Читать книгу Реверсанты. Те, кто помнит - Дмитрий Герасимов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Станция «Гелиос-9» висит в пространстве как идеально огранённый алмаз. Три концентрических кольца, каждое диаметром в двенадцать километров, соединены спицами из углеродных нанотрубок, и вся эта конструкция медленно вращается вокруг красного карлика, создавая искусственную гравитацию с точностью до тысячных долей процента. Двенадцать миллионов жителей, три миллиона копий, бесчисленные тонны грузов, тысячи кораблей, прибывающих и убывающих каждый стандартный цикл — всё это подчинено ритму, который не знает сбоев. «Гелиос-9» — один из десяти тысяч узлов, связывающих Содружество в единое целое. Здесь пересекаются сверхсветовые коридоры, идущие от центра галактики к её окраинам, здесь перераспределяются потоки материи и информации, здесь поддерживается порядок, обеспечивающий жизнь триллионов людей. Станция оснащена системой квантовой криптографии, способной обрабатывать триллионы битов информации в секунду, и сенсорной сетью, пронизывающей каждый сантиметр её структуры. Любое отклонение от нормы фиксируется и анализируется искусственным интеллектом. В Содружестве нет места хаосу — только порядок, который позволяет человечеству стремительно двигаться вперёд.

Андрей ступает на её палубу после того, как сдал флот местному диспетчеру. У него трое суток отдыха перед тем, как продолжится экспедиция. Он идёт по главной артерии станции — широкому коридору из полимерного бетона, стены которого излучают мягкий, ровный свет. Воздух здесь стерилен, с лёгкой примесью антисептика — никаких запахов, никаких ассоциаций, которые могли бы отвлекать от работы. Температура поддерживается с точностью до десятых долей градуса, влажность — до сотых. Система регенерации воздуха использует мембранные фильтры, способные улавливать молекулы размером до 0,1 нанометра, и каталитические конвертеры, превращающие углекислый газ обратно в кислород с эффективностью 99,97%. Всё продумано. Всё контролируется. Всё работает для человека.

Он заворачивает в боковой проход, ведущий к центральному парку. Здесь, за стеклянной стеной, простирается пространство, созданное для отдыха и восстановления сил. Деревья, кусты, цветы — всё из биопластика, идеально воспроизводящего формы и цвета настоящих. Листья колышутся от движения воздуха, создаваемого сотнями микроскопических вентиляторов. На ветвях сидят птицы — тоже искусственные, с чипами, имитирующими пение. Их трели подобраны по частотам, оптимальным для релаксации, и синхронизированы с циркадными ритмами человека. Андрей останавливается перед стеной, смотрит на этот лес. Он красив — пропорции выверены, цвета насыщены, композиция безупречна. Всё здесь создано для того, чтобы человек мог отдохнуть, восстановить силы, подготовиться к новым свершениям. Это — забота Содружества о своих гражданах, выраженная в архитектуре, в планировке, в каждой детали.

Содружество давно отказалось от использования живых растений в местах массового скопления людей. Живые растения требуют ухода, создают неравномерность условий, могут быть источниками аллергии. Их место заняли биопластиковые аналоги, которые не требуют полива, могут быть запрограммированы на любой цвет и форму, и всегда выглядят идеально. Это решение было принято после Великого Соглашения, когда человечество решило, что порядок и предсказуемость — основы благополучия. С тех пор все парки Содружества выглядят одинаково: идеальные копии лесов, которые когда-то существовали на Земле, или гиперреалистичные фантазии, не имеющие аналогов в природе. Жители станций не помнят разницы. Они родились в этом мире, где всё подчинено эффективности. Для них пластиковые деревья — такие же настоящие, как и любые другие, потому что они выполняют свою функцию: дают отдых, успокаивают, настраивают на рабочий лад.

Он отходит от стены и направляется к центру репродукции — комплексу, занимающему целый сектор среднего кольца. Ему не нужна экскурсия, но он идёт, сам не зная зачем. Может быть, потому что та архивная запись — крик новорождённого — всё ещё звучит где-то на границе восприятия.

Центр репродукции встречает его стерильной белизной. Коридоры здесь шире, чем в других секторах, потолки выше, освещение ярче. Всё сделано так, чтобы внушать доверие и спокойствие. На стенах — голографические панно, демонстрирующие этапы развития эмбриона: от оплодотворённой яйцеклетки до полностью сформированного младенца. Никакой крови, никакой боли, никакого крика. Гладкие, плавные переходы, чистые цвета, идеальные формы. Под каждым панно — QR-коды с данными о генетической оптимизации: каждый эмбрион проходит триста семьдесят четыре проверки на этапе формирования, исключаются все известные отклонения, корректируются предрасположенности к заболеваниям, оптимизируются нейронные связи. Дети Содружества рождаются здоровыми, спокойными, готовыми к обучению и жизни.

