Читать книгу Ночная сторона реки. Истории о призраках - Дженет Уинтерсон, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Сеанс начинается в полночь.

Он будет проходить в доме женщины, которая подписывается «Мадам К.».

Я состою в Диа-нормальном клубе. Мы предпочитаем использовать именно этот префикс, а не «пара-», хотя изучаем как раз паранормальные явления. Мы уверены, что невидимый мир не параллелен миру видимому, не проходит рядом с ним и не примыкает к нему вплотную. Он не выше. Не ниже. Другие миры, другие сущности пронизывают наш мир – группируются внутри него, опаляют его, изгибают его, изменяют его своим присутствием. И вот вам слово «диа-метр»: измерение линии, разделяющей окружность пополам.

Обычную человеческую деятельность можно представить в виде круга. Деятельность не-человеческую – как линии, проведенные поперек круга.

Часто эти линии едва заметны. Да. Смутные, расплывчатые очертания призрака. Запах прошлого в комнате. Ломаные линии. Намек на чье-то присутствие.

Нам всем это знакомо. А вам?

Но как насчет жестоких строк, нацарапанных на бумаге? Жгучих, прожигающих насквозь ткань обычного дня? Что там вырывается на поверхность?

Именно это и стремятся понять члены Диа-нормального клуба. Наши участники анонимны. Наше исследование является частным. У нас нет веб-сайта или канала на YouTube. Мы встречаемся всей группой раз в год на Хэллоуин. Мы закрываем лица полумасками и одеваемся в строгие вечерние платья. Это позволяет избежать личных сближений.

Участников нашего клуба можно найти по всему миру. Как и франкмасоны, мы объединяемся в ложи. Старейшая из наших лож, лондонская, основана в 1890-х годах. В ней состоял Оскар Уайльд.

Я полагаю, что эту, нью-йоркскую, ложу основал кто-то из Асторов для развлечения. Нью-Йорку нравится позиционировать себя молодым городом, современным городом, но земля, на которой мы стоим, не молода. История залегает слоями. Самый верхний слой – тот, в котором мы живем, составляют те из нас, кто жив в обычном смысле этого слова. Однако есть вопрос: что же скрывается ниже?

Сегодня вечером я иду по направлению к парку Вашингтон-сквер – приятному оживленному месту, где среди деревьев стоят скамейки. Этот парк – маленькие городские легкие, дышащие в ритме городской жизни, вдыхая и выдыхая приходящих и уходящих людей. Присяду на минутку. Что у меня под ногами? Преображенное место захоронения, где обрели покой двадцать тысяч душ, а то и больше. Или непокой. Здесь, в потревоженных и забытых могилах, лежат такие же люди, как и мы с вами. Вы их видите? Кепки, зонтики, пальто, рабочая одежда, мужчина, играющий на аккордеоне. Да, я знаю, что это перебор.

Идти мне совсем недалеко. Десятая Западная улица между Пятой и Шестой авеню. Нужно всего лишь выйти из парка под аркой, пройти по Пятой авеню и свернуть налево.

Десятая Западная улица. Мощенный плиткой тротуар. Железный заборчик. Широкие лестницы у парадных дверей. Мельчайший моросящий дождик образует желтые туманные гало вокруг расставленных на выверенном расстоянии уличных фонарей. Я опаздываю, но все же иду не спеша. В таких делах спешка ничего не дает. Мертвые не спешат – так что пусть подождут.

Дом выстроен в типичном для своего времени стиле греческого Возрождения.

Эти дома строились начиная с 1850-х годов в рамках программы облагораживания территории вокруг Вашингтон-сквер. Марк Твен жил в доме номер 14; я слышал, что из-за многочисленных паранормальных явлений его называли Домом смерти.

Но сегодня мне нужен иной адрес.

Две каменные колонны с канелюрами поддерживают фронтон, крытый свинцом. Под ним глубокое, полутемное, как вход в семейный склеп, крыльцо. Освинцованный серый фронтон блестит, отражая уличный свет под усиливающимся дождем. Гладкостью и оттенком он напоминает крысиную шкурку. Слышу, как на заросшей лужайке что-то разлетается вдребезги.

