Читать книгу Манна небесная - Дмитрий Вектор - Страница 1

Я помню запах того утра. Влажный воздух Амазонии после ночной грозы, смешанный с озоном и чем-то ещё – сладковатым, почти неуловимым. Словно кто-то рассыпал ванильный сахар над джунглями. Тогда я не понял, что это был запах конца света.

15 марта 2034 года. Вторник. День, когда Бразилия решила накормить планету.

Меня зовут Рафаэл Коста, и я был там, в исследовательском центре «Серрадо» под Манаусом, когда доктор Изабела Феррейра впервые активировала то, что мы называли Проектом «Абунданция». Тридцать один год, степень в молекулярной биологии из Университета Сан-Паулу, три года в команде, которая обещала изменить мир.

И мы изменили его. Господи Боже, как же мы его изменили.

Утро началось как обычно. Я проснулся в своей квартире в жилом комплексе для персонала, выпил крепкий кофе с кардамоном – привычка, оставшаяся от стажировки в Бангалоре. Мария ещё спала, раскинув руку на моей половине кровати. Её тёмные волосы рассыпались по подушке, и на мгновение я просто стоял, глядя на неё, думая о том, как повезло мне встретить женщину, которая не только терпит мою одержимость работой, но и разделяет её. Она была биохимиком, работала в соседнем корпусе, изучала метаболические пути синтеза белков в экстремальных условиях.

– Сегодня большой день, – прошептала она, не открывая глаз. – Нервничаешь?

– Я в восторге, – ответил я, и это была правда. Тогда это была чистейшая правда.

Комплекс «Серрадо» располагался в сорока километрах от Манауса, там, где тропический лес ещё сохранял первозданную силу. Белые купола лабораторий прятались под пологом деревьев высотой в пятьдесят метров, маскируясь от спутников и любопытных глаз. Над главным корпусом возвышался биокупол радиусом в триста метров – наша гордость, наша надежда, наша могила.

Когда я приехал, на парковке уже стояли машины с правительственными номерами. Министр науки и технологий, три сенатора, представители ООН, делегация из Китая. Даже президент должен был присутствовать на церемонии – по защищённой видеосвязи, конечно. Безопасность превыше всего. Ирония судьбы в том, что никакая безопасность не могла защитить от того, что мы создали.

В гермозоне уровня BSL-4 меня встретила Изабела. Сорок шесть лет, седеющие волосы, собранные в строгий пучок, глаза цвета янтаря, полные фанатичной одержимости. Я восхищался ею. Боготворил. Она была гением, женщиной, которая взяла невозможное и сделала его реальностью.

– Готов увидеть будущее? – спросила она, и в её голосе слышались нотки, которые я тогда принял за волнение. Теперь я знаю – это был страх.

За тройным стеклом биореакторов, в контролируемой атмосфере с регулируемой влажностью и температурой, росло оно. Organismos Universal de Conversión. OUC. Универсальный конверсионный организм. Мы называли его просто «Семя».

Внешне оно выглядело обманчиво просто. Белая, почти светящаяся масса, напоминающая одновременно мицелий и бактериальную колонию. Структура дрожала, пульсировала, медленно расползалась по субстрату – в данном случае, по куче опавших листьев, веток, древесных отходов. Обычный мусор тропического леса.

– Наблюдай, – Изабела коснулась голографического интерфейса. Биореактор ожил внутренним светом. Датчики зафиксировали каждый процесс. Температура поднялась на два градуса. «Семя» забурлило, выпуская облако спор.

Через десять минут мусора в реакторе стало меньше вдвое. Ещё через двадцать – исчез полностью. А на дне лежала плотная, кремовая масса молочно-белого цвета.

– Эффективность конверсии девяносто семь процентов, – голос Изабелы дрожал. – При исходной биомассе из целлюлозы и лигнина. Рафаэл, ты понимаешь, что это значит?

Я понимал. Это было чудо. Или так нам казалось.

Все предыдущие попытки создать универсальный биоконвертер разбивались о железные законы термодинамики. Даже самые эффективные микроорганизмы могли переработать не более шестидесяти процентов растительной клетчатки в усваиваемые соединения. Остальное уходило в отходы, тепло, побочные продукты.

Но не OUC.

