Читать книгу Не царское это дело - Даниэль Брэйн - Страница 4

Я сделала пару шагов и поняла, что быть беременной не так и просто. Животик уверенно выпирал, носить его было тяжеловато, но срок на свой непросвещенный взгляд я определила небольшой. Месяца четыре, быть может, пять. Худенькой и изящной новой мне беременность скрывать было практически невозможно, и пока я шла к окну, недоумевала, как никто не заметил, что Александра в положении, до того как я оказалась в ее теле.

Спасали фасоны? На платье моей несостоявшейся – и оттого озлобленной – мачехи талия немного завышена. А еще Александра могла утягиваться. Дура. Когда случилась авария, ей стало уже не до скрытности, а еще она больше собой не была.

Я подкралась к окну и осторожно выглянула на улицу. Сперва мне показалось – никого, потом я заметила шевеление в лысоватых осенних кустах, и мгновенно меня прошиб холодный пот, я шарахнулась и прилипла спиной к стене, а сердце застучало набатом.

– Аликс!

О господи, это кто-то из малышек!

Как открыть окно, я не имела ни малейшего представления. Да, из кустов выглядывала маленькая бандитка королевских кровей – Лиза, ее зовут Лиза. Удрала, наверное, от гувернантки, подумала я, безнадежно дергая раму, но что-то сделала, видимо, правильно. Окно подалось, я подняла его и перевесилась наружу, благо что подоконники были невысокими.

– Аликс! – крикнула Лиза, продираясь через ветки, не обращая никакого внимания на поцарапанные руки. – Аликс, мы не позволим тебе уехать! Мы будем скучать! Аликс, держи, это тебе передал князь Минич!

Она подбежала к окну, дотянулась и вручила мне записку. Я кивнула, зажала бумажку, вопросов у меня было море, но не задавать же их ребенку.

– Князь… – все-таки вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

– Это от него, – протараторила Лиза. Ребенок есть ребенок, хоть царский, хоть школьница с планшетом и в наушниках. Непосредственность, любопытство и желание во всем принять самое деятельное участие. – Я обязательно приду еще, – и, послав мне воздушный поцелуй, она пропала в кустах.

Я стояла и восхищалась водевильным умением императорских дочерей ускользать от бдительной прислуги и не менее театрально недоговаривать важное.

Я сунула записку в зубы и принялась опускать окно. Рама громыхнула и застряла на середине, я выругалась про себя, взгляд упал на кровать – вот и пригодится кошелек, вряд ли кто станет лазить по личным вещам принцессы. Что там написал какой-то Минич, пока неважно, я все равно не знаю, кто он такой, а совершать безумства, будучи беременной, не собираюсь. А вот еда – еда мне нужна, мне нужно лопать за троих, не надушенными бумажками же мне питаться, иронизировала я, засовывая записку в кошелек, а кошелек запихивая под подушку.

Я как-то читала, что практика морить голодом и подвергать всяческим унижениям всех непокорных в добрые старые времена была обычной. Смольный институт отличался суровыми методами, воспитанницы мерзли и недоедали, а если девочка застужалась по-женски и пачкала постель, то ее заворачивали в мокрую простыню и выставляли в коридор на посмешище. Не то чтобы книга про попаданку была достоверным источником, но стал бы автор выдумывать мерзости ради красного словца?

Никто не сказал, что во дворце так не поступают с моими сестренками.

Я подошла к двери и начала в нее колотить. Не может быть, чтобы никого там не было, какой-то соглядатай непременно торчит, чтобы я не сбежала или не натворила глупостей. Может, этот некто и слышал, как я открывала окно и разговаривала с сестрами, но не пошел бы он, по правде говоря?

Моя догадка подтвердилась хотя бы частично. Не сразу, но дверь открылась, зашла затянутая в белое женщина с лицом идола с острова Пасхи и притащила поднос под крышкой, и пахло подношение изумительно. Не успела она выйти, как вошла дама. Красивая, не первой молодости, несколько нервная на вид, явно не из простых, и отдаленно знакомая. Где я могла ее видеть – возле своей постели?

