Читать книгу Три человечества - Дмитрий Вектор - Страница 3

Март 2029 года, Лиссабон.

Репортаж транслировали по всем европейским каналам одновременно. Не потому, что это была новость – о ней говорили уже месяц. А потому, что впервые показали саму девочку.

Мэй. Три месяца от роду. Розовые щёки, любопытные глаза, крошечные пальчики, сжимающие погремушку. Обычный младенец, каких миллионы. Если не считать, что её ДНК была отредактирована в ста сорока семи локусах ещё на стадии эмбриона.

Элена смотрела передачу на большом экране в конференц-зале института. Вместе с ней – весь научный состав. Двадцать пять человек молчали, пока китайская журналистка восторженным голосом перечисляла "улучшения": усиленная иммунная система, ускоренный метаболизм, исправленные гены наследственных болезней, предрасположенность к долголетию.

– Маленькая Мэй представляет будущее человечества, – говорила журналистка, улыбаясь в камеру. – Здоровое, сильное, совершенное будущее. Её родители заплатили два миллиона юаней, но, по словам главврача клиники, через пять лет такая процедура станет доступна среднему классу.

– Господи, – выдохнула Изабела. – Они это сделали. Действительно сделали.

– Конечно сделали, – сухо ответил Силва. – Мы все знали, что это вопрос времени. Технология существовала десять лет. Только этика мешала.

– Этика не мешает, когда конкуренция важнее, – добавил Томас.

Карвальо выключил экран. Повернулся к аудитории.

– Господа, через час у нас конференция с Брюсселем. Европейский научный комитет хочет обсудить наш ответ. Прошу высказываться.

Молчание затянулось. Потом заговорил Серёжа, молодой лаборант из отдела молекулярной биологии:

– Это естественный прогресс. Человечество всегда себя совершенствовало. Инструменты, лекарства, протезы. Генная терапия – просто следующий шаг. Какая разница?

– Разница в доступности, – резко сказала Элена. – Два миллиона юаней. Это годовой доход средней китайской семьи. Через поколение у нас будет два биологических класса: модифицированные богатые и натуральные бедные.

– Так было всегда, – Серёжа пожал плечами. – Богатые живут дольше, болеют реже, едят лучше. Генетика просто делает это различие более эффективным.

– Более постоянным, – поправила Элена. – Бедный человек может разбогатеть. Но натуральный человек не станет модифицированным. Это биологическая каста.

– Если технология станет доступной.

– Она не станет. – Амаду, сидевший в углу, неожиданно вступил в разговор. Ему было восемнадцать, но выглядел он старше – беженство добавляло лет. – Я видел, как это работает. В Дакаре были районы, где воду очищали нанофильтрами. Технология существовала двадцать лет, стоила копейки в производстве. Но мой район пил из колодцев, потому что распределение контролировали те, кому выгодно неравенство. С генетикой будет так же.

Карвальо поднял руку, останавливая спор.

– Академическая дискуссия подождёт. Практический вопрос: Европа должна решить, что делать. Запретить полностью? Разрешить с ограничениями? Копировать азиатскую модель?

– Если запретим, отстанем технологически, – сказал Томас. – Китай будет производить поколение улучшенных людей, а мы останемся с натуральными. Через тридцать лет это станет стратегическим разрывом.

– Если разрешим, разрушим социальный контракт, – возразила Элена. – Европейский союз строился на равенстве. Биологическое неравенство уничтожит эту идею.

– Идея уже уничтожена, – тихо сказал Амаду. – Мы живём в мире, где дети умирают от болезней, лекарства от которых существуют, но заблокированы патентами. Где люди тонут в океане, потому что граница важнее жизни. Биология только догоняет политику.

Элена посмотрела на него. За два года Амаду изменился. Стал жёстче, циничнее. Беженство ломало идеализм эффективнее любых аргументов.

В июле пришло официальное сообщение из министерства науки.

Элена читала письмо в своём кабинете, за окном которого цвели – вопреки всему – оливковые деревья. Модифицированные оливки, плод трёх лет работы. Они выдерживали +47°C и приносили урожай даже в новых климатических условиях.

Если с растениями получилось, почему не получится с людьми?

Письмо было формальным, но смысл ясен: Европейский союз запускает программу адаптивной генетики человека. Не улучшение, нет – адаптация. Создание людей, способных выживать в изменившемся мире. Устойчивых к экстремальным температурам, новым патогенам, изменённой пище.

Элене предлагали возглавить португальскую ветвь программы.

Бюджет – пятьдесят миллионов евро на пять лет. Команда из двадцати специалистов. Собственная лаборатория. Доступ к закрытым европейским биобанкам. Фактически – карт-бланш.

Она перечитала письмо трижды, потом позвонила Карвальо.

– Вы знали?

– Да. Я рекомендовал тебя. Ты лучший генетик в Португалии, Элена. И у тебя есть то, чего нет у других.

– Что?

– Совесть. Эта программа опасна. Опасна технологически и морально. Нам нужен человек, который понимает грань между адаптацией и евгеникой. Ты – этот человек.

– Я не хочу создавать мутантов.

– Ты будешь создавать выживших. Посмотри в окно, Элена. Что ты видишь?

Она посмотрела. За пределами института, дальше по улице, виднелись контуры беженского лагеря. Теперь там жили двадцать три тысячи человек. Двадцать три тысячи, которые бежали из мест, где жить стало невозможно.

