Читать книгу Зарево. Фатум. Том 1 - Диана Ва-Шаль - Страница 6

От смрадного запаха уже не мутило, а долгое время пути слилось в бесконечные часы дороги, которые уже не могла даже навскидку подсчитать. Воспоминания мешались в неразборчивую кучу, сплошную череду тошноты, боли и притупленного страха. Я отчетливо помнила лишь пару моментов. Как первый раз пришла в себя: на холодном металлическом полу крытого кузова, в клетке, окруженная с одной стороны беспрестанно плачущими и умоляющими о пощаде незнакомцами, с другой – редкими узнаваемыми лицами. Меня пытался привести в чувства Гавриил, рядом нависал перепуганный окровавленный Морис, а Ансельм отгонял обезумевших людей, старающихся напасть на "новое мясо, собранное Постигшими". В клетке рядом сидел почти бессознательный и изрядно избитый Харрисон и чуть более целый Адам; еще в одной – Харитина, Андреас и Элиот. По словам Блэка, часть людей затолкали в прочие машины автоколонны – кого-то отбивающегося, кого-то раненного, кого-то полумертвого. На мой хриплый вопрос, что стало с другой частью, Ансельм болезненно переменился в лице и промолчал. Слова излишни.

Моя левая рука перевязана пропитавшимися кровью лоскутами чьей-то разорванной футболки. Куском ткани была затянута и нога чуть выше колена – непрекращающаяся ноющая боль постепенно стала даже привычной, – гудела голова, губа оказалась разбита. Со всех сторон вопли, слезы и стоны, какофония звуков, от которой волосы на загривке вставали дыбом и холодный пот катился по копчику. Раз за разом я проваливалась в бессознательное, полубредовое состояние. Раз за разом приходила в себя в вонючем кузове, пропахшем кровью, застоялым потом, мочой, гнилью и бензином.

Несколько раз мы останавливались. Это были небольшие поселения, где фанатики брали провиант, куда скидывали умерших в дороге или откуда сажали в машину новых людей. Кусочки этих "селений" мы могли различить лишь в редкие моменты, когда адепты приоткрывали брезенты, закрывающие кузов, или когда ветер оказывался сильнее и поднимал темную завесу, позволяя поймать глазам кусочек света.

В сознательном состоянии я насчитала две таких остановки. Одна была сделана примерно часов в десять утра. Вторая – когда на улице вновь стало темно; тогда же адепты закинули своей "добыче" немного пищи – подгоревшие остатки каких-то хлебных лепешек, – и часть людей буквально принялась биться за крохи еды. В ту минуту я была даже рада тому, что от боли и тошноты желание поесть становилось последним из возможных. Адепты же и поили плененных – периодически в кузов мог перелезть один из фанатиков, набрать из пугающей на вид канистры в грязную ржавую посудину воды и поить из нее подползающих к клеткам. Омерзение и брезгливость были сильными. Но спустя сутки жажда оказывалась сильнее.

Различить новопойманных просто, и главную роль в этом играл даже не внешний вид. Поведение. В глазах считывался рассудок, ужас и отвращение, воля и страх. Но те, кто колесил в клетках если не долгие месяцы, то точно недели, буквально были лишены рассудка. И это не просто пугало. Это наводило архаической жути.

Существовало еще одно воспоминание, заклейменное в моей памяти.

Та вторая стоянка. Помню наползающую темноту. Меня мутило, и сознание плыло разводами по воде; с улицы доносились разрозненные голоса, среди которых поначалу даже различала отдельные фразы – "Посуше бревна притащи!", "Хвороста, больше хвороста!", – но затем все они начали сливаться в хор. Заунывная песня. Слов не разобрать, но от звучания ее рвалось сердце. Костер, судя по доносившемуся треску, разгорался огромный. "Богиня Матерь оставила нас, и мы стали слепы! Обретите же прозрение в адовом пекле – в хвори и воскрешении наше спасение!".

А затем вновь песня, клич кадаверов, звуки кувалды, бьющейся о камни – о, я знала, что скрывали за собой эти звук! – а потом леденящий кровь крик и вторящие ему голоса: "Гори ясно! Отдай свое тело и душу! Гори ясно! Пусть твои кости станут пеплом! Гори ясно!"