Навалившись на фронтон, обнимая водосточную трубу, растет старая глициния. Узловатый кривой ствол частично закрывает окно на первом этаже. Дома по обе стороны ухожены, начищены до блеска, извещая о том, что на их содержание не жалеют денег, но этот дом не таков.

Это дом диккенсовской мисс Хэвишем, навечно привязанной к своему прошлому. Кажется, что время здесь течет по-другому, нежели в иных местах. Часы и календарь стандартизируют протяженность времени, но не наше восприятие часов, из которых оно состоит. Само время может двигаться очень медленно или очень быстро. Равномерное тиканье – иллюзия, в которую нам положено верить. Часы – один из наших многочисленных механических богов. И следует помнить, что мы не укротили время. Мы его всего лишь одомашнили. Я понимаю, что уже перевалило за полночь.

Я протягиваю руку, чтобы взяться за дверной молоток в форме железной кошачьей головы с открытой пастью. Полукруглая фрамуга над дверью пересечена свинцовыми полосками, делающими ее похожей на половину паутины. Паук невидим.

Я ничего не знаю о Мадам К.

Я не успеваю постучать; дверь открывается как бы сама по себе. За ней широкий коридор с черно-белым кафельным полом. Когда я вхожу, дверь за мной закрывается. Меня встречает невысокий мужчина в коричневом драповом пиджаке, с ничего не выражающим лицом.

– Вы пришли последним.

Он принимает мое пальто и исчезает в боковом коридорчике.

Я поднимаюсь по лестнице из красного дерева на второй этаж, в гостиную. Теперь я понимаю, почему с улицы дом казался таким темным. Окна изнутри плотно закрыты шторами. Комната освещена лишь горящим в камине огнем и несколькими большими свечами.

За столом посреди комнаты сидят несколько моих коллег по клубу Диа-нормальности. Я узнаю некоторых из них по фигурам, размерам, форме челюстей, по тому, как они улыбаются. Или не улыбаются.

Хозяйка встает с места.

Как и у всех нас, на лице Мадам К. полумаска. Мелодичный голос; в произношении хорошо слышен акцент. Восточно-европейский. Крупно сложенная, но масса, кажется, ее не тяготит. Бархатное одеяние ей к лицу. Вероятно, ей за пятьдесят.

– Добро пожаловать в старый дом на родине, – говорит она. – Нынче у нас будет необычный сеанс. Среди нас нет медиума, который призвал бы умершего.

Пока она говорит, до меня доходит, что она предлагает исследовать феномен другого рода. Новый поворот в опыте бестелесного общения. Нам предстоит войти в метавселенную.

Перед каждым из нас лежит телефонная гарнитура и перчатка. Эти устройства позволят нам предстать в этой комнате в виде собственных аватаров. Все будет выглядеть так же, как сейчас, – и мы тоже. Только мы вернемся в прошлое. В 1870-е годы.

Мадам К. объяснила, что дом скоро откроется для публичного посещения в качестве интерактивного музея.

Вместо того чтобы смиренно ходить из комнаты в комнату и слушать через наушники записанный рассказ экскурсовода, посетители станут живой частью живого прошлого.

– Наши посетители непосредственно включатся в историю, – говорит она. – Они испытают трепет, а возможно, и страх, соприкоснувшись с жизнью этого дома сто пятьдесят лет назад.

Далее она рассказывает нам, что метавселенная поднимает интересные вопросы о том, что такое реальность. Мозг не воспринимает реальность в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать. Реальность, как и время, это необходимая концепция. Ладно, мадам К., в этом я с вами согласен, и из этого могла бы получиться захватывающая интерактивная игра, но что конкретно мы должны делать сегодня? Мы – охотники за привидениями. Где же наша будущая добыча?

Мадам К. улыбается своей загадочной улыбкой. Она пожимает плечами и на мгновение отворачивается. Я вижу под элегантным бархатным платьем горб у нее на спине. Она приглашающе разводит руками, пальцы ее унизаны кольцами с драгоценными камнями. Немного потерпите, и все увидите сами.

Пора отправляться в прошлое.