– Ваше императорское высочество, – сдержанно проговорила она, задержав взгляд на моем животе, я сразу гордо его выпятила. Стесняться своего положения в угоду немыслимым правилам я не намерена. – Вам стоит вернуться в постель и лечь.

– Почему? – быстро спросила я. Дама не ответила, сверлила меня взглядом, поджимала губы – а это фирменный знак аристократии, хмыкнула я, сейчас я кинулась, спотыкаясь, исполнять все твои пожелания, по воле твоей кривой морды. Может, Аликс так раньше и поступала, но теперь привыкай к другой Александре.

Наша безмолвная дуэль продолжалась достаточно долго – настолько, что дама сдалась первой, потупила взор, и я решила, что в положении императорской дочери есть свои плюсы. Усмехнувшись, я подошла к столу, подняла крышку с подноса и оценила, что я теперь буду есть. Паштеты, икра, свежий хлеб, масло, варенье. К даме я повернулась спиной, поэтому не смогла в полной мере оценить, как она восприняла то, что я спокойно уселась на стул и намазала бутерброд икрой.

Не то чтобы я никогда не ела икру, но это лучшее, что придумано для беременных.

– Вам стоит одеться, ваше императорское высочество.

Иди к черту.

Я сосредоточенно жевала, следя, чтобы икра не падала на стол. Дама перешла в поле моего зрения, и я сразу вспомнила, где же я с ней встречалась. В вагоне поезда, это ее вместе с Марией вытаскивал герой в разорванном мундире, это она стояла и смотрела на меня под дождем. Гувернантка моих сестер? Фрейлина?

Теперь уже я рассматривала ее без стеснения. Лет сорока, но выглядит моложе – хотя что я знаю о том, кто как выглядит в эту эпоху? – сильно намазана если и не тональным кремом, то явно каким-то его прообразом, на скуле, пониже правого глаза, заметен совсем свежий синяк.

Это меня почему-то поразило так сильно, что я забыла про бутерброд. Я хорошо разглядела ее на месте аварии, и пусть не запомнила ее лицо так, что могла бы составить фоторобот, но была уверена, что никакой ссадины на ее лице не было.

– Вам стоит одеться, ваше высочество, – напомнила дама, стараясь не пялиться на то, как я ем. – Сейчас придет доктор, он уже ожидает.

«Он все равно будет меня раздетой смотреть», – хотела взбрыкнуть я, но сказала другое.

– Что с вами случилось?

Дама изобразила непонимание. Я сунула в рот остатки бутерброда, запоздало догадавшись, что особа королевской крови вообще не должна была есть его так, как ела я, но макнула следующий кусок хлеба в паштет ничтоже сумняшеся.

– Я прекрасно помню, что на вашем лице не было никаких ссадин, – безапелляционно заявила я. – Перестаньте на меня смотреть, как на диковину, возьмите стул, составьте мне компанию. И расскажите, что с вами произошло.

Даже под слоем грима дама пошла пятнами. Но, в отличие от меня, она лицо держать умела – а я даже учиться не собиралась.

Вполне возможно, жизнь заставит.

– Прошу покорного прощения у вашего императорского высочества, я не смею, – забормотала женщина, и взгляд у нее был как у загнанной в угол мыши. Сидеть в моем присутствии ей было некомфортно. – Его императорское величество велели мне присутствовать при осмотре…

– Я спрашиваю, что с вами случилось? – с нажимом повторила я. – Откуда у вас ссадина на лице, которую вы так тщательно замаскировали, что вас теперь легко можно спутать с грошовой лицедейкой?

Откуда у знатной дамы могла появиться ссадина на лице?

– Вас кто-нибудь бьет?

Она была и так бела, как простынь в пятизвездочном отеле, и грим ее придавал ей еще большую бледность, болезненную, не иначе, – но от моих слов сравнялась оттенком с фарфоровой чашечкой, которую я держала в руках.