Помню, я глянула тогда на побелевшего Блэка. Он держался за прутья клетки и остекленевшими глазами смотрел на черный брезент, и от каждого нового визга вздрагивал. Запах горящей плоти. Я знала, что в своё время Ансельм вырывался уже из цепких лап Сообщества, но мужчина ничего не рассказывал, не отвечал на вопросы, практически не реагировал – видимо, когда шок прошел и Блэк понял, что вновь оказался в плену у адептов, сознание отчаянно принялось сопротивляться уверовать в то.

В мыслях моих раз за разом отголосками проносилась брошенная фанатиком фраза: "дамочки с характером во вкусе Арчибальда". Что для схвативших меня стало приказом, для меня обратилось предостережением.

Я сидела рядом с молчащим Морисом. Сама, притянув ноги к груди, уперлась лбом о колени.

Среди безумцев и искалеченных. Пока на улице устраивалось жертвоприношение самой смерти и мертвецам, ее несшим. Без оружия.

Но на моей руке, под рукавом, всё ещё был паракордовый браслет, в фастексе которого скрывалось небольшое заточенное лезвие.

***

– Давай, двигайся резче! Шевелись! – меня грубо толкнули в плечи и, ничего не видя из-за мешка на голове, я оступилась на неровных ступенях и почти упала. Конвоир схватил под локоть, удержав и толкнув вперед.

Едва успевала следовать за ним, тяжело шаркая по коридорам (судя по всему по коридорам), где резкие повороты и перепады уровней создавали полное ощущение хаотичности и беспорядка. Шла покорно и спокойно, не вырываясь, не сопротивляясь – пусть думают, что я полностью во власти их контроля – но внутри горело и рвалось. Судорожно думала, что делать. Судорожно силилась понять, где нахожусь. Судорожно пыталась что-то разглядеть через маленькие щели в мешке, но они были слишком узкими. Неизвестность душила. Связанные за спиной руки вспотели, во рту пересохло. Не переживать, не отчаиваться, держать себя в руках.

Пахло странно и дурно, впрочем, нос уже привык к вони. Когда нас вытаскивали из машин, темень стояла жуткая – наступила глухая ночь – но за тот десяток секунд, когда на голову мне ещё не успели надеть мешок, я успела различить отдельные детали окружающего пейзажа и вздрогнуть.

Вытянутое здание, некогда принадлежащее жнецам этой территории. Возвышенность, откуда открывался вид на пересечение Волунтуса и восточного притока Гаудима, за которым простирались земли Старых Рубежей. Теряющееся в темноте контуры гидроэлектростанции.

°17-6-17-6-13.

Обожгло легкие. Ударило в голову. Ночь тут же зашумела, загромыхала, засвистела, завизжала. Дикая ночь. Пощечина от жизни.

°17-6-17-6-13!

Я была здесь. Не единожды. Здесь когда-то училась вместе с Сэмом. Сюда мы ездили по работе. Именно тут состоялась моя встреча с человеком, помогшим раздобыть таможенные документы и снабдившим меня информацией для поездки в Перешеечную область – и в секунду, когда я открыла рот, чтобы вздохнуть, а на мою голову накинули пыльный мешок, перед глазами пронеслось всё, оставленное в прошлом: квартира на окраине города, освещенная теплыми осенними лучами; главред в другой комнате, телохранители у дверей и долгая проверка на отсутствие прослушек… Сэм всегда болел за Штиль, с самой юности переживал о далеком юго-западе, соединенным с материком опасным скалистым горным перешейком Арроганс. Оправдывал его жертвы и безрассудность, искал информацию о состоянии дел на передовой… И искренне верил, что вся оппозиция "Багровых небес" ведется во имя борьбы полуострова, помощи в его гражданских бойнях. Ради свержения Трех.

И последнее было истиной. Но ориентир лежал по другую сторону.

В тот миг, когда я осознала, где нахожусь, выцветшие обрывки прошлого автоматной очередью пронеслись перед глазами.