Как только мы надели наушники, наши места занимают аватары. Мы видим друг друга в прошлом, а не в настоящем. Комната внутри комнаты становится прозрачной. Тяжелая мебель из красного дерева. Большая клетка для попугая. Пыльные бархатные шторы. Маленькие столики, ножки которых прикрыты свисающими до пола скатертями. Обеденный стол накрыт к ужину.

Разговор идет о сверхъестественном.

Откровенно говоря, я никогда не видел привидений, и сомневаюсь, что увижу. Диа-нормальный клуб привносит в мою жизнь нотку таинственности.

Не стоит злоупотреблять прозрачностью. Какой плоский афоризм!

Мужчина в драповом пиджаке подает на стол. Остальные принимаются за еду, довольные тем, что у них появилось какое-то занятие, и в то же время торопясь включиться в разговор. Я сегодня не в ударе. Не могу сосредоточиться. Мне холодно. Встаю из-за стола и подхожу к огню. Мадам К. лишь бросает на меня беглый взгляд.

Там, у камина стоит женщина. Я не видел ее раньше. Должно быть, гостья хозяйки. Меня буквально ослепляют ее глаза. Изумрудно-зеленые. Точь-в-точь того же цвета, что и серьги в ушах. Мое сердце бьется быстрее. Она улыбается мне и кивком указывает в сторону стола.

– Здесь нет ничего сколько-нибудь интересного, – говорит она. – Не желаете осмотреть дом?

Не дожидаясь моего ответа, она направляется к двери. Мои товарищи по клубу увлеклись оживленной беседой с Мадам К. Кто обратит внимание на мое отсутствие? Этот вопрос я задаю себе отнюдь не в первый раз.

На лестнице темно. На первой же площадке женщина скрывается в одной из комнат. Дверь приоткрыта, и я вхожу туда же. Тиснёные обои. Узорчатый ковер. Кровать с балдахином на четырех стойках. Занавески задернуты. Куда же она подевалась?

Сам не зная почему, я подошел к изножью кровати и отодвинул занавеску. Незнакомка лежит на спине с открытыми глазами, скрестив руки на груди.

Я невольно вскрикиваю.

В тот же миг она со смехом спрыгивает с кровати.

– Я хотела всего лишь развлечь вас. У Мадам К. на этот дом особенные планы.

– Вы работаете у Мадам К.?

Она улыбнулась мне.

– В доме будут устраиваться разнообразные экспозиции – вроде той, что вы только что увидели. Произведения искусства, инсталляции, драматические сценки из прошлого. Это будет нечто большее, чем просто музей.

– И привидения? – шутливо осведомился я.

– Ах, живые и мертвые. Этот древний дуализм.

– Смерть – конец всему, – сказал я.

– Тогда зачем же вы пришли сюда?

– Я могу задать вам тот же вопрос.

Она промолчала. Ее взгляд походил на кошачий – такой же цепкий и презрительный. Она протянула мне длинную белую ладонь.

– Эсмеральда.

– Томас.

Она приближается и начинает развязывать мой галстук.

Она прикасается ко мне. По моей коже бегут холодные мурашки. Вибрация, как от камертона, как от потревоженной фортепианной струны. Как гул метро под улицами или порыв воздуха из подземной шахты. Она гладит мою обнаженную кожу от шеи до живота. Теперь ниже. Она гладкая, как вода. Когда она целует меня, это все равно что нагнуться над открытым колодцем. Когда она берет меня за руку, то будто тянет меня в глубину колодца. Я оказываюсь в темноте на дне этой узкой выложенной кирпичом трубы.

Темнота видима. Темнота – это она. Я различаю ее контуры, светящиеся, как тусклый неон. Ее форму. Но какую же она имеет форму? Не человеческую. Она будто присела на корточки. Длинная узкая спина, от которой круглятся напряженные бока. Она поворачивает ко мне голову. Тяжелую кошачью голову. Она открывает рот.

Неужели я заснул? Я просыпаюсь, не открывая глаз, потому что мои глаза открыты и не мигают. Я не могу приподнять ни одну часть своего тела. Краем правого глаза я замечаю, что кто-то или что-то лежит рядом со мной. Мы лежим бок о бок – забальзамированные и живые.

Я пытаюсь заговорить. Слова складываются, но я не могу разжать губы. Языком я нащупываю толстую нить. Мои губы зашиты.

