны признать, что ближайшие соседи – жители провинции Корашан – в чём–то похожи на них. Просто потому, что две самые крупные провинции Империи, вместе взятые, являлись силой, с которой приходилось считаться!

Это был ЮГ. Тот самый Юг, богатый и процветающий, сохранивший свой пышный блеск даже после страшного урона, нанесённого Смутой. Щедро одарённый природой, залитый благодатным жарким солнцем, которому люто завидовал алчный и ограниченный Север – холодный и бедный. А то, что Север именно алчный, бедный и завистливый, для любого коренного коунтца было такой же непреложной истиной, как то, что за ночью приходит утро, а за летом – осень.

Разумеется, настоящими южанами коунтцы считали только себя самих. Соседей–корашанцев, по их мнению (которое приходилось тщательно скрывать, дабы не нанести урона общему делу), южанами можно было называть только с оговоркой. Во всяком случае, в уме, благочестии и верности традициям Юга с коунтцами им было не сравниться! Ну а провинцию Даурр, занимающую промежуточное положение между Югом и Севером, они не согласились бы принять в своё общество ни за какие деньги. За ней намертво закрепилось пренебрежительное название «Приграничье».

Наместник Коунта граф Леман в полной мере следовал местным традициям, имеющим силу закона. Иными словами, был неторопливым, вёл себя степенно, а если гневался, то не терял лица. И не только потому, что обязан был подавать пример всем своим подданным, но и из–за чудовищной, нездоровой полноты. Граф заплыл жиром – и в прямом, и в переносном смысле. Потому что аппетит у него тоже был чудовищным.

Коунтцы взирали на своего господина и повелителя со смешанным чувством. С одной стороны, они его побаивались, поскольку Леман бывал крут на расправу. Особенно когда желудок бунтовал, отказываясь переваривать очередную порцию, которой можно было бы насытить трёх здоровенных лесорубов или пахарей после целого дня тяжёлой работы. В эти минуты попадаться графу на глаза было опасно: страдая от колик, он мог присудить к порке и правого, и виноватого. А иной раз и отправить на виселицу… С другой стороны, в минуты хорошего расположения духа он бывал щедрым и весёлым, мог и наградить, и облагодетельствовать. А главное – он был своим. Южанином до мозга костей. И многие коунтцы в глубине души вздыхали: ах, если бы граф Леман сел на Трон Правителей… Какая хорошая жизнь бы наступила!

Получив письмо из канцелярии Правителя, извещавшее о грядущем заседании Тайного Совета, граф сначала испытал немалое удивление, потом его охватило раздражение, сменившееся подозрительностью и даже некоторым испугом. По какой причине этому недоразумению и пародии на мужчину, восседающему на Троне Правителей, вдруг понадобилось снова созывать высших сановников Империи в Кольруд? Неужели получены достоверные сведения, что эсаны готовятся к войне? Едва ли, уж ему–то, Леману, об этом стало бы сразу известно! Хвала богам, его люди в Эсане не дремлют…

Или это ловушка? Может, Ригун настолько оскорбился, услышав его язвительные слова: «Конечно, если Правителю угодно, он может считать себя главной особой в Империи…», что решил отомстить, даже рискуя вызвать новую Смуту? В конце концов, это ничтожество – внук Норманна, может, взыграла кровь деда… Конечно, вероятность крайне мала, но и её сбрасывать со счетов не стоит. Бережёного, как известно, и боги берегут.

А может быть, Ригун надеется уговорить Совет дать согласие на назначение Хольга, этого презренного выскочки и книжного червя, Наместником Империи? Напрасные надежды. Безмозглая чернь может хоть глотки сорвать, истошно вопя на дворцовой площади: «Хотим Наместника Хольга!!!» – члены Совета никогда на это не согласятся. Даже северяне выступят с ним, Леманом, и его партией в одном строю, слишком уж сильно они ненавидят Хольга. Правитель ничтожен и глуп, но не настолько же, чтобы не понимать самых элементарных вещей! Тем более – не глуп Хольг, как ни печально, это факт. Уж граф–то прекрасно понимает, что больше половины голосов ему ни за что не набрать!

Тогда в чём причина? Зачем беспокоить серьёзных, солидных людей? Заставлять их в такую жару трястись до Кольруда и обратно? И ведь не откажешься… Кодекс Норманна гласит ясно: пропуск заседания Тайного Совета без уважительной причины – очень серьёзная провинность, карающаяся исключением из этого самого Совета. Можно, конечно, прислать письмо, что заболел, приложив к нему свидетельство лекаря… Но лучше всё–таки не рисковать.