Север. Иванко Хорст. Амбициозный, рассудительный и осторожный лидер, снискавший себе сторонников во всех уголках Государства. Человек, в отличие от Трех, имевший лицо и имя – он был рядом со своими людьми, выходил к ним без конвоя охранников, а не вещал с балконов и отцепленных площадей; общался с подданными на равных и всегда оставался на стороне Севера. Север не избежал произвола политической полиции, но работавшие там жнецы считались усмиренными. Хорст решал проблемы подведомственных ему земель и сыскал уважение баронов Севера. Инициативный реформатор, ставший поперек глотки правительству Государства, ибо так много людей в него поверили… И я в него поверила. И тогда, тем осенним днем годы назад, я сидела в комнате напротив Вильдан Хорст – жены маркизуса Севера, что являлась еще и одним из таможенных баронов, – и планировала с ней и поездку в Перешеечную область, и публикации, что делались и должны были быть еще опубликованы. Осторожное отравление, опасная многоходовая игра, мелким звеном которой я становилась. Вильдан помогала с документами, сторонники Иванко пособили избежать казематов жнецов. И тогда казалось, что другого ничего нет, что в другое нельзя верить – либо черное, либо белое, и избежать игры невозможно, но… Всё оказалось сильно сложнее. Важное скинуло личину и оказалось пустышкой. Когда началась эпидемия, и мы с Сэмом оказались среди горгоновцев в лесу, я так боялась, что мое сторонничество откроется. А затем сокрытие этого факта перестало иметь значение, но я продолжала молчать, и только оказавшись в этих краях, ясно поняла почему: это не стало привычкой, нет. Я просто сменила сторону. Вместе с Тремя и Штилем померк Хорст. Осталось другое, впитавшееся в кровь змеиным ядом. Я продолжала молчать, потому что это уже была не моя сделка.

– Сюда их закидывай, – прокуренный мужской голос прорвался через мои воспоминания и разговоры других людей. С меня сдернули мешок, ловким движением срезали путы с рук и мигом толкнули в очередную клетку.

Еле удержалась на ногах, и буквально в то же мгновение в меня врезалась Харитина.

Восприятие – кубарем. Звук закрывающегося замка, а я пыталась осмотреться и понять, где мы. Анфилада залов. В том, где находилась – еще три клетки, одна из которых располагалась напротив, а две других по сторонам от "нашей". Люди в клетках распределены согласно полу и (похоже) критичности состояния. Переглянулась с Морисом, опасливо озирающимся, и Ансельмом, пытливо осматривающим исподтишка прутья. Харрисона закинули в клетку к тем, кто выглядел похуже – мужчина прилагал усилия, чтобы не рухнуть без сознания на пол. Знакомые лица то здесь, то там, но все равно слишком мало – какова вероятность, что кого-то увели в другие залы? Или же всех прочих…

Вздрогнула. Качнула головой. Прочь эмоции, нужен холодный разум. На противоположной стене пара дверей. Чуть в стороне чернел проем, тусклый грязно-оранжевый свет очерчивал лестницу, ведущую вниз. Слева, рядом с выходом в коридор, откуда нас привели – полки со всякими склянками, содержимое которых не могла различить из-за снующих туда-сюда фанатиков и толкающихся в клетке людей. Справа, у отрывающейся анфилады, еще одна приоткрытая дверь. Рядом – огромный металлический стол, куда из мешков фанатики высыпали наше оружие. Специально, в насмешку, мол, смотрите, оно так близко, но вы не дотянитесь! Адепты громко спорили, отбирали друг у друга понравившиеся стволы и ножи.

И тут меня осенило. Пистолет Льюиса. Мой пистолет, на затворной рамке которого выцарапано "Палач Змееволосой". Его выбили из моих рук. Какова вероятность, что подобрали? Слишком высокая. Но, с другой стороны, что им даст мелкая надпись? Кто ее поймет? Да даже если и поймет – какая разница, кого они поймали? Даже если поймет, разве найдет владельца пистолета среди всех привезенных людей (а ведь сегодня в клетки закидывали не только нас, пойманных среди Руин)? Даже если кто-то вспомнит, что этот пистолет был выбит из моих рук – что с того? Просто пистолет, который мог у меня оказаться сотней способов. Что с того? Ничего. Абсолютно ничего.

Кроме странной злости, что эти суки забрали мой пистолет.

– Вот, еще одну закиньте!

Я только и успела, что оглянуться и увидеть, как отчаянно сопротивляющуюся Акиру толкнули к нам в клетку. Девушка тут же схватилась за прутья, принялась дергать их и сыпать проклятиями вперемешку с мольбами. Адепты-конвоиры хищно посмеивались, и я кинулась к Акире. Схватила ее за плечи, резко разворачивая к себе.

– Тише, успокойся, – проговорила я быстрым шепотом, увлекая девушку за собой вглубь клетки. – Не привлекай лишнего внимания, успокойся.

– Пусти!

