Читать книгу Не царское это дело - Даниэль Брэйн - Страница 3

Надо мной склонялись незнакомые, странно выглядящие люди – мужчины с одним сверкающим глазом и женщины, которые двигались, как шарнирные куклы. Все они щупали мой живот, вытирали мне пот со лба, пытались поить, перетряхивали мою постель, постоянно открывали настежь окно, и я мерзла. Я порывалась им сообщить, что меня нужно оставить в покое и вызвать наконец-то нормального врача, но безуспешно. Меня или никто не понимал, или попросту никто не слушал.

В горячке я провалялась несколько дней, и все это время крушение поезда, девочки, отец этих девочек, взрыв и пожар, наше спасение и погибшая молодая женщина мне казались фантомами. Последствиями высокой температуры. Ливень был настоящий, его я помнила хорошо, как и обрушение крыши отеля, и именно ливень, по моему глубочайшему убеждению, был причиной моей болезни и бреда.

Измученный организм справлялся с травмами своеобразно – переключая мое внимание с обожженной ноги и раны на голове на странности. Я открывала глаза и видела над головой изумительно синее небо и жирных белоснежных голубей, нависшая надо мной пожилая суровая дама пыталась открутить мне голову и напоить, а я закономерно ждала, что голуби на меня нагадят. Не зря же они так зависли, какая эффектная точка в финале – в дерьме так в дерьме, но нет.

Потом то ли мне стало легче, то ли совсем паршиво, но я рассмотрела, что голуби по контуру обведены золотым. Я зажмурилась, застонала и отпихнула жилистую руку суровой дамы. Надоела.

Даже старшая девочка, которую я видела несколько раз урывками – как ее имя? Мария, да, точно, просто Мария! – меня раздражала. Она приходила, наклонялась ко мне и что-то не переставая говорила. Мне хотелось уснуть, а навязчивая реалистичная галлюцинация могла вывести из себя кого угодно, и я скрипела зубами и отворачивалась.

Но я была рада, что Мария из видений жива и здорова и не пострадала в почудившейся мне железнодорожной катастрофе.

Я уснула в конце концов, проспала неизвестно сколько и очнулась от тонкого солнечного луча, кравшегося по постели. Я открыла глаза в надежде увидеть приличный госпиталь – и закрыла их, потому что температурные галлюцинации продолжались.

Над моей головой в самом деле был усеянный толстыми голубями светло-синий потолок, если глянуть чуть вправо – занавешенное светло-голубой шторой окно, позолоченный столик с подсвечниками и подозрительными склянками. Я поклялась, что не позволю себя из них поить. Удушливо пахло тяжелыми старинными духами, было зябко, но не настолько, чтобы я немедленно потребовала позвать ответственный персонал.

Я повернула голову и увидела, что рядом с моей кроватью сидит с невозможно прямой спиной та самая пожилая женщина, которая ухаживала за мной. Она дремала, глаза ее были закрыты, и я негромко окликнула ее по-английски. Она моментально проснулась, и на лице ее были облегчение и отвращение одновременно.

Меня искалечило так, что на меня теперь нельзя смотреть без ужаса? Наплевать, пластических хирургов я могу себе позволить каких угодно, и мне не двадцать лет, чтобы плакать по волосам, едва не потерявши голову.

Женщина быстро поднялась и почтительно поклонилась.

– Ваше императорское высочество, – проговорила она с таким видом, словно я в этом была виновата. – Вы пришли в себя, я сейчас же доложу об этом ее сиятельству…

– Доктор далеко? – перебила я. Голос звучал хрипло и незнакомо, желудок сводило, казалось, что если я оторву голову от подушки, то упаду в голодный обморок. – И вообще-то я хочу есть.

– Да, ваше императорское высочество, я немедленно распоряжусь, – пятясь, известила женщина и пропала за белой с позолотой дверью.