На всякий случай Леман срочно созвал свой собственный «Тайный Совет», состоящий из людей, которым безоговорочно доверял. Некоторые из них были членами настоящего Совета и получили точно такие же вызовы из канцелярии Правителя. Закипел жаркий спор (что ж, иной раз и благородные южане могут нарушить традиции и обычаи, ежели дело важное!). Рассматривались самые разные версии причины созыва – от вполне правдоподобных до почти нереальных. К единому мнению так и не пришли. Недовольно хмурясь, Леман раздал указания, как действовать, если – не дай боги–хранители! – его попытаются задержать в Кольруде или, тем более, покусятся на его священную особу, и отпустил приближённых.

После чего торопливо спустился в подвал, захватив с собою ключ от особой камеры.

***

Хольг, выждав, пока ликующая толпа немного выдохнется и утихнет, поднял руку, требуя тишины. Кое–как, далеко не сразу, она установилась.

– Дорогие соотечественники! – начал граф и тут же умолк, потому что грянул новый ликующий тысячеголосый вопль. Точь–в–точь как неделю назад, когда толпа собралась у ворот усадьбы.

Теперь же эти ворота были распахнуты настежь, и весь двор, вплоть до лестницы, ведущей к парадному входу, оказался забит простолюдинами, вконец обалдевшими от столь великой чести и удачи. Люди давились, возбуждённо сопели, работали локтями, пытаясь протиснуться поближе к своему кумиру. Они пожирали его влюблёнными глазами, истошно вопя: «Слава Хольгу!»

Стражники графа, выстроившись плотной цепью у подножия лестницы и взявшись за руки, с трудом сдерживали натиск толпы. Дворецкий Ральф, украдкой выглядывавший из–за спины господина, был близок к сердечному приступу из–за столь вопиющего пренебрежения всеми мыслимыми и немыслимыми правилами. Впустить низшее сословие в графскую усадьбу!.. О боги, да куда же катится Империя?!

Немного успокаивали лишь категоричные слова Хольга, сказанные заранее:

– Молчите, так надо! Я знаю, что делаю!

Граф улыбнулся, пожал плечами, потом снова поднял руку: дескать, благодарю за столь доброе отношение, но надо же и меру знать! Дайте мне слово! Возбуждённая толпа вновь через какое–то время утихла.

– Я от всего сердца благодарю вас, добрые люди! – звучным, хорошо поставленным голосом начал речь Хольг. – Поистине, ваше отношение – наивысшая награда для меня!..

«Милостивые боги, да уймите же этих баранов!» – с великим трудом удержавшись от брезгливой гримасы, подумал он, когда толпа в очередной раз восторженно взвыла…

Выжидая, когда бестолковые горожане успокоятся, граф обводил их любящим, благодарным взглядом. Весь его вид свидетельствовал, как он рад и счастлив их видеть. На какое–то мгновение Хольг встрепенулся, встретившись с глазами огромного широкоплечего верзилы. Тот быстро протискивался вперёд, прокладывая себе дорогу в толпе с такой же лёгкостью, как лодка через редкие заросли камыша. На простолюдина вроде не похож… Лицо грубое, словно топором рубленое, а какая–то внутренняя сила и достоинство, присущее только благородному сословию, явно чувствуется! И одет гораздо лучше остальных… Кто же это?

Но граф быстро выбросил эти размышления из головы, потому что кое–как восстановился порядок. Можно было продолжить речь.

– Как вам, наверное, известно, наш добрый Правитель Ригун – да продлят боги–хранители его дни! – созвал заседание Тайного совета. Именно на нём будет рассмотрен вопрос о моём назначении на должность Наместника Империи… – Хольг торопливо замахал руками, предупреждая новую вспышку восторженного ликования.

И ему это удалось. Точнее, этому поспособствовал тот самый здоровяк, рявкнувший во всю мощь бычьей глотки:

– Не смейте перебивать его сиятельство!!!

Раскатистый могучий рёв прокатился по двору усадьбы, заставив тех, кто стоял вплотную к силачу, инстинктивно отпрянуть, зажав уши.