– Акира! – я сжала пальцы на ее плечах сильнее. Голос мой терялся для фанатиков среди стонов, хрипов и стенаний прочих заключенных. – Сейчас вырваться не получится, криками ты сделаешь только хуже. Дыши глубже. Не дергайся. Не шуми. Нужно подождать, мы выберемся отсюда.

– Мы здесь умрем! – прохрипела девушка, вновь дергаясь, но я заглянула в ее глаза и уверенно и четко произнесла:

– Мы выберемся. Даю тебе слово. Ты должна верить мне.

Гудящие голоса внезапно затихли. Из тьмы коридора в помещение вошел высокий черноволосый мужчина в сером, на лице которого играли блики от подрагивающего света одинокой лампочки. На вид он казался не старше Криса.

Завидев вошедшего притихли фанатики, а сидящие в клетках склонились, опустили головы и уперли в пол глаза, сделали шаг вглубь, точно прячась от и без того тусклого света. Я продолжала стоять прямо, следя взглядом за незнакомцем – от него не веяло флером фанатичного безумия, бесовского помешательства; но было нечто другое, темное, вдумчивое, манипулятивное, – он посматривал на людей в клетках, и в один миг его взор замер на мне…

Буквально пара секунд. Жаром обдало изнутри. Необъяснимое чутье зазмеилось по телу притупленной безоговорочной уверенностью.

Предо мной был жнец. И, смотря в мои глаза, он внезапно усмехнулся.

– Эстер, че ты замер? – окликнул один из фанатиков мужчину. – Смотри, скока добра притащили! Хошь себе что-нибудь взять?

– Опишите всё, отнесите в хранилище, – звучно ответил Эстер, наконец отворачиваясь и уходя к столу. – Хварцы скоро прибудут, не думаю, что ты горишь желанием отчитываться перед Арчибальдом за наведенный бардак.

– Да брось, Хьорт, мы ведь добычу и мясо притащили: скока народу собрали! Здесь и для развлечений Арчи, и для потех Дениз, и для нужд Говард…

– Заткнись, Зука. Говоришь много, – Эстер остановился у стола, скептически оглядывая гору оружия. – Разберитесь со всем и проваливайте, вас ждет народ в других отсеках. А что со свежаком делать, Арчибальд сам определится, – мужчина, собравшийся уже уходить, неожиданно принялся разгребать пистолеты, в следующую секунду вытаскивая… Мой. Я непроизвольно напряглась. Эстер, подняв пистолет выше и внимательно осмотрев его сбоку, ухмыльнулся. – Вот эту вещицу я, пожалуй, заберу, – и, прежде чем скрыться за дверью, он еще раз обернулся, прямо посмотрев на меня.

Время тянулось, и происходящее вокруг было сродни сумасшествию: нескончаемые стенания и стоны, темнота – адепты, после того, как покинули наш отсек, вырубили единственную тусклую лампочку, – во мраке смешались контуры помещения, очертания людей, растворились линии пола, стен, потолка, создавая ощущение могильной тьмы, пронизанной давящим на психику напряжением. Звуки, издаваемые от страха и безнадежности, складывались в воздухе в непроницаемую пелену, заполняющую сознание до свиста. Даже самые отчаянно-смелые, пытающиеся докричаться, вырваться из клетки, устали и сели на пол. Тотальное непонимание того, что делать дальше.

Поговорить бы с Ансельмом, когда-то сбежавшим из лап Сообщества, да только привлечем внимание адептов, то и дело проверяющих "дисциплину".

Я пыталась пообщаться с женщинами, оказавшимися вместе со мной в ловушке. Большинство из них начинали встревоженно трепетать, заламывать руки и стараться от меня отдалиться: "Не приближайся, дурная! Он придет и нас всех покарает!". Запуганы. Истерзанны. Истощены. От меня отшатывались, как от прокаженной, и никто не говорил, чего конкретно боится, какая конкретно кара ждет. Через пелену мрака видела попытки Харрисона тоже начать с кем-то диалог, но результат был идентичен: испуганные возгласы пронзали тишину, ужас и тревога ощущались тяжестью в легких. Не знаю, как сама не закричала, не забилась в угол, схватившись за голову и принимаясь раскачиваясь из стороны в сторону – но, на удивление, безумный страх, что испытывала, лишь прочищал голову, заставляя мозг работать активнее.

Нога ныла. Спина гудела. Но я не обращала на боль внимания. Сейчас не было на то времени.

Харитина сидела на полу, гордо выпрямившись и смиренно наблюдая.

