Читать книгу Имперский Хранитель. Том 4 - Дмитрий Ра - Страница 3

Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».

– Вы уже всё проверили, – говорю спокойно, даже нарочито скучающе. – Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.

Амулет у патрульного гаснет – фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.

– Точно мы всё проверили, – бормочет он. – Ничего нет.

Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.

Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках – трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.

– Ты кто такой? – кашляет он.

– Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. – Киваю на его ногу. – Что с ней?

– Старая травма. Производственная. – Он плюёт в сторону, метко – прямо в лужу. – Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь – «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.

– Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.

Он хмыкает, скрежещет зубами.

– Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?

– Типа того.

Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.

– Это моя помощница. Она тоже из общины.

Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.

– Ладно, – говорит он. – А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?

– Ближе к природе, – отвечаю. – Не суть. Вот задаток.

Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.

Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются – жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.

Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.

– Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.

– Тачка моя, – предупреждает он. – Бензин ваш. И если что – я не в курсе. Вы меня не видели.

– Договорились.

Протягиваю руку. Он жмёт – широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.

– Когда выезд?

– Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. – Даю ему номер. – Лишний раз не звони, я сам свяжусь.

Скорбенко кивает, суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины – трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.

– Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.

Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.

Ирина смотрит вслед автобусу.

– Он надёжный?

– Водитель или автобус? – усмехаюсь я. – Водитель – пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.

Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма – вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.

Официантка – женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.

– Две порции пюре с котлетой, – заказываю.

– Мяса нет, – сообщает она равнодушно, даже не извинившись.

Я переглядываюсь с Ириной.

– Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?

– Есть, – кивает.

– Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. – Отдаю меню.

Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:

– Мясо закончилось? Это что, дефицит?

– Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. – Пожимаю плечами. – Или иномирцы по лесам всю живность употребили.

Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.

Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки – похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом – этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.

Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях – возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.

– честно, я сам не понял, – говорит высокий, подливая коньяк в кофе. – Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.

– И что за шоу? – Красномордый жуёт пирожок.

– Не знаю. Сказали – единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?

Высокий понижает голос:

– Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.

– В эти, лаборатории что ли? – Красномордый проглатывает пирожок, свистит. – Да из него учёный, как из меня.

– Что за лаборатории?

– А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.

Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.

– Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, – говорит уже тише. – Месяц ходить в патрулировании честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.

– Тихо ты, – высокий оглядывается снова.

– Да чё тихо! Нет там этих долбаных иномирцев, только бабки с грибами.

Они допивают, расплачиваются, уходят. Красномордый на прощание бросает взгляд на Ирину, но ничего не говорит.

Ирина выдыхает:

– То, о чём ты говорил? Иномирцев ловят?

– Ещё не ловят, ищут, – поправляю. – Но не нашли. Пока.

– А что за шоу?

– А здесь и у меня вопросы. Мы должны узнать.

Протягиваю официантке купюры, та принимает, долго ищет сдачу в фартуке, чешет затылок. Скоро, наконец, выходим на улицу.

– Пойдём отсюда, – говорю. – Нам пора в лагерь, собирать наших друзей в путь-дорогу до Москвы.

У блокпоста на выезде уже другой патруль – также двое в форме, неизменно курят у неизменной «Нивы», лениво провожают взглядом редких прохожих. Проверяют выборочно, нас не трогают.

Прежним путём возвращаемся в лес, к вечеру мы уже в лагере. Костер вовсю горит, иномирцы сидят вокруг, кто-то чинит оружие, кто-то спит.

Старый скиталец встречает у входа.

– Всё? – коротко спрашивает он.

– Всё. – Отдаю ему батарейки и пакеты с продуктами, а также мешочек с камнями. – Не пригодились. Оставь себе.

Он смотрит долго и с неподдельным удивлением. Батарейки и камни прячет в карман куртки «Адидас».

– Ты завтра уходишь?

– Уходим. Часть твоих – с нами.

Он молчит. Потом разворачивается и так же молча уходит к костру.

Ирина смотрит ему вслед.