В эпоху альбомов и кринолинов любой делал вид, что ничего не заметил. Даже если бы дама в слезах и порванном платье выбежала из комнаты, а следом, ухмыляясь, вышел удовлетворенный кавалер, и тогда все лишь воспитанно отвернулись. Ничего не произошло. Ни к чему привлекать внимание, увеличивая чужой стыд. Обсудить можно, но – за спиной.

– Я последний раз спрашиваю, – рявкнула я. Терпение иссякло, зато раздражение перехлестывало через край. – Кто вас ударил?

– Со всем моим почтением, ваше императорское высочество, – всхлипнула дама, в ужасе озираясь, но подмога не приходила к ней ни с какой стороны. – Это… это наше семейное…

– Значит, избил муж, – перебила я и встала. Дама подняться не успела, и мой живот оказался на уровне ее глаз, словно подсказывая, что ей предоставился шанс унизить меня в ответ, но разве она посмеет. – Какова же причина, по которой он поднял на вас руку?

Подчиненный условностям и строжайшим неписаным правилам ад из шелка и хрусталя. Не знаю, чему на моем месте обрадовались бы другие женщины. Предстоящему браку, или балам, или цацкам, или вот этим кошмарным, в пол, негнущимся платьям, или духам, от которых по первоначальной задумке должны были дохнуть вши, или реверансам, или еще какой-нибудь ничего не значащей мути.

В моей утробе росла маленькая жизнь. Две маленькие жизни. Может, я все-таки умерла, может, это и есть чистилище – когда немного благодати, а остальное – преисподняя?

– Алексис ревнив, ваше императорское высочество, – пролепетала женщина в запредельном отчаянии, а ведь я даже не успела прижать ее к стенке. – Он…

А вот сейчас я ступлю на тонкий лед.

– Вы были с нами, когда произошло крушение, – начала я уверенно, хотя внутри все похолодело. Я легко могу допустить ошибку, кто знает, чего она мне будет стоить. – Вы оставались с нами до конца, я это помню лучше, чем кто бы то ни было. И какой-то му…

Язык стоит придерживать, очевидно.

– У него, быть может, был повод, ва… – она замотала головой, и я обратила внимание, что глаза она то широко распахивает, то щурит, и что ей не сорок лет, как показалось вначале. Намного меньше. И еще было бы замечательно, если бы она назвала мне наконец свое имя.

– Да мне на это нас… плевать! – вовремя осеклась я и не столько испрашивая разрешения, сколько ставя даму перед фактом, взяла ее за подбородок и повернула к свету. – Дайте я посмотрю. Дайте салфетку. Любую!

Осторожно, стараясь не причинить боль, я промакивала ее лицо, снимая слои косметики. Тональник светлый, а ссадина осталась от сильного, но бережного удара. Бил, тварь такая, не до крови, но болезненно. Так бить умеет тот, чей опыт уже солидный.

По щекам женщины текли слезы и размывали жирный, неприятный, неестественный тон. Что-то говорило мне, что слезы не от обиды, не от облегчения, а от стыда или от уязвимости передо мной.

Я отпустила женщину, бросила салфетку на пол, – подберут, – заходила по комнате. В дверь давно кто-то робко скребся, я будто не слышала. Обычная для моего двадцать первого века злоба на безнаказанность усиливалась гормонами, и внутри все кипело. Как с этим справляться, я пока понимала плохо.

– Был у вашего Алексиса повод, не было, – проговорила я, останавливаясь и смотря на женщину, – мне, как я уже сказала, плевать, я заставлю его ответить.

А дальнейшее стоило предположить.

– Не губите, ваше императорское высочество! – женщина рухнула на колени, поползла ко мне, униженно вымаливая пощаду. Она ползла, я пятилась. – Я не была ни вам, ни вашим сестрам близка, как покойная княжна Ливинова! Я резка и холодна с вами, признаю, но… – она остановилась, потому что я уперлась спиной в стенку, и закрыла лицо руками. – Разве я заслужила такую кару?

А может, и заслужила, рассеянно подумала я. Но, черт возьми, если я закрою глаза на то, что тебя лупит приревновавший подонок, завтра другая титулованная мразь ударит одну из моих подросших сестер, и ваше кичливое высшее общество прикинется не видящим и не слышащим.