Любые попытки наладить диалог с собратьями по несчастью рушились. Разговоры они считали катализаторами приближающейся беды, а "слишком горделивых, не желающих склониться" – ужасным проклятием, которое новоприбывшие стали олицетворять. Видя чужую бестиальность я лишь сильнее старалась хотя бы в чьих-то глазах увидеть здравый рассудок… И нашла.

Одна из девушек, что долгое время молча следила за мной, внезапно увлекла меня в сторону – мы переступили через спящих на полу, подошли к самой стенке, будто там наш шепот мог стать неслышным.

Девушка нашептывала. Сбивчиво, рвано, хрипло. Мысли ее перескакивали, она постоянно озиралась по сторонам; а в клетках двигались тени, чьи искаженные лица казались чужими и знакомыми одновременно, и безумие, которое только зачиналось, разворачивалось адом среди уходящих вглубь анфилады залов. Девушка говорила. О том, как здесь истязают, как ломают сознание, превращая людей в безвольных покорных рабов – она не знала (да и никто здесь не знал), куда затем отправляли "обработанных" людей, неофитов, новых адептов. Тех, кто сопротивлялся, называли "неугодными", "отвергнувшими прозрение", "ошибками в Великой чистке мира", а потому недостойными жизни – их убивали, приносили в жертвы, чтобы восславлять призрачных богов, кому Сообщество принялось поклоняться, и еще больше укреплять свою "избранность" в глазах уверовавших фанатиков.

В рассказе девушки – Лорен – всплывала смутно знакомая фамилия Хварцев. Как я поняла, здесь заведовала супружеская пара Арчибальда и Дениз, и каждый из них мог посоревноваться в жестокости. Арчи обожал изводить противящихся людей, оставлять в живых как можно дольше, но разрушать и искажать до неузнаваемости. Обычно его выбор падал на девушек – они отбивались, сопротивлялись, но всегда оказывались слабее. Ему нравились крики, и когда он утаскивал очередную жертву в свою каморку, вопли наполняли коридоры и, по словам рассказывающей, от этих визгов люди седели.

Но Дениз была страшнее Арчибальда. Ее пытки – изощреннее. Страсть к насилию – ужаснее. Крайне жестокая, фанатично и искренне поклоняющаяся расплывчатым идеалам Сообщества, уверовавшая в свою "избранность" и праведность "очищения мира от лишних людей, ошибочно переживших конец прежнего".

Возможно, решившаяся говорить Лорен рассказала бы больше, но грохот открывающихся дверей наполнил темные залы, прокатился протяжным отголоском. Девушка кинулась на пол, свернулась калачиком, притворяясь, будто спит, и внезапно по всех залах стало тише… Я глянула на Блэка, который знаками указывал всем лечь, почти сразу же почувствовала, как на плечо легла рука Харитины, увлекающей за собой. Мы опустились на пол, закрыли глаза. Перед моими глазами только и успел мелькнуть коридор. Сердце колотилось в горле, холод не ощущался из-за страха, гоняющего жар по телу.

Эхо тяжелых шагов и веселых голосов покатилось по темным закуткам, но слов не различала из-за стоящего шума в ушах. Секунда за секундой проходила, и казалось, что этот кошмар никогда не закончится. Мы слышали, как кто-то проходит мимо нас, останавливается рядом, и с каждым шагом сердце стучало сильнее, а страх проникал глубже.

– Ой, Арчи, мы пропустили прибытие новичков, какая жалость… – интонации высокого женского голоса нагоняли жути.

– Поприветствуем их утром, а сейчас пойдем-ка, хочу поскорее твои ножки раздвинуть…

– Арчи, смотри, вот этот глаза открывал! – от смеха девушки волосы встали дыбом; я старалась не двигаться, практически не дышать. – Может оставим им весточку перед утренним пробуждением? Ну давай, Арчи, будет весело!

Я слышала, как открылся замок соседней клетки. Как распахнулась дверь. Как парочка схватила кого-то, выволакивая в коридор. Крик, попытки отбиться, ругательства и проклятия, звуки ударов, пока дверь заново закрывали. И никто, никто не двинулся, не пошевелился, не поднял головы. Харитина, рука которой лежала поверх моей, лишь немного надавила пальцами, безмолвно призывая не дрогнуть, не вскочить.

Крики звучали громче. Удары – многочисленней и сильнее. Хруст костей. Хлюпающий звук. Треск. Затем вновь хохот и звуки удаляющихся шагов.

