Читать книгу Имперский Хранитель. Том 4 - Дмитрий Ра - Страница 5

Определяю себе комнату на втором этаже, крайнюю слева. Иномирцев размещаю в библиотеке – просторной, с высокими стеллажами и тремя диванами, на которых они растягиваются с явным облегчением.

Выхожу в коридор. Скорбенко стоит у окна, смотрит в сад, перекатывает в пальцах потухшую сигарету. Увидев меня, поднимает голову.

– Ну, Артём Андреич, – говорит негромко, – довёз я вас ещё раз. Теперь мне пора.

Смотрю на него, на трость, на автобус. Этот мужик, несмотря на свою хромоту, пока ни разу не подвёл. Когда я сказал, что надо подбросить монахов – согласился. Когда на складе увидел, кто под рясами на самом деле – панику не устроил. В Москву, куда я его позвал, возможно, с риском для его же шкуры, выехал без нытья. Вообще в целом не торгуется, не ноет, лишнего не спрашивает. Делает, что велят. С такой головой на плечах да со автобусом такой специфической наружности – это не водитель, это находка. Даже искать никого другого не хочется.

– Подожди, – останавливаю его. – Давай поговорим.

Он пожимает плечами.

– О чём говорить-то? Работа сделана, расчёт – на месте.

– Скорбенко, – беру его за плечо, поворачивая к себе, – скажи честно: у тебя там, в Воскресенске, дела хорошо идут?

Он молчит секунду, потом кривит губы.

– Да как идут Ритуальная служба, сам понимаешь. Клиент не торопится. А в последнее время и вовсе – он запинается, трёт щетину. – Народ боится. Режим этот, мать его, запугал всех так, что даже помирать боятся. Заказов, считай, нет ни хрена, автобус мой – единственный кормилец. Если он стоит на месте – я ноль.

– А семья? – спрашиваю. – Дети? Жена? Ждут тебя дома?

Скорбенко усмехается.

– Дети выросли. Разбежались. Сын в Питере, говорят, работает где-то на стройке, не звонит. Дочь замуж вышла, тоже уехала. А жена – он вздыхает, смотрит в пол. – Жена ушла. Калека, говорит, денег нет, обуза. – Он поправляет штанину на правой ноге. – И не запил, не гулял, работал, дом держал. А оказался не нужен.

– Значит, дома тебя никто не ждёт, – констатирую спокойно. – И с работой так себе.

– Так себе, – повторяет он.

Я делаю паузу.

– Скорбенко, а ты понимаешь, чем мы тут вообще занимаемся? Не просто «пособники иномирцев», как по телевизору говорят. Мы воюем с режимом. С императором, который не человек. И с теми, кто с ним.

Он поднимает голову, смотрит на меня.

– И тебе, небось, нужен водитель, – догадывается.

– Мне нужен человек с машиной, который не боится. Которому некуда спешить. Которому плевать на патрульных – даже если они смотрят в глаза. И который умеет молчать, когда надо. – Я не спешу, даю возможность осмыслить. – Автобус свой ты чинишь, я думаю, сам. И, что тоже важно, ты не из наших, не аномал, у тебя нет дара, к тебе не будут цепляться по поводу магии. Для патрулей ты просто водила, который везёт покойников или процессию.

Скорбенко молчит, всё перебирает сигарету в пальцах. Смотрит на свой автобус в окне.

– А если меня повяжут? – тихо спрашивает. – Вместе с вами.

– Не повяжут, – отвечаю уверенно. – Я таких раскладов не допускаю. А если что – своих не бросаю.

Он хмыкает.

– Своих Я с тобой всего вторые сутки.

– А кажется, что дольше, – усмехаюсь.

Он вздыхает глубоко, так, что плечи поднимаются.

– И что, жить я тут буду? В княжеских хоромах?

– Комнату я тебе уже присмотрел. – Киваю на дверь в конце коридора. – Не люкс, конечно, но кровать мягкая, вода горячая, между прочим, тоже есть. Не хуже, чем в гостинице, только без смены полотенец.

– И жрать дадут?

– Клавдия Петровна пироги печёт. Не пропадёшь. А работать будешь за деньги. Плюс бензин и ремонт я оплачиваю. Идёт?

Скорбенко молчит. Потом достаёт из кармана ключи, перекидывает с ладони на ладонь. Смотрит куда-то за моё плечо, будто там что-то важное. Потом засовывает ключи обратно и кивает.

– У тебя в багажнике ящик с инструментами, а на заднем сиденье – спальный мешок и дорожная сумка. Не на один рейс затарился. Значит, ты ещё до приезда знал, что можешь остаться.

Он качает головой.

– Проницательный ты, Артём Андреич Ладно. Уговорил. Остаюсь. – Но если ты меня обманешь – я сам на тебя в ментовку заявлю. Скажу, что ты маг-нелегал. А их сейчас знаешь как ищут?

– Не обману, – отвечаю. – И не брошу.

Веду его в комнату – маленькую, с одним окном, но уютную. Он ставит трость у кровати, осматривается. Пружины под матрасом скрипят, когда он садится на край.

– Да уж, хоромы, – бормочет. – Ладно, сойдёт.

Садится, снимает шапку, кладёт на тумбочку.

– Ну и денёк. Обычно, чтобы устроиться в княжеский гараж, рекомендации нужны. А я уже новую работу нашёл, не выходя из автобуса. Прямо удача какая-то.

Я усмехаюсь, хлопаю его по плечу и выхожу.

Петров в своём стиле – не у себя дома, а уже развернул учёт: сидит на кухне с экономкой княгини – сухощавой женщиной в сером платье. Они сверяют цены на гречку.