– Как это возможно? – выдохнул я, хотя знал ответ. Мы обсуждали теоретические модели сотни раз.

– Горизонтальный перенос генов, – Изабела провела пальцами по воздуху, разворачивая трёхмерную модель генома. Спираль ДНК вращалась перед нами, усыпанная цветными маркерами вставок из тысяч различных источников. – Видишь эти сегменты? Они взяты из архей, способных жить в жерлах вулканов. Это – от психрофильных бактерий Антарктики. А вот здесь – гены целлюлаз от термитов. OUC не просто адаптируется к субстрату, Рафаэл. Он интегрирует его ДНК, извлекая оптимальные метаболические пути. Понимаешь? Он учится. Эволюционирует. Становится эффективнее с каждым циклом.

– Это же это же искусственная эволюция на стероидах, – я не мог оторвать взгляд от пляшущей спирали. – Мы создали мета-организм. Универсальный пищевой процессор.

– Спасителя, – поправила Изабела. – Мы создали спасителя человечества.

В этот момент в лабораторию вошла делегация. Президентский советник, министр, генерал в парадной форме, какие-то люди в строгих костюмах. Началось шоу.

Изабела преобразилась. Из сосредоточенной учёной она превратилась в харизматичного оратора. Голограммы расцветали вокруг неё как фейерверк. Графики, диаграммы, карты мира с обозначенными зонами голода.

– Господа, – её голос звучал твёрдо, уверенно, – перед вами решение, которое человечество искало тысячелетия. Восемь миллиардов человек. Один миллиард из них страдает от хронического недоедания. Шестьсот миллионов детей не получают достаточно белка для нормального развития мозга. Каждые три секунды от голода умирает ребёнок.

На экране появились лица. Худые дети из фавел Рио. Истощённые матери из Нордесте. Скелетообразные старики из засушливых районов Африки.

– Мы тратим триллионы на производство пищи, – продолжала Изабела, – вырубаем леса, истощаем почву, загрязняем воду пестицидами. И всё равно не можем накормить всех. Но представьте мир, где любая органика – сорняки, отходы, опавшие листья, даже биоразлагаемый пластик – превращается в полноценную, питательную пищу. Мир без голода. Навсегда.

Министр наклонился вперёд.

– Безопасность?

– Три года испытаний, – я вступил в разговор, показывая данные. – Лабораторные животные. Добровольцы. Все анализы в норме. Полный аминокислотный профиль, витамины, минералы. Нулевая токсичность.

– Риски?

Изабела на долю секунды замешкалась. Я видел это. Господи, я видел и промолчал.

– Контролируемые, – сказала она. – OUC не может выживать вне специфических условий. Для размножения ему нужна высокая влажность и температура выше тридцати градусов. В умеренном климате он просто погибнет.

Это была правда. Тогда это была правдой. Мы ещё не знали, что «Семя» может адаптироваться. Что горизонтальный перенос генов работает быстрее, чем мы предполагали. Что оно научится выживать в любых условиях.

Презентация длилась два часа. К концу её глаза министра горели. Генерал кивал. Люди в костюмах что-то быстро печатали в планшетах.

– Когда можно начать массовое производство? – спросил президентский советник.

– Немедленно, – ответила Изабела. – У нас готовы производственные линии. За месяц мы можем покрыть спорами десять тысяч гектаров. За полгода – весь Нордесте.

– Сделайте это.

Три слова. Три проклятых слова, изменившие всё.

Вечером мы праздновали. Шампанское, тосты, объятия. Мария целовала меня, смеясь сквозь слёзы радости. Изабела произнесла речь о новой эре человечества. Кто-то включил музыку – самбу, я помню эту самбу до сих пор, она звучит в моих кошмарах.

Я вышел на балкон, вдохнул влажный ночной воздух. Над джунглями всходила луна, огромная и жёлтая. Где-то внизу кричали обезьяны. Лягушки пели свои вечные песни. Мир был прекрасен. Живой. Целый.

Тогда я не знал, что это последний вечер старого мира. Что завтра начнётся распыление спор над фавелами Манауса. Что через месяц «Семя» обнаружат в городских парках, где его не должно было быть. Что через год белый налёт покроет половину Амазонии.

Я стоял на балконе, пил шампанское и думал, что мы – герои. Спасители.

Каким же я был слепым дураком.