Граф тут же встрепенулся: а ведь этот верзила может оказаться полезным! Ему бы поручить, чтобы и сам орал под окнами дворца в день заседания совета: «Хотим Наместника Хольга!!!» – и сотней других горлопанов руководил… Лишне точно не будет. В самом деле, кто он? Откуда взялся? Похоже, родом из южных провинций: слишком уж тянет гласные, да ещё «его» прозвучало почти как «ехо»…

– Ральф, запомните этого здоровяка! – шепнул Хольг, обернувшись к дворецкому. – Как народ начнёт расходиться, задержите его! Он мне нужен. Только вежливо! Никакого насилия!

Дворецкий лишь чудом не закатил страдальческие глаза. Видимо, и впрямь что–то неладное творится с господином, если он всерьёз думает, будто Ральф способен применить насилие к этому верзиле. Хвала богам, верный дворецкий ещё в своём уме. Такое «дитя природы» ахнет своим кулачищем – и поминай, как звали…

Граф снова заговорил, обращаясь к толпе, причём так, что каждому казалось, будто слова Хольга адресованы ему персонально:

– Будем надеяться, что члены совета – не враги своему народу! Потому что Империя дошла до рубежа, дальше которого отступать некуда! Честные, законопослушные труженики стоном стонут от поборов и лихоимства, воры и разбойники окончательно распоясались, потеряв всякий страх, а дворянство – становый хребет Империи, её опора – в свою очередь, потеряло последние остатки совести!

Вы спросите: а как же Пресветлый Правитель? Неужели он не видит всего этого? Почему не наведёт порядок? – Хольг выдержал небольшую эффектную паузу.

– Соотечественники, наш Правитель благороден и великодушен! У него доброе сердце! Он любит свой народ! Но он окружён негодяями и обманщиками, которые скрывают от него печальную правду! Если я стану Наместником – я донесу вашу боль, ваши нужды, ваши чаяния до Правителя! Он узнает всё от меня, из первых рук! Без всяких приукрашиваний и недомолвок!

– Слава Хольгу!!! – вдруг истошно возопил тот самый здоровяк, который совсем недавно заставил толпу умолкнуть, прервав начавшиеся было восхваления.

Его глаза, устремлённые на графа, сияли безумно–восторженным блеском.

– Слава!!!

И многие сотни людей, столпившиеся на графском дворе, снова подхватили, быстро войдя в ритм:

– Сла–ва Холь–гу! Сла–ва Холь–гу!!!

Граф, прижав ладонь к сердцу, низко поклонился народу. Ликующие вопли мгновенно усилились, хотя это, казалось, было невозможно.

«Точно, бараны… И ведь никому не придёт в голову простейший вопрос: а почему его сиятельство не донёс правду до Правителя раньше? Что, для этого непременно нужно быть Наместником Империи? Безмозглая, презренная чернь…»

Дворецкий Ральф, ахнув, схватился за сердце. Член Тайного совета, граф, кланяется подлому люду!!! Он представил, как отреагировал бы покойный отец Хольга, узнав о таком падении сына, граничащем со святотатством, и поредевшие волосы чуть не встали дыбом. От саркофага в фамильном склепе точно остались бы одни осколки…

Хольг снова поднял руку, требуя тишины. Тотчас вслед за этим замахал руками и верзила, озираясь по сторонам: уймитесь, мол! Граф, инстинктивно подметив, что многие тут же повиновались, окончательно утвердился в своём решении: да, этого молодца надо пристроить к делу! Явно не семи пядей во лбу, но зато усерден и силён, как бык, – вот такие сейчас и потребуются…

– Все слышали моё обещание? Я дал вам слово! А для нас, Хольгов, верность слову всегда была на первом месте! У всех мужчин в нашем роду были недостатки, как у любого смертного, но слова они никогда не нарушали! А вторая наша заповедь – справедливость! Хольги могли быть строгими, но всегда были справедливыми! И вы сейчас убедитесь в этом собственными глазами!

Граф, обернувшись, повелительно махнул рукой. Один из лакеев торопливо вышел вперёд, показав толпе мальчика, которого бережно держал на руках. Сбоку семенила гувернантка Файна, испуганно шепча мужчине:

– Не тряси, осторожно!

– Вот мой единственный, горячо любимый сын и наследник… – голос графа, задрожав, прервался. Он очень умело сделал вид, будто смахивает слезинку, и толпа дружно, растроганно ахнула. – Смысл моей жизни! Вы все знаете, какое страшное горе я перенёс в прошлом году…

Хольг закрыл лицо ладонями.

Сдавленный всхлип вырвался из многих сотен грудей. Чуть не прослезился даже широкоплечий верзила, в чертах лица которого нельзя было уловить даже намёка на сентиментальность.