– у вас в прошлом месяце было на три рубля дешевле, – говорит Петров, водя пальцем по бумажке.

– Это было в прошлом месяце, – отрезает экономка. – Сейчас – почти что война, милостивый государь.

– Война? Где?

– Везде, где вы со своим начальником ни появляетесь.

Клавдия Петровна у плиты спорит с поваром – толстым, краснолицым, в белом колпаке.

– Месье, соль надо добавлять в конце, а не в начале! – возмущается он.

– А я говорю – в начале, чтобы пропиталось! – Клавдия Петровна стучит половником. – Ты свой суп вари, а я – свой.

Повар фыркает, снимает колпак и уходит в кладовую, бормоча что-то про «эту варварскую кухню». Клавдия Петровна смотрит ему вслед, потом на меня:

– Артём, с ним будет трудно. Но я его переупрямлю.

– Я не сомневаюсь.

Краг пытается помочь горничной передвинуть шкаф. Горничная – девица лет двадцати, пухлая, в нитях некоторый испуг. Краг берётся за шкаф, дёргает, отрывает ножку. Шкаф наклоняется. Горничная визжит. Краг подхватывает шкаф одной рукой, другую протягивает ей.

Она смотрит на его базальтовое лицо, потом на оторванную ножку, потом на меня. Я пожимаю плечами:

– Поставьте на несколько книг. Временно.

Мещерская, незаметно наблюдавшая из дверного проёма, закрывает лицо ладонями и уходит обратно в гостиную.

К вечеру Скорбенко зовёт меня во двор.

– Тут княгиня попросила, – кивает он на пристройку. – Двадцать ящиков с вином. Надо перетащить в погреб, пока морозы не ударили.

Смотрю на ящики, потом на крага, который тоже вышел следом. Тот молча берёт два под мышки и идёт к погребу.

– Соревнуемся? – спрашиваю, подхватывая первый ящик.

– Нет, – басит он. – Помогаю. Но можешь считать, что соревнуемся.

Я скидываю куртку и принимаюсь за работу. Чего не сделаешь для всяких гостеприимных княгинь. Краг делает вид, что не устаёт, но под конец замечаю, как в его нитях появляются ниточки усталости. Хотя сам он не подаёт виду.

Скорбенко курит в сторонке, комментирует:

– А ты, Артём, крепче, чем кажешься. Даром что маг.

– А то, – вытираю лоб рукавом. – Ручки-то – вот они.

Садимся на крыльцо, краг опускается рядом – так, что ступенька жалобно скрипит и проседает под его весом. Прямо как когда-то в нашем «Чёрном Воронке». Как, кстати, он там? Вряд ли хорошо. Но надо будет проведать местечко.

– Хорошо работал, человек, – говорит он, глядя в темноту.

– Ты тоже.

– Я всегда хорошо работаю. – он барабанит каменными пальцами по колену. – Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.

– Она не моя женщина, – возражаю я.

– Как скажешь, – басит иномирец и, уходя, бросает: – Спать пора.

Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное – почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как-то вяло. Ждут чего? Будто кто-то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев-младший, который помогал, а потом исчез.

Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь с Апраксиным, старым графом, который когда-то почти потерял дар.

С этим раскладом проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво стучит в дверь.

– Вставай, командир, – голос Ирины приглушённый, но бодрый. – Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.

Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.

Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно-синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней – чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.

– Присаживайтесь, господин Посредник, – кивает она на стул напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой – творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар-француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.

– Вы хотели поговорить? – спрашиваю прямо, берясь за вилку.

Мещерская пододвигает ко мне бумаги:

– Я о ваших и наших друзьях – тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. – Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. – Воронцов – под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков – тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров – в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути – за то, что помогал вам. Лебедев-младший – в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.

Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили

– А император? – спрашиваю, отодвигая тарелку. – Что с его экспертизой крови?

Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.

– Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?

– Но вы не верите? – смотрю на неё в упор.

– А вы верите? – она не отводит взгляда, а в глазах – злость. – После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.

Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме – ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф – у них пока есть свобода рук и, главное, желание что-то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.

Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:

– Алло?

– Барон, доброе утро, – говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. – Это Артём Серпов. Помните меня?

– Артём? – голос в самом деле мгновенно становится бодрее. – Конечно, помню. Вы меня на том суде вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой... Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.

– Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.

Пауза такая долгая, что я уже думаю – отключился. Но он вздыхает, шуршит чем-то и наконец отвечает:

– Где и когда?

– У вас. Через час. Я приеду один.

– Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.

– Договорились.

Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.

Особняк Шереметева я помню – переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.

В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски – камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.

– Артём, – кивает он на кресло у камина, даже не вставая. – Садитесь. Что за срочность?

– Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.

Он ставит бокал на стол, сцепляет пальцы.

– Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?

– Император – самозванец, – говорю спокойно. – Я видел, всё, что нужно было видеть – он даже не человек. Белов – такой же. Вы слышали про «Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?

Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.

– Допустим, это так, – наконец выдавливает. – Что вы предлагаете?

– У вас наверняка найдётся пара-тройка домов – в Москве, или где-нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги – тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.

– А что я получу взамен? – его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым – жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.

– Место во временном правительстве после переворота. Ваш род – в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.

– Как вы это сделаете? – он недоверчиво косится на меня. – Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?

– За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, – поясняю. – С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.

Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.

– А если я откажусь? – тихо спрашивает он.

– Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне – ни в новом совете, ни на плаву. – Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. – Выбирайте, барон.

Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.

– Пятьсот тысяч – это почти всё, что я могу снять без отчёта, – бормочет он. – К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу – в два раза дороже, чем месяц назад.

– Пото