– На меня будут показывать пальцем, – злорадно хмыкнула я после секунды раздумий. – И шептаться мне вслед. Но знаете что? Я не собираюсь затягиваться в корсет, не собираюсь скрывать свою беременность, тем более не намерена отсылать детей, куда мне прикажут. Меньше думайте о мнении света, сударыня, больше думайте о себе. Там не доктор пытается обратить на себя мое высочайшее внимание? Поднимитесь, утрите слезы, и пусть он пройдет и меня осмотрит. А после и вас.

Я ношу настолько пафосный титул, что мало кто решает ослушаться. Пока дама вставала, и делала она это весьма неуклюже, ибо нечасто ей приходилось вытирать коленями пол перед кем бы то ни было, я задала ей еще один вопрос.

– Княжна Нина…

– Она погибла мгновенно, ваше императорское высочество, – отозвалась дама потерянно. – Мне искренне жаль, она была вашей хорошей подругой.

А еще она многое знала наверняка, я с ней делилась сокровенным.

Пока дама оправляла платье и хлопала себя по щекам, чтобы вызвать румянец и скрыть следы рыданий, я нашла и накинула пеньюар. Потом села на кровать, выпятив живот, и стала ждать.

На тщательный осмотр я не рассчитывала. Ни скрининга, ни анализов, ни назначений, одна надежда, что мать окажется крепкой, а малыши развиваются как положено. И я заполучила почти что фобию, когда доктор, пощупав живот, пожамкав запястье и оттянув мне веко, нахмурился.

– Что-то не так? – похолодела я.

– Вы, как мне кажется, уже вполне здоровы, ваше императорское высочество, – возразил доктор с таким диким акцентом, что я с трудом его слова разобрала. Он говорил, словно насовал в рот камней, но от жадности не может их выплюнуть, и простая фраза звучала как «уы, а мэ каэца, уэ понэ довоуы». – Ада уас уыуи уови?

– Что? – хлопнула я глазами, ибо этот ребус оказался выше моего понимания. Какие брови, брови у меня вроде на месте? И чтобы убедиться, я провела пальцем по месту, где брови растут у всех людей.

Дама мило покраснела и быстро что-то спросила у доктора. Тот обрадовался, зачастил, и дама перевела:

– Он спрашивает, когда у вас были последние крови, ваше императорское высочество.

Нашел, конечно, что спросить, хотя вопрос-то закономерный.

– Я не помню.

Они опять заговорили на незнакомом мне языке, я ждала. Хотя бы узнать, какой у меня срок. Но доктор, скотина такая, раскланялся.

– Я вас не отпускала, доктор. Вернитесь и осмотрите ссадину на лице… мадам.

Женщина вспыхнула, я закусила губу. Похоже, назвать кого-то «мадам» просто так – обозначить хозяйкой борделя, но переживет. Доктор перекосился, но лицо у меня было с субтитрами, понятными без всякого перевода.

Травматолог из него оказался лучше, нежели акушер-гинеколог. Бегло взглянув на ссадину, он повернулся ко мне и с поклоном начал жевать камни. Я его почти не понимала и морщилась, а он считал, что обращаться за помощью к пострадавшей даме на этот раз не стоит. Наконец он обрадованно вскинул руки и покрутил кольцо на пальце, и меня осенило.

Обрабатывать рану дама доктору не дала, я настаивать не стала.

– Видите, – довольно хмыкнула я, когда доктор ушел, – он прекрасно разбирается в телесных повреждениях и чем их нанесли. На его родине, полагаю, никто не стесняется заявлять о побоях.

– В его стране женщины могут учиться в университетах, – неприязненно заявила женщина, – и лет десять назад у них запретили наказывать жен.

«Наказывать». Все хуже, чем мне казалось.

– Вы же сами рассказывали мне об этом, ваше императорское высочество, – покачала она головой. – И тогда вам не слишком нравились эти порядки. Простите, что вынуждена напомнить вам, – добавила она с плохо скрываемой радостью мелкой мести, – что вас не радовал будущий брак с наследным принцем наших соседей.

А вот это туше.