Я лежала, дрожа изнутри, и не открывала глаз, даже когда вокруг затихло. Знала, что увижу, когда их открою. Слезы, собравшиеся в уголках глаз, покатились вниз. Ладони вспотели, мокрой стала спина.

С усилием распахнула веки.

На полу лежало тело. Вместо головы – каша плоти вперемешку с волосами и костями. Из ошметков шеи хлестала кровь.

***

Главное правило усвоилось быстро: молчи, играй в покорность, старайся не поднимать глаз.

Ещё двух пленников, пытающихся вырваться и начавших ругаться с адептами, с утра выкинули из клеток и утащили по лестнице куда-то вниз: очень скоро мы услышали вопли, не прекращающиеся до обеда. Примерно тогда же убрали с пола ночной труп. Тело его потянуло за собой кровавый след, который оставили "в назидание новоприбывшим". Я увидела лица Арчибальда и Дениз – от ее голоса и смеха внутри обрывалось, – что днем прогуливались мимо клеток, всматриваясь в лица и читая проповеди о лучшем мире, который всех нас ждет после того, как мы позволим себе очиститься и примем данное "постигшим" "прозрение".

Они вещали о разгневанных богах, что наслали на людей кару за возвышение Матери, за предание забвению древних ритуалов в их честь. О том, что спасти нас в апокалипсис может лишь беспрекословное подчинение Сообществу, его лидерам, которым Небеса даровали зрение в кромешной тьме нашего афеизма. О крови, что пролилась во имя "великой жертвы", о том, что новый мир родится лишь после того, как боги прошлого напитаются задолженными за долгие тысячелетия им жизнями. Что эпидемия – не больше, чем массовое жертвоприношение ради утопии будущего, что Сообщество – чистильщики, которые должны завершить его, найти и убить избранных богами в пищу. Новый мир пока не наступил, а значит не заполнились еще кровью божественные ритуальные чаши, значит продолжают по земле ходить люди, которым суждено лечь на заклание, и коль страшная чума не справилась – довершать начатое необходимо "постигшим"… И когда всё завершится, и придут лучшие времена, вступить в них позволено лишь избранным.

Кто-то начинал верить, потому что мрачнился рассудок. Кто-то из страха за свою жизнь. Кто-то из голода, в надежде, что перепадет лишняя крошка. Вакханалия и ад, где не разобрать ничего. Кто-то притворялся. Кто-то умирал от бессилия. Кого-то убивали в наказание. Кого-то истязали из прихоти.

Часы затирались, время меняло ход. Постоянная полутьма. Мигающий свет. Адепты могли принести миску еды на целую клетку, где сбивалось по двадцать-тридцать человек. Могли вылить воду на пол, чтобы умирающие от жажды были вынуждены слизывать тухлые капли влаги с грязного пола. Отказывающихся есть или пить ждало наказание. Отказывающихся выполнять приказы ждало наказание. Пытающихся себя убить ждало наказание. Если фанатики слышали где-то лишние переговоры – наказывали плетьми. Песнопения сменялись воплями о помощи.

Иерархия Сообщества уяснялась легко – не без помощи инстинкта самосохранения. Безумство отравляло "низших" фанатиков, исполнителей – тех, кого в ряды Сообщества затянули пытками или обманом, кто уверовал из-за отчаяния. Разум верха оставался, в большинстве своем, светел. Находились, конечно, искренне убежденные в истинность сумасбродного учения-компиляции; перед глазами жили и Дениз с Арчибальдом – я не была уверена, что их беспредельная жестокость вызвана одним лишь Сообществом, но в том, что идеология фанатиков обосновывала им и оправдывала перед другими их действия, сомневаться не приходилось, – но и Эстер, и многие другие "управленцы" демонстрировали лишь холодный расчет и полное понимание ситуации.