Процесс репродукции в Содружестве полностью контролируется государством. Родители, желающие иметь ребёнка, подают заявку, которая рассматривается комитетом по демографической политике. Генетический материал отбирается из банка данных, где хранятся образцы всех граждан за последние три тысячи лет. Комбинации подбираются таким образом, чтобы максимизировать полезные качества и минимизировать риски. Эмбрион развивается в инкубаторе, где условия поддерживаются с точностью, недоступной материнскому организму. Питательная среда обогащается факторами роста, нейромедиаторами, даже обучающими сигналами, которые закладывают базовые нейронные связи ещё до рождения. Ребёнок появляется на свет с уже сформированными рефлексами, готовый к обучению, адаптации, эффективной жизни в Содружестве. Никаких криков, никакой боли. Только тишина и порядок — залог того, что ребёнок вырастет здоровым и счастливым.

Экскурсовод — женщина с идеально отрегулированным лицом, на котором застыла вежливая улыбка — ведёт группу посетителей. Андрей присоединяется, держась в стороне.

Они проходят в главный зал, где в прозрачных инкубаторах плавают эмбрионы. Сотни, тысячи инкубаторов, выстроенных в идеальные ряды, как деревья в питомнике. Каждый эмбрион окружён питательной средой, подключён к системе жизнеобеспечения, окружён датчиками, фиксирующими каждую клетку, каждый нейрон, каждую молекулу белка. Генетический код оптимизирован, исключены все возможные отклонения. Процесс полностью автоматизирован, человеческое участие сведено к минимуму — только контроль, только наблюдение, только статистика.

«Процесс полностью безболезнен, — рассказывает экскурсовод, и её голос течёт ровно, как запись. — Матери не испытывают страданий. Эмбрион развивается в контролируемой среде, все параметры отслеживаются искусственным интеллектом. Роды — как они происходили в древности — были практикой, сопряжённой с высоким риском и ненужными страданиями. Смертность матерей достигала трёх процентов даже в развитых регионах. Мы преодолели это. Теперь создание новой жизни — такая же технологическая операция, как постройка корабля».

Она делает паузу, чтобы группа могла осознать величие достижения. «Кроме того, — добавляет она, — мы исключили психоэмоциональные травмы, связанные с процессом рождения. Древние философы спорили о том, является ли крик новорождённого свидетельством боли или первым актом творения. Мы знаем ответ: это была избыточная реакция на неизбежные, но устранимые страдания. Теперь дети рождаются в тишине, и это — одно из величайших достижений нашей цивилизации».

Андрей смотрит на инкубаторы. В одном из них эмбрион шевелится, переворачивается. Маленькое тело, ещё не полностью сформированное, но уже живое. Он думает о той архивной записи — крике новорождённого. Риск, боль, неопределённость. И хорошо, что их больше нет. Он чувствует гордость. Гордость за человечество, которое смогло взять под контроль самый хаотичный, самый непредсказуемый процесс в своей истории. Рождение больше не является травмой. Жизнь начинается в тишине.

Он выходит из центра репродукции и направляется к смотровой галерее — любимому месту на станции. Здесь, за огромным прозрачным экраном, — открытый космос. Звёзды, туманности, далёкие галактики. Но на экран наложен информационный слой: названия, расстояния, характеристики, история освоения. Звезда, которую древние называли Сириус, обозначена как «Объект HD 48915, тип A1Vm, колонизирована в 3412 году, население — 8 миллиардов, энергетические структуры — кольцо Дайсона третьего типа». Туманность Ориона — «Область звездообразования, полностью освоена, энергетический потенциал — 3,7×10^30 ватт». Галактика Андромеда — «Первый внегалактический объект колонизации, ожидаемое время полного освоения — 12 000 лет». Андрей смотрит на эти данные и чувствует удовлетворение. Всё под контролем. Всё познаваемо. Всё служит человеку.

Он отключает информационный слой. Звёзды становятся просто огнями — точками света в бесконечной тьме. Он смотрит на них и пытается вспомнить, каково это — смотреть и не знать. Каково это — видеть в небе не координаты, а тайну. Каково это — смотреть на звёзды и чувствовать, а не анализировать. Но знание не отключается. Оно въелось в его нейроны, стало частью его, как дыхание. Триста лет знания, которое накапливалось, как песок в пустыне. Триста лет ответов, которые закрыли вопросы.