– Тяжёлый он какой-то.

– Возраст, – поясняю я и осекаюсь: Арателем в прошлом моем мире я прожил двести пятьдесят семь лет, неужто тоже со стороны был таким же душнилой? – Мы не знаем, какую жизнь он прожил. Может быть, он многое потерял.

Возвращаемся в домик. Выкладываю нашу часть продуктов на стол – по сути та же гречка, тушёнка, хлеб, соль. Завтра на резервный случай заберём что-нибудь из этого с собой.

– Ты спи, – говорю Ирине. – Завтра рано встаём.

Она кивает, уходит в маленькую комнату. Я ложусь на свои нары.

Пробую набрать Грома – тишина. Петрова – то же самое.

Засыпаю под голоса иномирцев снаружи у костра – гортанные, низкие, похожие на треск камней.

Просыпаюсь, когда снаружи ещё не рассвело, но в окно уже пробивается серый свет – то самое первое утреннее просветление после ночи. Ирина в маленькой комнате возится, слышно, как скрипят доски.

– Подъём, Ирина, – говорю я в стенку. – Через час выезжаем. Не проспи. – пока связь ловит, пишу сообщение Скорбенко, чтоб прибыл и делаю контрольный звонок, чтобы разбудить, если спит.

Ирина громко вздыхает. Потом я слышу, как она переворачивается на другой бок, и говорит непривычным мне голосом – низким, вкрадчивым, почти мурлыкающим:

— Командир, ну может, повременим с этой Москвой? А? Ну его. Полежим ещё немного, разомнёмся с утречка Я тут нашла удобное положение, мне кажется, тебе бы понравилось.

Я замираю. Что-то в её интонации заставляет меня слегонца удивиться. Дамочка Ирина никогда так со мной не разговаривала. Ни даже близко к тому, ни даже в шутку, всяко, но без этого кошачьего голоса. По делу – да, с иронией – тоже бывало, но чтобы вот так

– Ирина, – говорю я, – Ты в порядке? Точно не ударялась о дерево, когда в нём сидела?

Она мягко усмехается:

– Ну что? Только представь: ты не бегаешь по рынкам, не разрываешь нити, а лежишь и никого не спасаешь. Хотя бы час. И я рядом. Греем друг друга. Без твоего вечного «не до этого».

Вот уж, пожалуй. Что и ответить тут ей. Она же, по ходу, всё это всерьёз. И ещё и с такой интонацией.

– Вставай, – говорю я строже. – Твоё «разминаться» мы оставим на потом. Когда режим не будет пытаться нас уничтожить.

Она вздыхает, и в этом вздохе – бездна разочарования:

– Всё с тобой ясно, Артём Серпов. Никакой романтики, только война, планы и гречка всухомятку.

– Я серьёзно, Ирина. Выходим через час.

– Ладно, – уже обычным голосом отвечает она. – Но ты, командир, хоть раз в жизни Ладно, молчу.

Слышно, как она шуршит одеялом, потом скрипят пружины – поднимается.

– Завтрак хотя бы будет? – спрашивает уже более бодро.

– Будет. Собирайся.

Накидываю куртку и выхожу.

Костер почти догорел. Несколько углей ещё тлеют в золе, тонкий дымок тянется вверх. У огня сидят двое сильверов – те, кто дежурили ночь. Один чинит рукоять копья: обматывает её тряпкой, туго, старательно, кусает край зубами, чтобы оторвать. Второй просто смотрит в сторону леса, не моргая.

Из домика выходит старый «Адидас». Сейчас капюшон откинут, лицо видно лучше, чем до того, и оно выглядит ещё более морщинистым.

– Доброе утро, – говорю я. – Как спалось?

Он кивает, поправляет воротник, потом долго смотрит на меня, щурится:

– Шумишь, Артём. Люди ещё спят.

– Люди уже встают, уважаемый. Солнце через час поднимется. Мне нужно пятнадцать добровольцев. Тех, кто не боится ехать в большой город.