– И он умирал! Умирал у меня на руках! Лучшие лекари Кольруда оказались бессильны… Ох, добрые люди, какой же ужас я пережил в эти дни и ночи! – граф горестно покачал головой. На его глазах снова заблестели слёзы.

Толпа беззвучно плакала.

– Но, милостью божьей, нашёлся человек, который его спас! Напрягая последние силы, теряя сознание, рискуя собственной жизнью… Вот этот благородный муж, которому я теперь обязан до конца дней своих!

Граф снова махнул рукой. Слуги, пыхтя от натуги, вынесли из парадных дверей кресло с высокой спинкой, в котором сидел бледный, измождённый Гумар.

Люди восторженно заревели, приветствуя героя.

– Хольги умеют быть не только справедливыми, но и благодарными! – воскликнул граф, дождавшись, пока восстановится хоть какая–то тишина. – Вы все знаете, что по законам Империи каждому молодому дворянину полагается иметь личного наставника. А согласно стародавней традиции наставником юного графа может быть лишь дворянин, имеющий звание не ниже рыцарского… Смотрите же!

Хольг эффектным жестом отвёл ладонь в сторону, и подскочивший стражник тотчас вложил в неё рукоять меча.

Граф стремительно приблизился к креслу.

– Сотник Гумар, начальник моей стражи! – сильным, звучным голосом воскликнул он. – В знак благодарности за вашу верность и мужество, а особенно – за спасение жизни моего сына, я данной мне властью посвящаю вас в рыцари. Поскольку вы ещё не оправились от тяжёлой раны, разрешаю вам не преклонять колено. Примите лишь этот единственный удар со смирением и будьте достойны вашего титула!

И граф слегка коснулся мечом плеча сотника. После чего, стараясь опередить нарастающий восторженный рёв за спиной, быстро договорил, повысив голос:

– Кроме того, вы отныне являетесь личным наставником молодого графа. Надеюсь, вы сполна оправдаете эту великую честь!

Толпа заорала, заревела, не в силах сдержать бушующие эмоции… Белый, как полотно, Гумар пытался что–то сказать, умоляюще глядя на господина, мотая головой.

Хольг склонился к нему, делая вид, что хочет обнять. Люди, увидев это, пришли в полное неистовство.

– Сла–ва Холь–гу!!! Сла–ва Хольгу!!! – разносился громоподобный рёв далеко вокруг.

– Не надо, не возражайте! Моё решение твёрдое! – шепнул граф на ухо сотнику. И добавил: – Я всё знаю о вашем сыне. Примите мои сочувствия.

Гумар содрогнулся всем телом, будто в него снова попало разбойничье копьё. Выпрямившись, граф увидел, что по лицу начальника стражи текут слёзы.

Бывший сотник Монк, стоявший в цепи, отчаянно стискивал зубы, чтобы не разразиться самой грубой, чёрной руганью.

***

Леман покинул особую камеру, не понимая толком, гневаться ему или радоваться. Видимо, лицо его всё–таки было сердитым, поскольку дежурный стражник тянулся по стойке «смирно» усерднее обычного и буквально пожирал взглядом «начальство», про себя благодаря богов, что надоумили смазать петли как следует, благо масло не своё, а графское: не раздалось даже самого тихого скрипа! Их сиятельство сами убедились, что приказ исполнен в лучшем виде, со всем усердием…

«Я вижу на Троне Правителей крупного человека, известного всей Империи. Он говорит с явным южным акцентом. Но его лицо неразличимо, какое–то размытое… Это потому что многие ему завидуют и думают о нём очень плохо!» – так произнёс истинно ясновидящий маг Хинес, уставившись остекленевшими глазами в Магический Шар. И напарник его, Веллан, усердно кивал головой, опасливо косясь на графа, нетерпеливо ёрзающего на табурете. То ли боялся навлечь гнев, то ли думал, что ножки табурета не выдержат и подломятся под такой тушей…

Почти как в прошлый раз. Крупный человек, говорящий с южным акцентом… Ну, положим, мерзавец просто не решился уточнить: толстый, мол, человек, или того пуще – жирный… «Крупный» – всё–таки вежливо звучит, нейтрально. Что завидуют и даже ненавидят – ничего удивительного, один Шруберт чего стоит, и вся его партия в придачу. Так что наверняка в виде́ниях мага был именно он, Леман. Будущий Правитель. Другого варианта и быть не может! Почему же на душе нехорошо, почему терзают сомнения?

Граф, пыхтя и отдуваясь, взбирался по крутой лестнице. По побагровевшему лицу струился пот.