Мои руки выпрямлены и прижаты к бедрам. Не могу ими пошевелить. Я раздвигаю ноги, но они не поддаются. Латекс. Я что, завернут в латекс? Липкий, эластичный, удушающий. Как гидрокостюм, который врос в мою кожу. Все труднее дышать. Я чувствую, как латекс закрывает нос и ползет к глазам.

Необходимо сосредоточиться. Это иллюзия. Это происходит не на самом деле. Я – факсимильная копия самого себя. Я представляю себя свободным. Представляю, будто я сижу. Сажусь, используя для этого движения только брюшной пресс, и представляю, как мой рот открывается. Медленно, со всем необходимым усилием напрягаю челюстные мышцы, и рот все же открывается. Раздается громкий щелчок, словно лопнул пузырь жевательной резинки. Я кричу. Испускаю один протяжный крик.

Мои руки отскакивают от боков, как будто лопнула стягивающая их резина. Ноги сгибаются. Я растопыриваю конечности, как звезда. Я жив, и я свободен.

Никто не лежит рядом со мной. На моей одежде расстегнуты все пуговицы. В комнате ни звука. Я один.

Я спустился по лестнице в гостиную, где члены клуба должны продолжать беседу с Мадам К.

За столом ни души. Огня в камине нет. Я осторожно прикоснулся пальцем к пеплу – тепло еще чувствуется, но дрова прогорели несколько часов назад. Сколько же сейчас времени?

Я ощущаю за спиной чье-то присутствие.

В испуге быстро поворачиваюсь, но это не Эсмеральда, а всего лишь мелкий желтовато-бледный человечек в коричневом драповом пиджаке.

– Где все остальные?

– Вы остались последний.

Он стоит у двери, всем своим видом давая понять, что мне пора уходить.

– Но где мадам К.?

– Вот ваше пальто, – говорит он.

Вскоре я выхожу на улицу, направляюсь к Пятой авеню и, разминая ноги, вливаюсь в гонку со временем, которую представляет собой нью-йоркское утро. Сигналящие такси, орущие водители, велосипедисты-камикадзе, фургоны доставки, очереди за кофе, маленькие собачки на поводках, строительные площадки, мужчина с плакатом, на котором написано: «Обратись ко Христу».

Я успеваю миновать арку Вашингтон-сквер за секунду до того, как туда влетает скейтбордист, явно ни во что не ставящий ни чужую, ни свою жизнь. Мне срочно нужно выпить кофе. Неужели прошла целая ночь, и лишь потому, что никто не заметил моего отсутствия? Или это случайность?

Случайность и дурной сон.

Отыскав свободную скамейку, я сажусь, пью кофе, а потом вынимаю блокнот, который всегда ношу в кармане пиджака. Я отчетливо представляю себе Эсмеральду. Ее поджарое тело. Пышные волосы, собранные на затылке в пучок. Я вижу ее совершенно ясно, как будто она идет ко мне. Итак, глядя перед собой, я начинаю рисовать. Я использую этот метод, когда нужно освободить сознание от какого-либо влияния воображения. Не то, что, как мне представляется, я вижу, не то, что мне хочется видеть, а то, что я вижу внутренним зрением. Правду. Рука движется быстро, оставляя на бумаге четкие линии. Вот. Готово.

Когда я опускаю взгляд на рисунок, у меня пересыхает в горле и руки начинают дрожать. Это не женщина; это скорченное существо: длинная спина, напряженные бока, голова откинута назад, открытая в рычании пасть. Вырвав страницу из блокнота, скомкав ее и выбросив в урну, я встаю и быстро шагаю по улице. Я иду домой, чтобы сполоснуть обильно вспотевшие подмышки, а потом немного поработать.

Так все и происходит, и я углубляюсь в работу, и часы идут своим чередом, независимо от того, счастливы мы или печальны, полны сил или умираем. Около пяти часов пришло электронное письмо от секретаря Диа-нормального клуба, в котором сообщалось, что прошлой ночью не было обнаружено никакой потусторонней активности, что и признано итогом вчерашнего заседания.