Я глубоко вздохнула несколько раз. Несмотря на слабость, голова была ясная, слух подводил, что в общем не удивляло, нога лишь слегка саднила и щекотало в животе. Лечение оказалось результативным, хотя, судя по караулящей меня даме, это не госпиталь, а дурдом, причем пациентам дозволено иногда притворяться врачами.

Помпезная роскошь пристанища для скорбных духом лезла в глаза – крикливая, как на сцене дешевого варьете, хотя что-то подсказывало, что ни о какой дешевизне не идет речи. Как меня эта дама назвала – ваше императорское высочество? Где в таком случае мои слоны, где мои магараджи?

Я вытащила руку из-под одеяла и пощупала лоб, но физически я исцелилась, а вот психически, похоже, оказалась больна серьезней, чем предполагала. Дверь приоткрылась, и к кровати подлетела настырная девочка из бредового сна. А я считала, что он закончился.

– Аликс! – тихо воскликнула Мария, падая на колени, хватая мою руку и прижимая ее к губам. – Милая Аликс! Как ты себя чувствуешь? Папенька живы, благодарение небесам, и Лизонька, и Иоанна, и графиня, и… – она подняла голову, заглянула мне в глаза, взгляд ее стал жестким, совершенно не детским. – И ее сиятельство. И… мадемуазель Нина погибла.

Я восприняла эту новость не так, как она ожидала. Мария нахмурилась, стиснула мою руку. Удивляло, сколько в ней взрослого, причем не наносного, несмотря на ее настоящие тринадцать-четырнадцать лет.

– Папенька злятся на тебя. Аликс, что же ты натворила?

Не я же устроила это крушение? Поэтому я пожала плечами, а Мария отчаянно замотала головой.

– Пока ты лежала в горячке, папенька…

Она вздрогнула, прислушалась, и пока я пыталась понять, что ее насторожило, Мария легонько прикоснулась губами к моей щеке и убежала. Я распласталась под одеялом, раскинула руки и ноги, и у меня довольно отчетливо шумело в ушах.

Неразборчивый негромкий шум перешел в цокающие шаги, дверь опять открылась, впустив мою сиделку и невысокую даму лет тридцати, полную, в скромном, но недешевом платье, исполненную такого достоинства, что у меня скулы свело. Дама посмотрела на меня, скупым властным жестом велела приведшей ее женщине выместись вон, подождала, пока дверь закроется, и нависла над моей постелью.

У дамы было неприятное лицо, давящий, тяжелый взгляд из-под набрякших век, и голос оказался не менее противный, будто скрипели жернова.

– Я рада, что вы пришли в себя, Александра, – доложила она, поджав тонкие губы, и я вообще перестала их видеть – только прорезанную щель. – Я молилась о вашем здравии, хотя прежде мне стоило молиться о вашем благоразумии.

– Угу.

Дама сделала вид, что не заметила.

– Теперь же я начну молиться о вразумлении его императорского величества и о ниспослании ему умягчения сердца. Как женщина, я не могу вас не понимать и позволить удалить вас от двора, из вашего дома, в таком положении. Как ваша будущая мачеха, я не могу вам потакать и потворствовать, как это делала покойная княжна Нина. Мир праху ее! Как будущая императрица, я приложу все усилия, чтобы последствия вашей беспечности и вашего легкомыслия не повредили государственным интересам.

У меня от ее болтовни начала трещать голова, и я не стала сдерживаться и застонала. Мне хотелось рявкнуть, что я хочу даже не есть, а жрать, а не вникать в какие-то тайны мадридского двора на голодный желудок. Дама же упивалась своим величием и снисходительностью ко мне.

– Ваша болезнь в каком-то смысле для вас спасение. До самых родов вы останетесь здесь, Александра, – кивнула дама, и снова губы стянулись в щель, – и будем молиться, чтобы все прошло благополучно, а после, как мне удалось убедить его императорское величество, вы выйдете в свет, как оправитесь. Ваших детей, я нисколько не сомневаюсь, устроят в достойнейшие руки, памятуя, что в них хотя бы с вашей стороны течет великодержавная кровь.