Пожалуй, всё–таки сто́ит прислушаться к советам надоедливого лекаришки. Разумная умеренность и в самом деле будет не лишней. Надо распорядиться, чтобы к столу подавали поменьше кушаний… А то, не приведи боги–хранители, апоплексический удар хватит! Да, восьми блюд за обедом вместо обычных десяти будет более чем достаточно. Даже семи! Всё равно бо́льшую часть челядь доедает, так заодно выйдет экономия…

***

– Могу я знать, каково ваше имя и звание, сударь? – Хольг постарался, чтобы его голос прозвучал должным образом: с безупречной вежливостью, поскольку ему было ясно, что перед ним дворянин, но с чуть заметной ноткой превосходства. Всё–таки он граф, член Тайного совета, да ещё потенциальный Наместник Империи, а это, скорее всего, рыцарь. Если вообще не эсквайр…

Громадный здоровяк, осторожно примостившийся на самом краешке стула, сглотнув слюну, ответил чуть дрожащим от волнения голосом:

– С позволения Вашего сиятельства… Моё имя Гермах! Барон Гермах! – торопливо уточнил он.

Хольг с немалым трудом сдержал удивление, даже потрясение: барон – и так себя ведёт? Сначала затесался в толпу простонародья, а теперь робеет, как невинная девица на выданье…

– Э–э–э… Очень приятно, сударь! Прошу прощения, не могу припомнить… Видимо, вам нечасто доводилось наезжать в Кольруд? Судя по говору, вы из южных провинций?

– Совершенно верно, Ваше сиятельство! Я родом из Корашана…

– Пожалуйста, не надо так церемонно! – с вежливой улыбкой перебил Хольг. – Обращайтесь ко мне просто: «господин граф».

Верзила испуганно вздрогнул: «Простите… Но… я не осмеливаюсь… Уместно ли это? Ваше сиятельство выше титулом, не говоря уже о великих заслугах перед Империей…»

– Вполне уместно! Кроме того, я просто настаиваю! Вы же не захотите огорчить меня отказом, сударь? – граф с притворным огорчением слегка нахмурился.

Великан замотал головой с такой скоростью, что, казалось, она вот–вот оторвётся. В его глазах мелькнул ужас.

– Огорчить ваше сия… то есть, простите, господина графа?! Да ни за что на свете!

– Вот и прекрасно! – одобрительно кивнул Хольг. – Позвольте, сударь, поднять бокал за ваше здоровье!

Он кивнул Ральфу. Торопливо подойдя, дворецкий наполнил вином два бокала.

Огромные крепкие пальцы барона тряслись от волнения так, что вино чуть не расплескалось. Он уставился на Хольга с изумлённым благоговением.

– Ох… господин граф! Какая великая честь! Я не смел даже мечтать… Ваше здоровье, пусть оно будет крепче закалённой стали! – силач заметно смутился, явно размышляя, не покажется ли этот провинциальный комплимент грубым и неуклюжим.

«Ну, безмозглый бык, конечно… Но будет полезен! Непременно будет!» – подумал Хольг.

– Благодарю вас! – подпустив в голос точно рассчитанную толику растроганности, отозвался граф.

Они осушили бокалы. Барон по привычке утёр губы ладонью и тут же, убоявшись столь непростительной оплошности, испуганно заморгал, косясь на графа.

– А что за дела привели вас в столицу, сударь? – спросил Хольг, делая вид, что ничего не заметил. – Если это не секрет, конечно.

– Помилуйте, господин граф, какие могут быть секреты от вашей особы? Я приехал на заседание Тайного совета!

– Что, что? – в первую секунду Хольгу показалось, будто он ослышался.

Несмотря на всю свою выдержку, теперь он не смог скрыть изумления. Заметив это, барон тут же попросил позволения объясниться. И, получив графское согласие в виде кивка, начал свой рассказ.

Хвала богам–хранителям, у него хватило то ли ума, то ли сдержанности, чтобы не пускаться в подробные описания своих бесчисленных любовных подвигов. Дело ограничилось лишь самым поверхностным пересказом. И то графу стоило огромного труда сдержать свою ярость и отвращение. Настолько явственно, во всех подробностях, ему вспомнилась та страшная ночь, когда он по потайному ходу прокрался в охотничий домик, сопровождаемый верным Ральфом, который и раскрыл ему глаза…

– …Тем не менее, мой дальний родственник, барон Крейст, передал мне свои полномочия члена Тайного совета! Из–за почтенного возраста и скверного здоровья ему стало тяжело выезжать из своего поместья даже к соседям, что уж говорить про дальние поездки в Кольруд! Вот он и решил воспользоваться своим правом, уступив место в Совете. Барон откровенно указал в письме, что категорически не одобряет моего поведения. Но, из уважения к памяти моих родителей – упокой, боги, их души! – а также надеясь, что ответственность, сопряжённая со столь почётной должностью, изменит меня к лучшему и наставит на путь истинный, он всё–таки готов рискнуть.