Ну, вот и все. Чем бы оно ни было. Я налил себе виски, добавил содовой и рассеянно уставился в окно. И что же я вижу? Не вереницу машин, а Эсмеральду. Женское тело. Голова зверя. Звериное тело с головой женщины. Пышные волосы. Зеленые глаза. В следующий момент, словно по принуждению, как будто кто-то вместо меня снял его с вешалки, я надеваю пальто.

По пути на Десятую Западную улицу я ничего не заметил. Безымянный мужчина в многолюдном городе. Мы проходим друг сквозь друга, словно призраки. Сам город – царство затерянных.

Примерно через час, расхаживая взад-вперед по улице, поглядывая в телефон, надеясь, что меня не арестуют за праздношатание – табличка на фонаре гласит «Праздношатание запрещено», – я увидел, что мадам К. входит в дом. Я окликнул ее. Она обернулась, узнала меня, но лицо ее оставалось бесстрастным.

Я спросил:

– Кто такая Эсмеральда?

Она предложила мне войти в дом. Мы прошли в ее кабинет – современную пристройку к заднему фасаду.

Мадам К. сказала:

– Особы, соответствующей вашему описанию, среди моих гостей не было. Я не видела ее.

– В таком случае, кого же видел я?

Мадам К. посмотрела на меня. Ее глаза были холодны. Она была представительной женщиной, но без теплоты. Мой рассказ о том, что вполне могло оказаться проявлением паранормальности, казалось, нисколько не удивил и не обрадовал ее. Она отхлебнула глоток воды.

– Несколько ночей назад, – сказала Мадам К., – я посетила прием в Италии. Точнее говоря, в Венеции. Вы, конечно, понимаете, что речь идет о виртуальной Венеции, но этот город давно уже превратился в собственную имитацию. Мне показалось, что не всех присутствовавших на собрании можно было проследить до физического источника.

– Вы хотите сказать, что на приеме присутствовали привидения?

Я перебил ее. Ей это явно не понравилось. Она сделала выразительную паузу и продолжила:

– Я уверена, что, создавая наши собственные бестелесные миры – именно то, что мы подразумеваем под метавселенной, область – давайте не будем употреблять слово «место» – область, где мы существуем только в форме аватара, и где наш разум входит в реальность, не зависящую от материального мира, – тогда, поступая таким образом, мы, сами того не желая, создаем возможность для мертвых. Вы меня понимаете?

Она нетерпеливо взглянула в мое пустое лицо.

– Откуда вы можете знать, с кем или, лучше сказать, с чем вы встречаетесь в виртуальном мире? Конечно, существуют самозванцы – в протоколах зафиксировано появление тех, кого мы называем реальными людьми; вы, например, вряд ли захотели бы, чтобы вас преследовала ваша бывшая жена, притворяясь вашей нынешней любовницей.

– Откуда вы знаете про бывшую жену?

– Это было предположение, – сказала Мадам К. – Только для примера.

– Ладно. И что же?

– Допустим, вы встречаете кого-то в метавселенной. Как вы узнаете, жив этот кто-то или мертв?

– Это безумие.

– Разве? Призрак не имеет субстанции, но обладает силой – и внешним обликом, и может появляться в альтернативных формах. В метавселенной мы все являемся альтернативными формами. Мертвые присоединятся к нам.

– Почему?

– Мертвые одиноки.

Действительно ли ее очертания дрогнули, когда она произнесла эту короткую фразу? Комната была вполне четкой, а вот мадам К. вдруг утратила резкость. Я протер глаза.

– Но мертвые – мертвы! И мертвые не существуют.

Мадам К. рассмеялась.

– Если бы только с жизнью… осмелюсь сказать: если бы со смертью все было так просто?

– Кто такая Эсмеральда?

Она снова не ответила на вопрос, а вместо этого сказала:

– Не хотите попробовать еще раз? Может быть, вам удастся узнать больше?

Мадам К. пристально смотрела на меня. Воздух в комнате был неподвижен. У меня возникло ощущение, что мои ноздри затянула пленка, тонкая, как мыльный пузырь, но затрудняющая дыхание. Дышать, обязательно дышать!

Мы перешли в гостиную. Шторы были задернуты, свечи горели, в камине потрескивал огонь. Я вопросительно взглянул на Мадам К.