– Ты что несешь? – прохрипела я, силясь подняться, и дама, выпучив глаза, подавилась своей торжественной тихой речью. – Какая кровь, какие роды?

Я не беременна, у меня нет детей и не может их быть, бестактная дура.

Глаз у дамы задергался, губы опять сошлись в нитку, но больше ничем она недовольства не показала.

– Доктор Нильссон подтвердил ваше… положение, Александра, отпираться бессмысленно, – предупредила дама, дернув теперь уголком губ. То ли она страдала синдромом Туретта, то ли разговор этот давался ей нелегко. – Свидетелей вашего грехопадения оказалось немного, и да, доктор Нильссон сказал, что у вас будет двойня. Для вас, возможно, это сюрприз.

Однажды в январе я поехала на край земли – на берег Тихого океана. На берегу, усыпанном черным песком, не было никого, даже вездесущих чаек, студеные воды ластились ко мне, но едва я зазевалась, ноги обдало сильной волной до колен. Шум в ушах накатывал так же, как обманчивая волна.

Сколько лет, сколько раз, сколько клиник, сколько лучших врачей в разных странах – тщетные попытки, виноватые лица, эко за эко, на мне не оставалось живого места после анализов. «Комбинированное бесплодие» – доктора разводили руками, наука была бессильна, я держалась, стараясь не впадать в отчаяние, и бесшабашная улыбка стала моей визитной карточкой.

Прекратила попытки я только тогда, когда мне исполнилось сорок шесть. Возможно, я переросла – перестарела – собственную беду.

– Доктор сказал, какой у меня срок? – почти теряя сознание, пролепетала я.

– Вам рожать примерно через четыре с половиной месяца, – брюзгливо ответила дама, и на бледных ее щеках заиграл подозрительно стыдливый румянец. – Вам, Александра, лучше знать.

Четыре с половиной месяца. Моим малышам уже четыре с половиной месяца. Я беременна, и моим детям уже четыре с половиной месяца.

И эти изверги держат меня впроголодь?

– Если я еще раз, – выдохнула я, все-таки садясь на кровати, одной рукой опираясь, другой закрывая живот, – услышу…

Что услышу? Угрозы в адрес детей в моей утробе? Да, и это тоже.

– Мои дети, – отчеканила я, плавая в бассейне с эндорфинами и ничего не видя перед собой, – останутся со мной. Я их мать, и никакая сила, никакая воля, никто, совершенно никто их у меня не отберет.

Дама слушала мой выразительный монолог, нервно заламывала пальцы, и я, не отрываясь, смотрела на ее холеные руки, надеясь, что она переусердствует. Отвечать мне она не торопилась, а мне было без разницы, что она скажет.

Я беременна. Этого просто не может быть.

Я зачала, и я вынашиваю двойню. Это какая-то магия. Просто фантастика. Это чудо, и я принимаю этот нежданный дар.

– Я пришлю доктора осмотреть вас, Александра, – наконец изрекла дама, но руки терзать не перестала. На ее пальцах сверкали кольца с огромными, плохо обработанными камнями, такая небрежность в ювелирном деле меня сперва смутила, насколько я помнила шедевры этого времени. Дама блеснула камнями в очередной раз, и до меня дошло, что кольца – антиквариат и безумная фамильная ценность. Им века полтора, может, больше.

Слабость после болезни накрывала неожиданно. На лбу выступила испарина, и я упала на слишком высокие подушки.

– Извольте титуловать меня, как должно, – желчно посоветовала я даме. Будущая императрица, моя будущая мачеха. Вот наденешь корону, тогда посмотрим.

Ты ее, впрочем, сначала надень.

Но дама оказалась не промах. Я расслышала издевательский смешок и до приторности учтивый голос:

– Как вам будет угодно, ваше императорское высочество.

Послышались удаляющиеся шаги, закрылась дверь.

– А жрать? – проворчала я себе под нос, и никто меня не услышал.