«Барон Крейст… Что ж, такая выходка как раз в его духе! – лихорадочно вспоминал Хольг. – Молчун, всегда державшийся особняком. Не примыкал ни к Шруберту, ни к Леману. Себе на уме… Ни рыба ни мясо. Кажется, у него была только одна страсть – карты…»

– …А вот потом, господин граф, получив вызов из канцелярии Правителя, признаться, я заволновался! Не поспешил ли с согласием? В Совете столько почтенных мужей, известных всей Империи! Одна ваша особа чего стоит! А кто я? Простой барон, небогатый, без связей…Главное – у меня никакого опыта в таких делах! В поединке, конном или пешем, я спокойно выйду против любого противника, только покажите мне его!

Глаза Гермаха возбуждённо сверкнули, и он чуть не ахнул громадным кулачищем по крышке столика. Чудом сдержал руку, иначе от изделия мастера–краснодеревщика остались бы одни воспоминания.

– А здесь–то не оружием надо работать – головой! А я в столице никого и ничего не знаю! Вдруг сделаю что–то неправильно?! Мало того что себя выставлю на посмешище, так ещё и Империи вред нанесу! Вот ужас–то… Поверите ли – так мучился сомнениями, что уже готов был отказаться от этой должности… И тут меня осенило: его сиятельство граф Хольг – вот кто мне поможет! Лучшего наставника мне не найти! Поэтому первым делом, сразу как только устроился в гостинице, помчался сюда, в вашу усадьбу… Тем более и спрашивать дорогу–то не понадобилось, валила толпа народу с криком: «Идём к Хольгу, идём к Хольгу!» Вот я к этой толпе и пристроился…

Гермах умоляюще взглянул на графа.

– Прошу прощения, я понимаю, конечно, это дерзость! Но если бы вы, господин граф, в своём великодушии снизошли до скромного провинциала, помогли бы, подсказали…

Силач, окончательно смутившись, развёл руками и умолк.

«Снизойду, естественно! Можно считать, у меня ещё один верный голос в кармане. И весьма зычный…»

– Сударь, я почту за честь помочь вам! – улыбнулся Хольг. – И, ради богов–хранителей, не надо меня благодарить! Это мой долг, и только. Долг человека и дворянина.

***

Человек – существо несовершенное. Бескорыстные подвижники, конечно, тоже встречаются в нашем грешном мире, но их число ничтожно. А обычные, ничем не примечательные люди так уж устроены, что вкладывают в работу все силы и душу без остатка только в двух случаях: ради выгоды или ради спасения жизни. Легко можно понять, что второй вариант куда надёжнее и эффективнее…

Старший десятник графской стражи Гийом, он же Трюкач, лез из кожи вон, стараясь заслужить помилование Правителя. Бывшему разбойнику страстно хотелось жить. А граф твёрдо обещал: если Трюкач приложит все силы, если поможет ему справиться с поручением Ригуна – выхлопочет помилование. Довольный Правитель не откажет своему верному Наместнику в такой малости! Ну, в крайнем случае, чисто для порядка, придётся посидеть несколько месяцев за решёткой – место на службе за ним сохранят… И выйдет с чистой совестью, полностью избавившись от прошлого. Никто уже не попрекнёт, что был в шайке Барона…

Мысли, что можно задать стрекача, уповая на быстрые ноги, везение и на просторы Империи, где беглецу всегда нашлось бы укромное местечко, конечно, приходили в голову старшего десятника. Но больно уж не хотелось расставаться с графской службой! Трюкач, впервые поняв и оценив, что это такое – быть довольно значимой персоной, пусть всего лишь в масштабе графской усадьбы, не хотел прежней жизни. Хватит! Вдоволь повеселил праздных зевак. И горя принёс – хоть отбавляй… Пора остепениться, ведь давно не мальчик. Старший десятник личной стражи графа, члена Тайного совета, – это уже какая–никакая, а величина. Тем более, Хольг не сегодня–завтра станет Наместником Империи… Правда, Тайный совет почти сплошь состоит из его недоброжелателей. Но неужели такой умница, как Хольг, не придумает, как обойти это препятствие? Одна мысль об этом заставляла Трюкача снисходительно усмехаться. Ведь Хольг уже не был в его глазах обыкновенным смертным, хоть и до уровня богов–хранителей ещё не вознёсся.

