Читать книгу Любовь - Дино Буццати - Страница 2

Февральским утром 1960 года в Милане архитектор Антонио Дориго, умудренный жизнью мужчина сорока девяти лет, позвонил синьоре Эрмелине.

– Это Тонино, – назвал он свое «кодовое имя». – Доброе утро, синьо…

– Ну и ну! Давно вас не слышала. Как поживаете?

– Прекрасно, спасибо. Я был ужасно занят, вот почему я… Послушайте, а можно ли зайти сегодня днем?

– Сегодня днем? Сейчас посмотрю. Во сколько?

– О, не знаю. Около трех, трех тридцати.

– В три тридцать будет хорошо.

– Кстати, синьора…

– Да?

– В прошлый раз, если помните… Ну, тот материал, честно говоря, был не совсем тем, что я хотел. Я бы хотел…

– Я знаю. К сожалению, иногда я сама…

– Что-нибудь более современное, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю. На самом деле хорошо, что вы позвонили сегодня утром, есть у меня на примете кое-что абсолютно замечательное. Гарантирую, разочарование вам даже не светит.

– Темную ткань, желательно.

– Темную, темную, темную. Я-то ваши предпочтения знаю, синьор.

– Тогда до встречи. И спасибо.

Он положил трубку. Он был один в кабинете; Гаэтано Марони, его компаньон, что пользовался соседней комнатой, ушел в то утро.

Это было обычное утро обычного дня. Работа шла хорошо. Из большого окна на восьмом этаже он видел здание напротив – современное здание, как и все здания вокруг, как и здание, где находился Дориго. Достаточно приятное, хоть и стоящее на Виа Москова – в сердце огромного конгломерата кооперативов, раздробленного при помощи зеленых аллей на парковые и парковочные зоны.

Это был один из тех серых миланских дней, когда не идет дождь, но небо какое-то нечитаемое; нельзя сказать наверняка, облака это или просто дымка, навязчиво скрывающая сияние солнца, – простой смог родом из котельных, из вентиляционных ходов мазутных печей, из чадящих труб нефтепромышленных заводов Колоради, из-под ревущих грузовых фур, из сточных канав, из куч мусора, вываленных прямиком в промышленные пригороды, из трахей миллионов и миллионов – неужели их так много? – людей, познающих цемент, асфальт и страсть вокруг него.

Он закурил третью сигарету. Без четверти одиннадцать («Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно вас не слышала…»). Электрические часы на дальней стене, предоставленные кооперативом, показывали время; порой из комнатушки по соседству, где синьорина Мария Торри держала включенным радиоприемник, несся тонкий скрипичный звук. Маленький японский транзистор, будь то на ее столе, в ее сумке или на коленях, никогда не выключался, даже во время совещаний, и у Дориго не хватало смелости наложить на него вето. Он и сам не отказался бы от такого. Он даже купил один на черном рынке, маленький карманный приемник, за десять тысяч лир – в магазинах в центре города они продавались за двадцать четыре, двадцать пять тысяч, – но всего через пару дней Джорджина выманила его. Не то чтобы Джорджина его очень возбуждала, но они знали друг друга давно; он столкнулся с ней под аркадами Корсо, а из кармана его пальто доносился один из тех маленьких венских вальсов, какие он терпеть не мог, но из-за чистой лени не смог выключить, и она сказала: «О, дай посмотреть, какой милый, ты мне его подаришь?» В конце концов, что ему этот маленький радиоприемник?

Он закурил четвертую сигарету. Есть кое-какие делишки, их бы закончить… Да, правда, желания никакого нет. В любом случае спешить некуда. Если подбить все к субботе, будет замечательно, а сегодня еще только вторник. Когда в нем просыпался аппетит к плотским утехам, работа становилась сущей мукой. Дориго был мужчина не из легковозбудимых, не какой-то там тестостероновый альфонс; но время от времени, внезапно, без какой-либо очевидной причины, его воображение начинало работать… и тогда весь поток его мыслей уходил в известном направлении.

Как только свидание было назначено, все его тело начинало томительно ждать; это было болезненно, но в то же время восхитительно – трудно объяснить почему. Из тела изливалась горячая энергия – будто кровь из жертвы на алтаре; каждый его орган чувствовал этот выброс и стремился откликнуться сообразно возможностям. Заряд огромной силы пробуждался в нем – причем отнюдь не животный, не слепой; напротив, очень поэтичный, полный темных изысканных непристойностей.

В такие моменты Дориго заходил так далеко, что забывал о своем собственном лице – его он всегда ненавидел, всегда считал отвратительным, – и обманывал себя, полагая, что он может быть даже привлекательным.