– Репетиция перед открытием музея, – пояснила она. – А теперь, пожалуйста, наденьте наушники, и вернетесь туда, где были прошлой ночью. В приборе записано все, что произошло.

– Я был наверху, – сказал я. – С Эсмеральдой.

Мадам К. исчезла.

Громоздкие наушники. Тактильные перчатки. Просто смешно. Это трехмерная видеоигра, только и всего.

Я одет в вечерний костюм. В комнате присутствуют и другие люди, но они снова не замечают меня. Я прохожу между собравшимися и поднимаюсь по лестнице к двери спальни. Слышно, что внутри кто-то движется. Я стучу.

– Войдите!

Эсмеральда одевается. Она наполовину влезла в платье. Я чувствую тот же озноб, что и ночью. Она просит меня помочь, и я застегиваю ей крючки на спине. Низкий острый вырез демонстрирует вытянутый треугольник нежной кожи. Я глажу ее, прикасаюсь губами и чувствую под кожей поддерживающие ее мускулы. Она поворачивается и целует меня, приоткрыв рот с полными губами. О, эти зеленые глаза с длинной узкой прорезью зрачка. Когда она целует меня, мои губы покалывает, словно я уткнулся в электрическую изгородь. Я пытаюсь прижать ее к себе, но она отодвигается.

– Может быть, все же спустимся вниз? – говорит она.

Я оглядываю себя в мутноватом зеркале. Вид вполне нормальный, разве что контур плеч немного расплывчат. Наверное, техника шалит. Вероятно, она все еще в процессе отладки.

Внизу все рвутся поговорить с Эсмеральдой. Платье бургундского, винно-бордового цвета, причудливо уложенные волосы, ощущение, что ее наряд предназначен для того, чтобы отвлечь внимание.

Внезапно я ощущаю приступ тошноты. Скорее всего, из-за наушников. Я слышал, что они могут нарушать чувство равновесия. Что-то глаза разбегаются. Выйду на минуточку.

Я сажусь за столик, ставлю на него локти и снимаю наушники.

Вот только на мне их нет. Я пытаюсь нащупать их, как можно было бы искать в темноте стоявший где-то стакан с водой. Где они, черт возьми? Шарю ладонями по голове, по лицу, но наушников нет.

Спотыкаясь, как раненный слон, я мечусь по комнате, натыкаясь на людей, прошу о помощи. Но меня все равно что нет. Я сильно толкаю одного из мужчин в грудь. Он не замечает этого, лишь проводит рукой по жилету.

Где Эсмеральда?

Я вдруг оказываюсь наверху. Странно, потому что ощущение такое, будто меня передвинуло, как иконку по рабочему столу, движением курсора.

Дверь спальни открыта. Это та самая комната, но роскоши как не бывало. Нет толстого упругого ковра. Нет ложа с балдахином на четырех стойках. Растрескавшиеся половицы и железная кровать с тонким матрасом. На кровати сидит мальчишка лет двенадцати. Рядом побитый скейтборд. А на голове у него наушники.

– Помогите, – говорит он, заметив меня. – Я хочу выйти.

– Сейчас! Сними-ка это.

Я сдергиваю с него наушники.

Мальчик недоуменно смотрит по сторонам.

– Все то же самое.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не знаю.

– Пойдем-ка отсюда.

Мы с мальчиком спускаемся по лестнице.

– Я возьму такси. Где ты живешь?

– Я не знаю.

Парадная дверь заперта на засов, но ключ торчит в замке. Засов легко сдвигается, ключ поворачивается.

– Прошу, – говорю я мальчику. Он не двигается с места. И тут я вижу то же, что и он: с другой стороны двери – кирпичная стена. Парадная дверь замурована.

Я чувствую, что леденею. Вижу, что мальчик босой.

– Давай-ка поищем другой выход. Не может быть, чтобы его не было.

Я вижу коротенькую лестницу, ведущую вниз, и точно – там небольшой вестибюль, за открытой дверью – туалет с окном. Окно тоже открыто. За ним – открытое небо.

– Я подсажу тебя. Лезь. А я вылезу следом.

Я выпихиваю мальчика в окно и слышу, как он легко спрыгнул.

– Все в порядке?