Рядом останавливается женщина. Она тоже смотрит на звёзды, и её лицо — такое же спокойное, отрегулированное, как у всех. Андрей спрашивает: «Вы когда-нибудь думали, зачем всё это?» Женщина поворачивается к нему, и в её глазах — вежливое недоумение. «Зачем думать? Всё и так работает». Она улыбается и уходит. Её улыбка — стандартная, тренированная, не имеющая оттенков. В Содружестве улыбка — это социальный сигнал, а не выражение чувства. Её можно включить, выключить, отрегулировать по яркости и продолжительности. Эту женщину учили улыбаться так же, как учили говорить, ходить, работать. Она улыбается, потому что так принято. Потому что это эффективно. Потому что это — часть порядка, который делает жизнь предсказуемой и безопасной.

Андрей остаётся один. Он смотрит на звёзды, на станцию под ногами, на корабли, снующие между доками, и думает о том, что видел в центре репродукции. О бесшумных инкубаторах, о детях, которые рождаются без крика. Он думает о том, что чувствуют их возможные матери — если чувствуют вообще. Он думает о той женщине, которая могла держать младенца на руках и слышать его крик, чувствовать его боль. В языке Содружества и нет слов для этого чувства. «Боль» — это сигнал о неисправности, который нужно устранить. «Счастье» — это оптимальное состояние, которое нужно поддерживать. Всё остальное — избыточность, от которой человечество избавилось ради своей же пользы.

Он уже собирается уходить, когда замечает её. Женщина в сером комбинезоне стоит у входа в галерею, прислонившись к стене. Она не рассматривает экспонаты, не смотрит на звёзды. Она смотрит на него. Её лицо не такое пустое, как у других. В нём есть что-то, что заставляет Андрея замереть. Не угроза — внимание. Она смотрит на него так, как смотрят на то, что требует объяснения. Как смотрят на явление, которое не вписывается в стройную картину мира, но которое, возможно, можно понять, если присмотреться.

Её комбинезон — стандартный для сотрудников Департамента внутренней стабильности: серый, с высоким воротником, без знаков различия. На левом рукаве — едва заметная эмблема: круг, разделённый на три сегмента, символ единства прошлого, настоящего и будущего. Андрей знает этот символ. Департамент отвечает за выявление и устранение любых отклонений, которые могут угрожать стабильности Содружества. Их методы известны: наблюдение, анализ, при необходимости — коррекция. Они не наказывают — они помогают. Помогают тем, кто сбился с пути, вернуться к нормальной, полноценной жизни.

Он отворачивается и идёт к выходу. Он чувствует её взгляд на своей спине — внимательный, оценивающий, профессиональный. Он не оборачивается. Он знает, что она всё ещё там.

Вернувшись в отсек, он садится на кровать, смотрит на дверь. За ней — коридоры станции, миллионы людей, и одна женщина, которая заинтересовалась им. Он не знает, кто она. Но знает, что его отказ от коррекции не остался незамеченным. Он знает, что Содружество заботиться о своих гражданах, и если кто-то начинает вести себя нерационально, ему предлагают помощь. Он знает, что теперь за ним будут наблюдать. И, возможно, не только наблюдать.

Он закрывает глаза. В темноте он видит море. Слышит крик чаек, чувствует солёный ветер на губах. И вдруг понимает, что не вернётся. Ни в эту тишину, ни в этот покой, ни в эту определённость.

Он открывает глаза. За иллюминатором — звёзды. Он смотрит на них и впервые чувствует, что его жизнь может быть чем-то большим, чем просто безупречная работа. Он чувствует себя другим — не таким, каким был всегда. И это — то, что он хочет понять.

Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. Он открывает. На пороге — та самая женщина в сером. В её руках планшет, на лице — выражение, которое невозможно прочитать.

«Натаэль Валькер, — представляется она. — Департамент внутренней стабильности. Мне нужно задать вам несколько вопросов».

Андрей смотрит на неё. В её глазах — не злоба, не жестокость. Профессиональный интерес. И что-то ещё. Что-то, что он не может определить. Может быть, любопытство. Может быть, сомнение. Может быть, надежда.

Он отступает, пропуская её в отсек.

«Входите», — говорит он. И, кажется, впервые не знает, что будет дальше. Не хочет знать.