Выполняя накрепко вызубренные инструкции, Трюкач сновал между усадьбой и трактиром «Золотой барашек», всякий раз вежливо здороваясь с хозяином, мастером Джервисом. Он, естественно, не подозревал, кем является скромный трактирщик, но инстинктивно чувствовал к нему какое–то опасливое уважение. Чутьё бывшего разбойника подсказывало: не прост этот человек, ох, не прост! Хотя в чём это выражалось, Трюкач не смог бы объяснить даже под угрозой пытки.

Вот пьянчугу Рамона, когда–то бывшего сапожником, а ныне наделённого неофициальным титулом «вождя народа», он видел насквозь. Жалкая, презренная личность! Уход за лошадью такому нельзя доверить – бедное животное околеет от голода, пока хозяин будет накачиваться в трактире бесплатным пивом. Но поймал, сукин сын, удачу за хвост, и теперь сполна пользуется выгодами своего положения. Мало того что ему выделили в трактире лучшее место, которое никто больше занять не смеет, так ещё поставили вместо табурета стул с высокой спинкой. И бесплатной выпивки – хоть залейся! С такой же закуской. Мастер Джервис, небось, скрипит зубами – это ж прямой убыток! Но денег с «вождя» не требует – себе дороже. Рамон спьяну уже не раз бахвалился: стоит, мол, свистнуть, как мои ребята разнесут трактир к такой–то матери.

И ведь действительно разнесут… Ох, не ошибся ли всё–таки его сиятельство? Может, стоило пьянчугу этого… Нет, не подумайте чего дурного! Просто услать куда подальше, на месяц–другой. А вместо него – другого человека, которому бесплатное пиво в голову не ударило. Мало ли народу в Кольруде!.. Но граф сказал коротко и ясно: Рамон ему нужен! И добавил после чуть заметной паузы: пока.

Поэтому Трюкач, добросовестно изображая обыкновенного, ничем не примечательного горожанина, у которого завалялась в кармане пара–другая медяков, чуть ли не каждый день являлся в «Золотой Барашек». И там, встретившись взглядом с Рамоном, подмигивал ему – дескать, я тут, на месте! После чего спокойно ел и пил, ожидая, пока «вождь народа» не подаст условный знак. Был он проще некуда, но посторонний человек ни за что бы не догадался, в чём тут дело.

Рамон всего–навсего тёр подбородок. Жест был самым естественным – ну, зачесалась кожа у человека, отчего бы не потереть! Кто бы обратил на это внимание? Трюкачу следовало лишь запомнить, сколько раз проделывал оную процедуру «вождь» – один, два или три. После того как старший десятник расплачивался за выпивку и закуску, он следовал или на первую «точку», или на вторую, или на третью. Их адреса были вызубрены наизусть. Там стучал в дверь, называл хмурому, неразговорчивому хозяину пароль – ту самую соответствующую цифру. Его впускали.

Разумеется, все дома были сняты на подставных лиц. Арендную плату внесли вперёд, за четыре месяца (Хольг заранее прикинул, какое время может занять выполнение его плана). С одним категорическим условием: чтобы хозяева сюда и носу не совали. Может, у домовладельцев и возникали нехорошие мысли – не с малолетками ли собираются развлекаться арендаторы или, того хуже, запрещённые магические ритуалы проводить, упаси боги–хранители! – но они держали их при себе. Деньги получены… чего ещё нужно? Встрянешь не в своё дело – неизвестно, чем закончится…

Там Трюкач дожидался человека, посланного Рамоном. Имя его старшему десятнику было неизвестно, он лишь знал его в лицо. Граф сказал, что так надо, – значит, так надо. Господину виднее. Что это за человек, откуда он взялся, Трюкач также не знал. Но точно так же, как в случае с мастером Джервисом, инстинктивно чувствовал: человек серьёзный, который знает себе цену.

Иной раз мелькала крамольная мысль: а не это ли настоящий «вождь народа», который до поры до времени таится, держась на вторых ролях? Ясное дело, хватало ума не задавать этот вопрос. Ни тому человеку, ни самому графу.