Мы быстро узнали, что значили "развлечения Арчи" и "потехи Дениз", и начали знакомство с первого. Одна из незнакомок которая лихорадочно нашептывала мне о том, что происходило в стенах бывшего офиса управления жнецов, ближе к вечеру следующего дня после нашего прибытия попыталась вырваться и сбежать, когда один из адептов вывел ее из клетки в туалет. Ее тщетный план провалился, не успев начать реализовываться, но она смело отбивалась. Тогда из своих "покоев" показался Арчибальд, привлеченный злобными ругательствами, и схваченная девушка плюнула ему в лицо, сказав, что "никогда не склонится". Губы его расползлись в гримасе, мало напоминающей улыбку: "Строптивая сучка, две недели, а ты всё брыкаешься! Как же мне это нравится…"

Я помню, как из закрытой двери доносились ее плач и мольбы прекратить. Помню ее крики. И как, закрыв уши, я пыталась их не слышать; ходила из угла клетки в угол, и зубы колотились друг о друга. Арчибальд выкинул бедняжку, побитую и полуголую, из комнаты на пол коридора. Застегнул брюки, скептически осматривая почти бездыханное тело у своих ног. Адепты оттащили ее в темную каморку, закрыли там одну. Ночью Арчибальд вновь изнасиловал ее и избил. А когда она совсем перестала сопротивляться – велел фанатикам "отвести ее на подготовку к ритуалу". Хуже лишь то, что девушка не была первой. И не стала последней. Арчибальд вылавливал тех, кто проявлял хотя бы какую-то твердость духа, и утаскивал, как паук. Ему нравились их крики, нравилось, когда они пытались отбиться…

Акира, видя это, старалась быть тенью. Пряталась в глубине клетки, не реагировала на тех женщин, что поначалу пытались вывести ее на эмоции и конфликт. Правда, поначалу девушка отказывалась есть и пить. Её буквально выворачивало не то что от вида тех помоев, которыми адепты поили и кормили пленников, но и от посудин, пола, стен, даже от вида других людей. Дошло до того, что Акира теряла сознание. Её организм будто сам пытался прекратить существование. Я начала поить её. Осторожно, по чуть-чуть, едва смачивая губы, когда та пребывала в полудрёме, где-то между сном и истощением. Сидела рядом с ней. Держала её голову, убирала волосы с лица. Говорила. Много говорила. Уговаривала и убеждала – все так же аккуратно, постепенно, – пока Акира не стала заставлять себя принимать пищу. Закрывая глаза, давя рвотный рефлекс. Но она стала пытаться поддержать в себе жизнь.

Харитину никто не трогал. Женщина была кротка и безропотна, и поражало, насколько филигранна оказалась ее маска смиренности. Я старалась играть также безукоризненно, но даже сама чувствовала, как порой прорывались взгляды и неосторожные жестикуляции. Я старалась играть в смиренность.

Страха было так много, что он стал непрерывным, и от того притупился. Он перерос в усталость. Я перестала постоянно представлять худший сценарий. Все меньше контактировала с теми, кто ещё сохранил рассудок, но чаще наблюдала за его теряющими – люди падали без сознания, страдали от бессонниц и галлюцинаций. Бесконечное мычание и стенания обращались фоновым шумом…

Но раз за разом подрывалась успокаивать плачущую Акиру. Раз за разом перешептывалась с Харитиной, когда нас никто не мог слышать. Раз за разом обменивалась с Блэком односложной жестикуляцией. Раз за разом подбадривающе улыбалась Морису. И думала, думала, думала… Так много рождалось в моей голове идей для побега – одна безумней другой – но все они могли привести лишь к смерти. В какой-то момент этого ада мне даже подумалось, что это не самый худший вариант. Хуже пожалеть о том, что выжил.

Как бы поступил Роберт? Что бы сделал Крис? Что предприняли бы в этой ситуации горгоновцы?

Внутри ломалось, но совсем не так, как того желали адепты.

Я процарапывала ногтем на коже ремня засечки, вела подсчет дней, и единственным, что помогало в них не потеряться, стало расписание Эстера Хьорта. Каждое утро он выходил из двери, расположенной у металлического стола, где всегда царил беспорядок; проходил по залам вальяжно и немного надменно. Затем к обеду возвращался к себе – к нему приходили адепты с рапортами и, хотя "хозяином" этого ада был Арчибальд, которого беспрекословно слушались и которому беспрекословно поклонялись, именно Эстер играл роль "ведущего отчетность надзирателя", – а к вечеру, когда крики о помощи становились невыносимыми, покидал здание и возвращался к зыбкой тишине поздней ночи. Он знал переплетения коридоров, знал схему этажей и расположение всех комнат, залов, кабинетов – это было видно невооруженным глазом: когда адепты то и дело поглядывали на план-схемы, Хьорт всегда шел по наитию. Эстер – здешний жнец, а в последнем я не сомневалась ни на секунду. С самого момента, когда увидела его в первый раз