– Через десять лет таких будет пятьсот миллионов, – продолжил Карвальо. – Климатические беженцы из Африки, Южной Азии, Ближнего Востока. Им нужно будет где-то жить. И чем-то дышать. И как-то переносить температуры, которые убивают обычных людей. Ты можешь дать им шанс.

– Или создать новую расу.

– Или спасти человечество от вымирания. Выбор за тобой.

Элена приняла решение ночью, сидя на кухне с чашкой остывшего чая.

Мигел спал в соседней комнате. Десять лет. Живой, здоровый, спасённый нелегальной вакциной. Она нарушила закон, чтобы спасти его. Готова ли она нарушить ещё один – более фундаментальный – чтобы спасти миллионы других?

Утром она написала согласие.

К сентябрю лаборатория адаптивной генетики человека была готова. Новое здание на территории института, современное оборудование, команда из восемнадцати специалистов. Амаду стал её ассистентом – формально из-за его навыков биоинформатики, неформально потому, что Элена доверяла ему больше, чем официальным кадрам.

Первый проект: адаптация к экстремальной жаре. Гены, отвечающие за терморегуляцию, метаболизм воды, устойчивость белков к высоким температурам. Не создание суперлюдей. Просто возможность выжить при +50°C без кондиционера.

– Это похоже на то, что мы делали с оливками, – сказал Амаду, изучая генетические карты.

– По сути, да. По этике – бездна различий.

– Элена, – он редко называл её по имени, обычно "сеньора Карвальо" или официально, – если не мы, то сделают другие. Китайцы уже работают над этим. Американцы тоже, несмотря на официальный мораторий. Вопрос не в "делать или нет", а в "как делать". С совестью или без.

Он был прав. Это не облегчало груз ответственности.

Сентябрь 2030 года принёс новость, которую ждали и боялись одновременно.

Атлантический блок объявил о полном закрытии внешних границ. Физических и цифровых. Европа, Северная Америка, несколько союзных территорий – крепость площадью в треть планеты, окружённая стеной из законов, военных кораблей и автоматизированных систем контроля.

– Временная мера безопасности в условиях нарастающего миграционного давления, – объяснял премьер-министр Португалии в экстренном обращении. За его спиной, на экранах, показывали спутниковые снимки: вдоль южного побережья Испании строились физические барьеры. В Средиземном море патрулировали автоматизированные дроны. На греческих островах возводили центры депортации.

Мигел смотрел новости с Еленой.

– Мама, это же плохо, правда? – Ему было двенадцать, возраст, когда начинаешь понимать, что мир устроен несправедливо, но ещё не смирился с этим.

– Да, querido. Это плохо.

– Почему мы это делаем? Люди же умирают там. Им нужна помощь.

Как объяснить двенадцатилетнему, что страх сильнее сочувствия? Что политики боятся потерять власть больше, чем стыдятся потери человечности?

– Потому что взрослые не всегда принимают правильные решения.

– А ты? – Мигел посмотрел на неё серьёзно. – Твоя работа – это правильное решение?

Элена замерла. Она никогда не рассказывала сыну подробности. Генетика растений – да. Но адаптивная генетика человека была засекречена.

– Я пытаюсь помочь людям выжить.

– Как ты помогла мне?

Значит, он знал. Или догадывался. Дети всегда умнее, чем кажется взрослым.

– Как я помогла тебе, – подтвердила она.

– Тогда это правильно.

Но ночью Элена не могла заснуть. В голове крутились образы: малышка Мэй с отредактированными генами. Двадцать три тысячи беженцев в лагере. Новые стены вдоль побережья. Её собственная лаборатория, где в морозильниках хранились модифицированные эмбрионы – первое поколение адаптированных людей, которые ещё не родились, но уже отличались от остального человечества.

Граница между спасением и преступлением становилась всё тоньше.

В октябре Амаду пришёл в её кабинет с необычным предложением.

– Нужно поговорить. Конфиденциально.

Они вышли на крышу здания. Лиссабон простирался внизу – старый город, новые районы, и вдали, на северной окраине, бесконечные ряды контейнеров беженского лагеря.

– Я нашёл способ обходить блокировку, – сказал Амаду тихо. – Обмениваться данными между блоками. Не официально. Подпольно.

– Это незаконно.

– Как незаконно было создать вакцину для Мигела. Элена, учёные по другую сторону границы работают над теми же проблемами. У них есть данные, которых нет у нас. У нас есть методики, которых нет у них. Мы могли бы работать вместе. Спасать больше людей.

– Если поймают, нас посадят. Тебя депортируют.

– Меня всё равно когда-нибудь депортируют, – он усмехнулся горько. – Статус беженца не вечен. Но пока я здесь, я могу что-то изменить.

Элена смотрела на город. Где-то там жили люди, которые считали, что стены защитят их от изменений мира. Что можно отгородиться от климатической катастрофы, миграции, новых вирусов. Что старый порядок можно сохранить, если просто достаточно сильно постараться.

Они ошибались. Мир изменился навсегда. Оставалось только решить, каким будет новый мир – разделённым или общим, закрытым или открытым, человечным или жестоким.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но осторожно. И только научные данные. Никакой политики.

Амаду кивнул.

– Только наука. Обещаю.

Обещание, которое оба знали, будет нарушено. Потому что в мире, где наука стала оружием, не существовало чистых знаний. Всё было политикой.

Внизу, у берега океана, заходило солнце. Последние лучи окрашивали воду в красный – цвет крови, цвет надежды, цвет предупреждения. Мир стоял на пороге чего-то нового, и Элена больше не была уверена, что это новое будет лучше старого.