Они обменивались приветствиями – вежливыми, но сдержанными. Трюкач передавал посланцу туго набитый кошель с серебряными таларами и записку, содержащую очередные инструкции, и тотчас прощался. Точнее, после того как один из обитателей дома докладывал: на улице всё «чисто», слежки нет. Ни разу старший десятник не поддался искушению прочитать записку. Хотя оно было велико. И кошель не был запечатан… Но – чувство долга и искреннее восхищение господином, которое понемногу перерастало в самое настоящее преклонение, удерживали. К тому же инстинкт самосохранения властно приказывал: не дури!

…Хольг – известный всей Империи алхимик… вдруг придумал хитрое зелье, специально для таких случаев? Откроешь, а тебе руки вымажет какой–то несмываемой дрянью, и что тогда?! С какими глазами появишься перед его сиятельством – виноват, мол, одни лишь боги без греха, а он – живой человек, не выдержал искуса?..

***

– Мне жаль, что я вынужден обременять вас, но дело настолько важное, что могу доверить его только вам, – Хольг подпустил в голос немного смущения и теплоты. Лишне не будет.

Растроганный дворецкий Ральф заторопился с протестом:

– Помилуйте, ваше сиятельство! О какой жалости может идти речь? Это мой святой долг – исполнить любую вашу волю!

– Благодарю! Я знал, что могу на вас рассчитывать! – граф ласково потрепал дворецкого по плечу. – Итак, слушайте: вам надлежит как можно скорее собраться в дорогу…

***

Два человека по–прежнему молча смотрели друг на друга. Пауза затянулась уже до неприличия, но никто из них не решался ни заговорить первым, ни пустить в ход магию.

Хозяин гостиницы «Ласточка» стоял спиной к запертой двери, загородив широкими плечами проём. Он не сводил настороженного взгляда с постояльца. Не потому, что опасался его: тот едва ли был способен даже на простейшие приёмы боевой магии – мгновенно просканированная аура свидетельствовала об этом чётко и ясно. Третий уровень, максимум – самые зачатки четвёртого. Такой противник ему не опасен. Вот если бы дошло до рукопашной, тогда неизвестно, кто кого одолел бы! Сразу видно – силён, и даже очень. Но доводить дело до этого Кайенн не собирался.

И снова раскалённой иглой пронзила разум мысль: «Неужели это он?! Ну что доченька в нём нашла?!»

– Брат, со всей почтительностью осмелюсь спросить: мы ещё долго будем играть в молчанку? – внезапно нарушил напряжённую тишину постоялец, улыбнувшись. Голос – красивый, мелодичный, добродушный – разительно не соответствовал внешности.

Кайенн с раздражением и смущением почувствовал, что этот человек больше не вызывает у него прежней неприязни.

– Судя по обращению, ты понял, кто я? – резко ответил вопросом на вопрос хозяин «Ласточки». Он сделал это умышленно, пытаясь нарочитой грубостью прогнать очарование, которое буквально излучал теперь этот человек. Имя и титул которого накрепко отпечатались в его памяти.

– Разумеется, брат. Думаю, даже в Кольруде найдётся не так много магов, способных провести ритуал пятого уровня, – улыбка странного незнакомца стала ещё шире, доброжелательнее. Теперь его лицо не казалось таким отталкивающим. – Если ты почтёшь меня достойным доверия и расскажешь, что это был за ритуал, я буду тебе очень обязан. Даже… – в глазах мелькнули озорные, ребячьи какие–то искорки. – Даже прощу того прекрасного оленя, которого я упустил на охоте по твоей милости!

«Будь ты неладен!» – мысленно возопил Кайенн, с возрастающим недоумением и страхом чувствуя, что ему и впрямь хочется рассказать постояльцу всё.

На одной чаше весов лежали естественная осторожность, впитавшаяся за долгие годы в плоть и кровь, а также беспокойство за своего ребёнка. Смешанное, откровенно говоря, с отцовской ревностью. На другой – понимание того, что Империя на краю гибели. И что его дочка никогда прежде не ошибалась. Раз она во время сеанса Истинного Ясновидения увидела именно этого человека, раз назвала его спасителем Империи и её будущим Правителем – значит, такова судьба. Тем более, он сам явился в его гостиницу – вот лучшее подтверждение тому. А судьбу диктуют боги–хранители. Перед их же волей должен склониться любой, даже самый могущественный маг…

Кайенн облизнул губы, пересохшие от волнения.

– Хорошо, брат… Я согласен! Только давай сначала сядем. То, что тебе предстоит услышать, может свалить с ног кого угодно.