Читать книгу Три человечества - Дмитрий Вектор - Страница 2

Апрель 2027 года, Лиссабон.

Элена увидела лодку с вертолёта береговой охраны.

Съёмка велась с высоты трёхсот метров, но даже на экране в новостной студии было видно: деревянное суденышко метров десять в длину, набитое людьми так плотно, что непонятно было, как оно ещё держится на плаву. Сто, может сто двадцать человек. Без спасательных жилетов. Без воды. Многие без сознания.

"Это уже пятая лодка за неделю," – говорил репортёр. – "Метеорологи связывают миграционный всплеск с рекордными температурами в Западной Африке. В Дакаре третий день подряд термометры показывают +52°C в тени. Специалисты считают, что это только начало"

Мигел делал уроки за кухонным столом, но отвлёкся на телевизор.

– Они умрут?

– Нет, querido. Их спасут. Видишь, катера уже подходят.

– А потом что с ними будет?

Элена не знала, что ответить. Европейский союз два месяца спорил о квотах на беженцев, но к консенсусу не пришёл. Венгрия и Польша требовали закрыть границы полностью. Германия и Испания говорили о гуманитарном долге. Португалия оказалась на передовой – первой линией обороны Европы от климатической миграции.

– Будет лагерь, – сказала она наконец. – Временный лагерь, пока их документы проверят.

"Временный" растянулся на годы. Элена это понимала, даже если не говорила вслух.

К маю в лагере на северной окраине Лиссабона жили три тысячи человек. Контейнерные домики, натянутые тенты, гуманитарная помощь от ООН, которая приходила с задержками. Европейские активисты организовали волонтёрский центр – учили португальскому, помогали с документами, раздавали одежду.

Элена пришла туда в первый раз в субботу. Не из альтруизма – скорее от чувства вины. Её мир сжался до Атлантического блока, но эти люди потеряли вообще всё.

В очереди за едой стоял юноша лет шестнадцати. Худой, в выцветшей футболке Nike, явно поношенной. В руках – потрёпанная книга. Элена присмотрелась: "Сто лет одиночества" Маркеса, португальское издание.

– Нравится? – спросила она.

Юноша поднял глаза. Тёмная кожа, умный взгляд, усталость под глазами.

– Там про время, которое движется по кругу, – ответил он на чистом португальском, почти без акцента. – История повторяется. Семья Буэндиа строит город, и город разрушается. Снова и снова. Актуально, да?

– Ты хорошо говоришь по-португальски.

– Учился во французской школе в Дакаре. Португальский был факультативом. – Он улыбнулся грустно. – Думал, пригодится для туризма. Не думал, что для выживания.

Они разговорились. Его звали Амаду. Шестнадцать лет, мечтал изучать квантовые вычисления в университете. Отец работал инженером в порту, мать преподавала математику. Была. Она не добралась до лодки. Вода пришла ночью – прилив, которого никто не ожидал. Три метра за полчаса. Климатологи потом объяснили: резкое таяние ледника в Гренландии изменило течения, и волна дошла до африканского побережья.

Научное объяснение не вернуло матери.

– А что сейчас? – спросила Элена. – Что планируешь?

Амаду пожал плечами.

– Отец работает грузчиком в порту. Младшие сёстры сидят в лагере – школу не пускают, языка не знают. Я подаю документы на статус беженца, но говорят, очередь на год вперёд. Тут время движется по кругу, как у Маркеса. Только без магии.

Элена думала о разговоре весь вечер. Потом всю неделю. Потом пришла к Карвальо.

– У меня есть кандидатура. На стажировку.

Директор посмотрел скептически.

– Элена, у нас бюджет урезали на двадцать процентов. Стажёров не предусмотрено.

– Он бесплатно. Ему нужна только практика. И рекомендация для статуса беженца.

– Откуда он?

– Из лагеря.

Карвальо откинулся на спинку кресла.

– Ты понимаешь, какую ответственность берёшь? Институт работает с конфиденциальными данными. Европейский консорциум требует проверки всех сотрудников.

– Ему шестнадцать лет. Он читает Маркеса. И у него талант к математике.

– Талант? Ты проверяла?

– Интуиция.

Директор помолчал, потом вздохнул.

– Хорошо. Но это твоя ответственность. И никакого доступа к основным базам данных.

Амаду начал на следующей неделе. Элена дала ему простую задачу – обработать массив данных по температурной устойчивости разных сортов маслин. Рутинная работа, которую обычно делали программы.

Он вернулся через два дня с графиком, который выглядел неправильно. Нет, правильно. Слишком правильно.

– Ты как это сделал?

– Заметил паттерн, – Амаду указал на экран. – Видите? Корреляция между содержанием определённых белков и термоустойчивостью не линейная. Она экспоненциальная. Стандартный алгоритм это не учитывает. Я написал свой.

Элена посмотрела на код. Элегантный, компактный, эффективный. Работа, на которую у профессионального биоинформатика ушла бы неделя.

– Где ты научился программировать?

– Сам. В Дакаре интернет был плохой, но я скачивал курсы, когда работал. Python, немного машинного обучения.

– Томас, – позвала Элена программиста, – посмотри на это.

Томас изучил код минуту, потом посмотрел на Амаду с новым уважением.

– Пацан, ты знаешь, что твой алгоритм сократит время анализа генетических данных в три раза?

– Правда? – Амаду просиял. – Я могу что-то улучшить?

– Можешь начать получать зарплату, – сухо сказала Элена. – Карвальо будет в восторге.

Октябрь принёс новости, которые изменили всё. Снова.