Молчание. Я забираюсь на умывальную раковину, чтобы протиснуться в окно, но тут налетает порыв ветра, и меня тянет назад, тянет силой, тянет, хоть я и упираюсь… что же это?

Меня несет. Что несет?

Встав на ноги, я вижу, что опять нахожусь наверху. Дверь в комнату мальчика. Я открываю ее. Он сидит на кровати. Он не замечает моего присутствия.

– Как ты тут оказался?

Нет ответа. Голос из-за спины:

– Это его дом.

Это Эсмеральда.

Я поворачиваюсь к ней.

– Что происходит? Что это за место? – Она улыбается.

– Почему ты решил, будто что-то изменится, если ты это узнаешь?

– Я хочу поговорить с Мадам К.

– Я и есть Мадам К.

Ее голос и фигура дрожат. Она меняется. В мутном зеркале позади нее я вижу обесцвеченный горб, проступающий под гладким треугольником кожи. Я с отвращением отвожу взгляд, смотрю на ее лицо, на впалые щеки, на губы, сжатые в тонкую линию, как засохшие цветы. Грудь испещрена пигментными пятнами. Она улыбается мне, и ее рот открывается. Я как будто парю горизонтально над ее разинутым ртом, который уходит вглубь, как длинный темный сухой колодец. Я бросаю камень в шахту колодца. Камень падает. Падает. Я обхватываю голову руками. Невыносимое головокружение.

– Где мои наушники? Где пульт управления?

– Нет никакого пульта управления.

Эсмеральда дотрагивается до меня. Ее рука молода и упруга. Ее платье покрыто плесенью. Она расстегивает мою рубашку и проводит ладонью по торсу. Длинные ногти очень давно не стрижены. Они оставляют у меня на груди и животе глубокие царапины, извилистые, как следы пьяного. Крови нет. Я так сильно замерз, что кровь не идет.

– Эсмеральда! Где я?

– Ты между двумя мирами. Не мертвый. Не живой. Разве тебе здесь не нравится? Ведь тебе понравилась минувшая ночь, когда я любила тебя.

Облик Эсмеральды возвращается к своему наилучшему состоянию. Она опять молода и блистательна. Она подходит вплотную, чтобы поцеловать меня. Я отворачиваюсь.

– Эта ночь будет вечной. Ты вечно будешь здесь. Ты вечно будешь ждать меня. Иди в свою комнату.

Движимый той же силой, против воли, я оказался на другой лестничной площадке и увидел ряд дверей, кажущихся жуткими в свете газового рожка.

Я открыл первую дверь. Мужчина сидит за столом и говорит по телефону: «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно?» И так без конца. Я разглядел, что экран телефона темный.

Я открыл вторую дверь. Женщина в широкой юбке стоит спиной ко мне перед зарешеченным окном и кутается в шаль.

Я открыл третью дверь. Двое маленьких детишек играют в пыли – рисуют грязными ладошками на грязном полу. «Привет, мистер мартышка!», – кричит мне один из них.

И так далее, и тому подобное: двери, двери, и каждая открывается в ад безнадежности.

Эсмеральда снова исчезла. Необходимо сосредоточиться. Что-то щекочет кожу; я потираю живот пальцами. Кровь. Это значит, что я жив. Кровь означает человеческое состояние. Я провожу окровавленными пальцами по двери своей комнаты. Дверь покачивается на петлях.

– Поторопитесь, пожалуйста. Время идет.

Из предназначенной для меня комнаты выходит плюгавый человечек в коричневом драповом пиджаке. В руке у него крысиный капкан, из которого свисает трупик крысы. Я хватаю его за лацканы, напрягаюсь, чтобы встряхнуть. Но в руках ничего нет. Воздух. Человечек исчез.

Нахлынуло то же самое чувство тошноты, которое я уже испытал недавно, когда меня будто вынесло из комнаты. Я отчаянно боролся. Я бросился вниз по лестнице, в гостиную, где продолжалась вечеринка, где Эсмеральда смеялась и болтала, а оттуда, скрючившись в три погибели, метнулся в коридор. Выпрямившись, я заметил свет под дверью. Я понял, что там находится тот самый кабинет, где я уже побывал. Я подергал за ручку. Заперто.