Я оказалась в препаршивейшем положении. Пленница в золотой вычурной клетке. Беременная пленница. Если верить словам дамы, а не верить ей, несмотря на мою к ней антипатию, оснований не находилось, – Александра своей беременностью здорово подгадила геополитике отца. Дама уверяла, что в данном случае на моей стороне, и даже если оно так и было – решение, которое мне предлагали, меня не устраивало.

Я буду матерью. Дети останутся со мной. К чертям свинячьим условности и все международные скандалы.

Мысль не укладывалась в голове. Я сунула руки под одеяло. Животик уже внушительный, срок небольшой, но из-за того, что я жду двойню, он заметен. В клетку меня заперли только сейчас – что там дама плела про свидетелей моего грехопадения и погибшую княжну Нину? Эта княжна, вероятно, была моей наперсницей и кое-что знала, я надеюсь, погибла она не потому, просто… несчастный случай. Железнодорожная катастрофа. Она не единственная погибшая.

Но она могла знать, кто отец моих малышей. Я хмыкнула, потому что – я не лежу под забором, и если мне не несут разносолы, то это из вредности и чтобы меня проучить, а вовсе не потому, что в царских подвалах мышь повесилась. Дочь императора не пойдет по улицам с протянутой умоляюще рукой. Даже если – нет, когда! – я рожу малышей, отец, почесав под короной лысину, отправит меня куда-нибудь с глаз долой, чтобы я не смущала своим вольнодумием умы подданных. Все равно у меня будут средства к существованию. Будет крыша над головой, а дворцы и раболепие явно не то, чего мне недоставало в жизни.

Я с радостью променяю постель под голубями на маленький домик. И, повернувшись, я злобно скинула на пол одну из подушек – ах вот что значат «беременные капризы», и это меня даже умилило.

Потом я моргнула, не веря своим глазам, и, помедлив, взяла кошелек.

Он оказался у меня под подушкой, тот самый потертый кошелек из моего детства, из лоджа в горной деревушке, и сейчас я видела, что он кожаный, не дерматиновый, но в полумраке ресторана чего было не ошибиться. Я уселась, поглаживая живот и окунаясь в гормональное безумие, и нажала на замочек.

Как прежде, кошелек был пуст, и я не понимала, как он здесь очутился. Я держала его, когда погибала под крышей лоджа, и держала, когда очнулась в потерпевшем крушение поезде. Я его сразу бросила прямо там, рядом с умершей женщиной, – на кой он мне сдался? – и вот он лежит под моей подушкой. И жжет мне пальцы.

Я, сглатывая голодную слюну, осматривала комнату. Она похожа на большую и бестолковую студию – обеденный стол, обитые расписной тканью стулья, ширма опять-таки с голубями. И ничего, похожего на мусорную корзину, нет, не царское это дело – выбрасывать мусор.

Меня угораздило. Господи, почему не купчиха, не мещанка, не помещица, да я обрадовалась бы даже крестьянке! В этом проклятом дворце мне еще несколько месяцев выносить сахарное притворство и злорадные взгляды всех, кому я попадусь на глаза. Здесь мою жизнь будут подчинять правилам, ритуалам, условностям, какие не снились никогда никому. В моем двадцать первом веке из королевских дворцов сбегали…

Бабушка издалека захихикала мерзко. Меня передернуло от ощущения, что она стоит возле моей постели, невидимая, и зубоскалит. Круг замкнулся, меня снова заковали в кандалы.

Я оказалась ни жива ни мертва, в эпохе, которая меня никогда не прельщала, и в статусе, который я с удовольствием променяла бы на любой другой. Чтобы мне не хотелось выть раненой волчицей – я беременна, и это, конечно же, главный приз…

В окошко что-то слабо стукнуло, я вздрогнула, переползла к краю кровати, спустила ноги. Стекло задребезжало снова, кто-то проявлял нетерпение, и я рискнула. Наверное, никто не собирается меня убивать и не ждет, пока я подойду неразумно к окну, чтобы всадить мне в лоб пулю.