Официальное объявление пришло из Пекина: двадцать три страны Азиатско-Тихоокеанского региона подписали соглашение о создании Тихоокеанского Технологического Союза. Единая валюта – цифровой юань. Единые стандарты связи, шифрования, искусственного интеллекта. Свободное перемещение специалистов внутри блока. Полная изоляция от внешних сетей.

Через неделю США и Евросоюз ответили формированием Атлантического Технологического Партнёрства. Те же принципы, те же барьеры.

Мир окончательно разделился на два лагеря. И серую зону между ними – страны, которые не вошли ни в один блок.

В институте начались проблемы с оборудованием. Секвенатор ДНК производства Illumina требовал обновления программного обеспечения, но сервера компании перестали отвечать – Illumina попала под американские санкции за работу с Китаем. Китайский криоста.

т работал, но расходники не поставлялись – логистические цепочки порвались.

– Мы как средневековые алхимики, – жаловался Силва. – У нас есть инструменты, но половина не работает, а для другой половины нет запчастей.

– Добро пожаловать в мир научного национализма, – мрачно ответил Карвальо.

А потом заболел Мигел.

Ноябрь 2027. Температура, кашель, слабость. Элена сначала не волновалась – обычная простуда. Но через три дня мальчик не мог встать с кровати.

Больница имени Святой Марии, приёмное отделение. Врач – молодая женщина с синяками усталости под глазами – выслушала симптомы и нахмурилась.

– Нужны анализы. Подозреваю CV-28.

– Что это?

– Новый коронавирус. Мутация, пришла из Юго-Восточной Азии месяц назад. Для взрослых не опасен. Для детей.

Элена почувствовала, как холодеет внутри.

– Есть лекарство?

– Китайцы разработали вакцину. Но формулу не публикуют – коммерческая тайна. Американцы работают над своей версией, но она в стадии испытаний. И даже если одобрят, до Европы дойдёт не скоро.

– Сколько у него времени?

– Если иммунная система справится – выживет. Если нет – Врач не закончила фразу.

Мигел лежал в больничной палате, подключенный к капельнице. Бледный, с затруднённым дыханием, иногда в бреду. Элена сидела рядом, держала его за руку и чувствовала, как разваливается мир.

Все эти годы в науке, все исследования, вся генетическая инженерия – и она не могла спасти собственного сына. Потому что формула вакцины хранилась в китайской лаборатории, за цифровым забором, который теперь был непроницаем.

Она написала Амаду в два часа ночи:

"Нужна твоя помощь. Срочно. Конфиденциально."

Ответ пришёл через минуту:

"Где встретимся?"

Они сидели в круглосуточной кофейне на окраине города. Амаду, Томас и Элена. На столе лежал планшет со статьёй из китайского медицинского журнала – всё, что Томасу удалось найти через обходные пути про вакцину от CV-28.

– Полной формулы нет, – Томас листал документ. – Но есть структурные данные. Описание белка-антигена. Методика синтеза частично.

– Можем реконструировать? – спросила Элена.

– Теоретически да. Практически это незаконно. Нарушение патентного права, промышленный шпионаж, международные соглашения.

– Каких международных соглашений? – тихо сказал Амаду. – Мир разделён. Соглашения не работают, когда дети умирают.

Элена посмотрела на них обоих.

– Я не прошу вас рисковать. Это моё решение. Моя ответственность.

– Ирина Сергеевна, – Амаду впервые назвал её по-русски, видимо, выучил у кого-то из лаборатории, – моя мать умерла, потому что системы предупреждения о приливах работали только в богатых странах. Ваш сын умирает, потому что лекарство заблокировано политикой. Это не медицина. Это убийство. Я помогу.

Четыре дня они работали в лаборатории по ночам. Реконструировали формулу по обрывочным данным, синтезировали белок на оборудовании, которое официально было выключено. Тестировали на клеточных культурах. Проверяли и перепроверяли.

– Это может не сработать, – сказала Элена, глядя на пробирку с прозрачной жидкостью. – Или сработать не так.

– Или спасёт ему жизнь, – ответил Томас.

Элена ввела вакцину Мигелу на пятый день его пребывания в больнице. Медсестры не видели – ночная смена, все уставшие, внимание рассеянное. Просто инъекция, просто шанс.

Через день температура начала падать. Через три дня мальчик попросил есть. Через неделю его выписали.

– Иммунная система справилась, – сказала врач. – Повезло.

Элена кивнула, не говоря, что повезло не совсем так, как думает врач.

В лаборатории они втроём сидели в той же кофейне. Измождённые, но живые. И изменившиеся.

– Мы нарушили примерно семнадцать законов, – сказал Томас.

– В старом мире, – ответил Амаду. – Но старый мир больше не существует.

Элена молчала, смотрела на дождь за окном. Где-то там, за океаном, в Китае, учёные создали лекарство, которое могло спасти тысячи детей. Но политика решила, что эти дети не должны жить. И она, биоинженер из маленького института в Лиссабоне, только что объявила войну этой политике.

Маленькую, частную войну. Но всё-таки войну.

– Что теперь? – спросил Томас.

– Теперь, – Элена сделала глоток остывшего кофе, – мы запоминаем, как это делается. Потому что будут другие вирусы. Другие дети. И мы должны быть готовы.

На улице дождь усиливался. К весне 2028 года в лагере беженцев будет уже двенадцать тысяч человек. Мир продолжал рассыпаться на осколки, но в одной маленькой лаборатории в Лиссабоне трое людей только что доказали, что осколки можно собрать по-новому.