– Пятнадцать – это много, – он чешет затылок. – Молодёжь рвётся, это да. Старики – нет. Я поговорю.

– Поговори. И рясы собери. Такие, как у тебя. Длинные, с капюшонами. Чтобы лица не видно.

Он смотрит на меня с подозрением:

– Зачем?

– Маскировка, – терпеливо объясняю. – В городе сейчас ловят таких, как вы. В рясах будете похожи на монахов. Религиозная община.

Скиталец вздыхает, разводит руками, мол, делай что хочешь, потом уходит будить своих. Начинается обычный утренний гам – иномирцы вылезают из домиков, кто стоит и озирается, кто сразу идёт к костру греться. Один сильвер протирает глаза и начинает рассказывать что-то соседу – звонко, быстро, активно жестикулируя. Краг рявкает на него – мол, рано ещё орать. Сильвер замолкает, обиженно отворачивается.

Скиталец приносит большой свёрток. Пятнадцать ряс, длинные, до пят, с глубокими капюшонами, серые и чёрные, все разного размера и состояния. Одна с дырой на локте, сквозь которую явно будет видно серебристую кожу. Другая – с тёмными пятнами, похожими на плесень. Третья пахнет так, что постирать бы, да времени нет.

Следом из-за домика выходят отобранные добровольцы. Семь сильверов – молодые и постарше, шестеро крагов, среди них тот, что вчера ломал дерево, и двое скитальцев в длинных тёмных балахонах. Крэгг, тот самый краг, который ломал дерево и помогал освободить Ирину, выступает вперёд, кивает мне – мол, я за старшего.

– Надевайте, – командую, разворачивая первую рясу. – Это ваша новая форма. Привыкайте.

Они подходят по очереди. Я помогаю каждому:

– Руки в рукава. Капюшон на голову. Застегни пуговицы, нечего сверкать серебром на солнце.

Первый сильвер – молодой, с бледной кожей и большими глазами – натягивает рясу, капюшон сползает ему на глаза. Он поправляет его раз, другой, третий, потом плюёт и оставляет так. Смотрит на меня оттуда, из-под ткани.

– Меня видно? – спрашивает неуверенно.

– Дурака из себя не строй, – отвечаю. – Поправь нормально. Ты боец, а не пугало огородное.

Второй сильвер – постарше, с более тёмной кожей – справляется лучше. Застегивается на все пуговицы, прячет руки, капюшон натягивает глубоко.

Краги, как я и ожидал, начинают ворчать. Их широкие плечи едва пролезают в рукава, ткань трещит по швам.

– Неудобно, – хрипит один из них, широкоплечий, с базальтовой крошкой на щеках. – Мне этот мешок мал. Я в нём дышать не могу.

– Дыши втянув живот, – советую.

– Я не умею, – обиженно отвечает он. – У меня нет живота, одни камни.

Крэгг застревает в собственном капюшоне. Мечется, мотает башкой, ткань трещит всё сильнее.

– Стой, чёрт тебя дери, – подхожу, хватаю рясу с двух сторон, дёргаю вниз. Голова крага выскакивает наружу с громким хлопком, будто пробка из бутылки шампанского.

– Спасибо, Артем, – выдавливает он, потирая шею.

– Терпи, друг. В Москве если будешь без этого – поднимут тревогу быстрее, чем произносится слово «иномирец».

Скорбенко подгоняет автобус ровно через час – не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».

Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека – старый дизель тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла – запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.

Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.

– Ваша братия готова? – хрипит он, сплёвывая в сторону.

– Почти. Давай поможешь с погрузкой.

– Я шофер, а не грузчик, – ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. – Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?

– Намёк понял, будет оплачено.

– А то, – он кивает,поправляет трость. – Я человек скрупулёзный.

Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.

В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся – мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком

Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах – все молчат, смотрят на меня.

– Раньше было «Агентство «Кодекс», – объявляю я. – Теперь – «Агентство «Ритуал». Похороним их режим.

Скорбенко качает головой, залезает за руль.

– Шутник, – бросает он, не оборачиваясь.