Упираясь изо всех сил окровавленными руками, похожий, вероятно, на тварь, вырывающуюся из гроба, я все же выломал замок.

За дверью действительно кабинет, в нем сидит за компьютером Мадам К., а перед ней на большом экране представлены разные места в доме – гостиная, где в самом разгаре вечеринка, зловещие спальни, темные лестницы. Мое появление, мой растерзанный вид, кровавые потеки на коже, мой неприкрытый гнев пугают ее. Она поднимает лежавшие на клавиатуре пухлые руки в драгоценных перстнях и браслетах.

На столе лежит пресс-папье с ручкой в виде Кинг-Конга, оседлавшего Эмпайр-стейт-билдинг. Я хватаю его и бросаю в экран. Следовало бы швырнуть его в лицо Мадам К. Но Мадам К. здесь нет.

Пустой кабинет. Разбитый экран.

В коридоре, во всем доме – тишина. Я знаю, что парадная дверь будет открыта, так и оказалось.

Я на свободе, на Десятой Западной улице, ранним вечером, под моросящим дождем, разутый, в разорванной рубахе. Я жив.

Я запрокидываю голову и подставляю лицо под дождь. Интересно, что течет по моему лицу – дождевая вода или слезы?

Мои босые ноги оставляют отпечатки на гладкой, как целлофан, тротуарной плитке. Эфемерные отпечатки на недолговечной поверхности. Дом погружен в темноту.

Я добрел до Вашингтон-сквер, где любой, даже если у него такой же безумный вид, как у меня сейчас, может спокойно посидеть, не вызывая ни у кого особого волнения, и не опасаясь, что его потревожат. Я сел у фонтана. Какой-то мужчина дал мне доллар.

Я сидел, сжимал и разжимал кулак, в котором держал купюру, помогавшую мне восстановить душевное равновесие, и говорил себе:

– Все кончено.

Дождь кажется мне прощением. Дождь, смывающий пятна.

И тут… ко мне потянулись…

Мальчик на скейтборде. Бледный, босоногий. Уставившись на меня, он подпрыгнул вместе с доской, развернулся вокруг своей оси и был таков. Потом появилась женщина в широкой юбке, кутающаяся в шаль. Двое малышей в парной коляске. «Привет, мистер Мартышка!»

Их отец, прижимающий к уху телефон. «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно?»

Асфальтовые дорожки испещрены трещинами. Я вижу, как из давно заасфальтированных могил поднимаются призраки прошлого с зонтиками и обручами, в кепках и кашне. Подходит мужчина, играющий на аккордеоне, я предлагаю ему доллар, но он смеется мне в лицо. А позади него, в драповом пиджаке…

Я опускаю голову. Дождь усиливается.

Сколько же длится ночь, если она никак не заканчивается?

Через неделю или чуть позже я вновь прихожу к этому дому, на сей раз с другом. Дом заперт, окна изнутри плотно закрыты.

Никаких признаков жизни. Из соседней двери выходит молодая блондинка с детьми. Я подхожу к ней. Она с подозрением смотрит на меня. Конечно, это же Нью-Йорк.

– Простите, пожалуйста… извините, что беспокою вас… Вы не знакомы с жильцами из дома номер десять?

– Его будут реконструировать, – бросает она на ходу, подталкивая детей к внедорожнику, припаркованному у тротуара. При этом она старательно отводит от меня глаза.

Я следую за ней.

– Здесь будет музей?

Она садится в машину и трогается с места.

Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Продолжительное, гулкое эхо. Никто не отвечает. В щель почтового ящика я вижу только темноту.

– Чем тебя так заинтересовало это место? – спрашивает друг.

Мы заходим в «Le Pain Quotidien», пьем кофе и направляемся к Вашингтон-сквер. Рассказать ему мою историю? А что, собственно, за история?

И тут я вижу ее.

Она направляется ко мне. На ней белые джинсы, золотистые кроссовки, длинное стеганое пальто, волосы собраны в пучок, на голове наушники, зеленые глаза. Она видит меня.

– Эсмеральда?

Она улыбается моему другу. Тот улыбается ей в ответ. Она смотрит сквозь меня. Как будто меня не существует.