В то же время ожидание женщины («Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно не слышала…») отнимало у него всю уверенность в себе, которой у него было не занимать в работе. В присутствии женщины он больше не был почти знаменитым художником, известным во всем мире, умным сценографом, объектом всеохватной зависти и не менее всеохватного обожания. Он сам всегда удивлялся, что мужчины так легко располагаются к нему, но с женщинами все было по-другому. С ними он превращался в ничтожество, и довольно-таки неприятное. Он видел это тысячу раз; женщины были запуганы им, и чем больше он пытался казаться легкомысленным и остроумным, тем хуже становилось; женщина продолжала смотреть на него так, словно была сбита с толку им; может быть, даже напугана. Чтобы восстановить свою личность и снова казаться естественным, ему нужны были близость и доверие; но на это уходило много времени. Так что первые встречи всегда были нерешительными и трудными. Он завидовал Марони – тот несколькими словами располагал женщин к себе. Иногда он даже ненавидел Марони – его собственные любимые шутки никогда не действовали на женщин. Он хорошо это знал. Вместо того чтобы смеяться, дамы становились беспокойны, затем смущены, а затем решали, что он издевается над ними, хочет их оскорбить. Его немного утешала мысль о том, что в конечном счете его истинное качество почти всегда спасало его, позволяло казаться почти приятной фигурой… в известном смысле, симпатичной. Но женщины интуитивно выявляли – и часто не любили – его интеллектуальное превосходство, замкнуто-гордое, мешавшее открыто и разумно отдаваться им, как ему хотелось бы. Он не бросался без оглядки, как ребенок, в темный и непроглядный омут – он опускался туда в батискафе, весь с ног до головы закованный в герметичную броню водолаза.

Кого, интересно, синьора Эрмелина достанет ему сегодня днем? Он старался не настраиваться слишком оптимистично; ужасно трудное дело – попасть в нужный тип. Но у синьоры Эрмелины всегда, слава богу, есть новые девушки. Молодые. Это подчас единственное их достоинство, но и этого с лихвой хватает.

«И, в конце концов, – подумал он, – если бы Эрмелина уговорила Бритту прийти, это было бы не так уж и плохо». Он не занимался любовью с Бриттой уже несколько месяцев. Бритта не отличалась сентиментальностью, но в постели открывалась ему с самой выгодной стороны. Она была светловолосой, с твердым, гладким, гибким телом (ни волоска на нем, даже в промежности). Он обычно не любил блондинок, даже фальшивых, но Бритта была скроена так же хорошо, как молодой тюлень. Она поднимала руки – и ее подмышки казались распустившимися цветами, розовыми, гладкими, теплыми, влажными, без теней, слегка набухающими… потому что такова молодость.

Дориго метнул взгляд на свой стол. На нем – куча книг, папок, бумаг. Воплощения его постылой работы.

Дориго работал в центре города; в этот час над ним, под ним, вокруг него, в том же самом здании работали такие же, как он, мужчины; они работали в здании напротив и в очень старом доме на Виа Фоппа, лишь мельком различимом сквозь просвет в зданиях. И за ним тоже работали, в зданиях, недоступных его взгляду, все дальше и дальше, за завесой смога… долгие мили рабочей силы! Бумаги, бухгалтерские книги, бланки, телефоны, квитанции, руки, полные ручек, циркулей, карандашей, усердно работающие над розеткой, винтом, суммой, шестерней, пайкой, выпиской со счета, проявкой пленки: бесконечное множество безумных муравьев, занятых устройством собственного благополучия; но их мысли – о, он должен был смеяться – повсюду, на протяжении всех этих миль, мысли, подобные его, одновременно непристойные и изысканные, вызванные таинственным голосом, призывающим к сохранению вида, преображенные в странные, распаляющие кровь пороки… они есть, эти мысли – и почему никто никогда не заявит об этом смело, в открытую? Мысли о ней, извечно – о Ней, о конкретных губах, о рельефе напряженных мышц (помнишь, как выглядит это со стороны?) – мягких и текучих в минуты неги, вычерчивающих контур, ни на какой иной не похожий; мысли о складочках кожи, о выпуклостях и впадинах, о ее тепле и влаге, о капитуляции, о спуске в горячую бездну. Разве о таком кто-то пишет в газетах? Нет, на первых полосах – непримиримость Советов, парламентский запрос насчет автономии Альто-Адидже, горячие заявления Пьетро Ненни о независимости политики социалистической партии, пожар в кинотеатре «Фьямма»; назрел кризис в сицилийской региональной джунте[1]… Какое-то безумие. Курам на смех.

Он закурил пятую сигарету. Он встал, чувствуя то особое волнение человека, по природе своей одновременно опасливого и решительного («Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно не слышала…»). Но он был здоров, ни одна часть его тела не беспокоила его: он чувствовал себя совершенно спокойным, сильным и безмятежным. Это было, по сути, самое обыкновенное утро – одно из множества. И пускай за окнами небо все еще хранило монолитную серость – плевать; он, Дориго, уже чувствовал себя хорошо.

Ближайшие несколько часов не тяготили его, и грядущие дни – да и перспективы будущего в целом – не сулили никаких бед. Телефон деликатно молчал. Значит, дела идут хорошо. Дориго чувствовал себя спокойно. На нем были: серый костюм, белая рубашка, однотонный красно-малиновый галстук, красные носки, черные туфли, как будто…

Как будто все должно и впредь идти так, как оно шло до сих пор, до этого отдельно взятого февральского дня (вторника; девятое число). Все безопасно и благоприятно для буржуа в расцвете сил – умного, богатого, успешного, развращенного.