Читать книгу Чистый лист - Дмитрий Вектор - Страница 4

Сольвейг провела ночь в квартире матери, на старом диване в гостиной. Сон приходил урывками, между криками на улице и воем сирен. Утром она проснулась от тишины – непривычной, настораживающей. Город молчал, словно вымер.

Мать уже не спала, сидела на кухне с чашкой чая. На столе перед ней лежала открытая записная книжка – та самая, в которой она вела список телефонов и адресов. Сольвейг подошла, заглянула через плечо. Страницы были почти пустыми. Только кое-где виднелись призрачные контуры цифр, как будто написанные исчезающими чернилами.

– Я не помню, где живёт твоя тётя Ингер, – тихо сказала мать, не поднимая глаз. – Моя собственная сестра. Я знаю, что она где-то в Трондхейме, но адрес пропал. И я не могу дозвониться до неё.

Сольвейг села рядом, взяла мать за руку.

– Мы найдём её. Когда всё это закончится.

– А если не закончится? – мать посмотрела на неё, и в её глазах был такой страх, что Сольвейг пришлось отвести взгляд. – Что если мы будем забывать всё больше, пока не останется ничего? Даже друг друга?

Сольвейг не нашлась что ответить. Она встала, прошла к окну. Внизу, на улице, несколько человек толпились возле машины. Кто-то пытался завести двигатель, но, судя по жестам, забыл как. Другой показывал что-то на капоте – возможно, пытался объяснить.

Телефон Сольвейг зазвонил – Эриксен. Она ответила.

– Хансен, вы нужны мне. Но не в больнице, – его голос звучал необычно. – Есть человек, которого вам нужно встретить. Он живёт в рыбацкой деревушке в сорока километрах к северу. Эйнар Берг. Я сам с ним поговорил вчера вечером – он привёз сюда своего внука с переломом. И знаете что? Он помнит. Всё. Я проверял – задавал вопросы о прошлом, об истории, о его жизни. Он помнит детали, которые я сам уже не могу вспомнить о своей собственной биографии.

– Как это возможно?

– Не знаю. Но он хочет поговорить с кем-то из врачей. Говорит, что видел что-то странное перед началом катастрофы. Поезжайте к нему. Может, он знает что-то важное.

Эриксен продиктовал адрес – Сольвейг записала его на листке бумаги, хотя понимала, что запись может стереться в любой момент. Она повторила адрес вслух несколько раз, пытаясь запечатлеть в памяти.

– Я поеду с тобой, – сказала мать, когда Сольвейг начала собираться.

– Мам, это опасно. Дороги.

– Мне всё равно. Я не останусь здесь одна. Если конец света, то встретим его вместе.

Спорить не имело смысла. Они вышли из дома вместе. На улице было зловеще пусто. Только группа людей у соседнего подъезда – те же, что Сольвейг видела из окна. Один из них, мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне, окликнул её:

– Эй, вы врач из госпиталя?

Сольвейг остановилась.

– Да.

– Скажите, это правда, что люди забывают, как дышать? Моя соседка говорит, её муж умер этой ночью, просто перестал дышать во сне. Будто забыл, как это делать.

Холодок пробежал по спине Сольвейг. Она подумала об автоматических функциях организма. Если эффект затрагивает даже их.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Но если у кого-то проблемы с дыханием, везите в больницу немедленно.

Мужчина кивнул, отвернулся.

Они сели в машину и выехали из города. Дорога на север шла вдоль побережья, огибая фьорды. Обычно это была красивая, живописная трасса, но сейчас Сольвейг не обращала внимания на пейзажи. Она вела машину осторожно, объезжая брошенные автомобили. Некоторые стояли прямо посреди дороги, с открытыми дверями. Водители, видимо, забыли, что делали, и просто ушли.

Один раз им пришлось остановиться – впереди дорогу перегораживало упавшее дерево. Сольвейг вышла, осмотрелась. Можно было объехать по обочине. Когда она возвращалась к машине, заметила на асфальте след – кровь. Свежая. Тянулась к лесу и исчезала между деревьями.

– Не смотри туда, – сказала мать тихо, когда Сольвейг села за руль.

Они ехали дальше молча.

Деревня, где жил Эйнар Берг, оказалась крошечной – десяток домов, прилепившихся к скалистому берегу фьорда. Лодки качались у причала, чайки кружили над водой. Странно было видеть эту картину нормальной жизни на фоне происходящего хаоса.

Дом Эйнара стоял в стороне от остальных, почти у самой воды. Небольшой, деревянный, с покосившейся верандой и дымом, поднимающимся из трубы. Сольвейг припарковалась, они с матерью вышли из машины.

Дверь открылась до того, как они успели постучать. На пороге стоял старик – высокий, несмотря на возраст, с седой бородой и пронзительными голубыми глазами. Лицо его было изрезано морщинами, обветренное, загорелое. Руки крепкие, рабочие.

– Доктор Хансен? – спросил он низким голосом.

– Да. Это моя мать.

– Проходите. Только что сварил кофе.

Внутри дома пахло деревом, рыбой и кофе. Обстановка была спартанской – стол, несколько стульев, старая печь. На стенах висели фотографии – чёрно-белые, выцветшие. Сольвейг приглядела – на них были изображены рыбаки, лодки, море. И, что удивительно, лица на фотографиях были чёткими, не размытыми.

Эйнар проследил за её взглядом.

– Не стираются, – сказал он. – Я проверял. Эти фотографии сделаны на старую плёнку, проявлены вручную. Видимо, этот эффект работает не на всё. Цифровое исчезает быстро, напечатанное чуть медленнее. А плёночное держится.

Он налил им кофе в толстые керамические кружки. Сольвейг сделала глоток – крепкий, горький, но горячий. Именно то, что нужно.

– Доктор Эриксен сказал, вы помните больше других, – начала она.

– Я не просто помню больше, – Эйнар сел напротив. – Я помню всё. Абсолютно всё. Каждый день моей жизни, каждый разговор, каждую рыбу, которую поймал за последние семьдесят лет. Не знаю почему. Может, потому что всю жизнь провёл вдали от городов, от техники. Никогда не пользовался компьютерами, редко смотрел телевизор. Мой мозг привык хранить всё сам, не полагаясь на внешние носители.

– Или вы просто исключение, – предположила мать.

– Возможно. Но я не единственный. Есть ещё люди, которые страдают меньше. Старики, дети. Те, у кого память ещё не полностью сформирована или, наоборот, кто научился хранить информацию без записей.

Сольвейг наклонилась вперёд.

– Эриксен сказал, вы видели что-то странное перед началом.

Эйнар кивнул, поднялся, подошёл к окну.

– Три ночи назад я был в море. Ловил треску, ночью клюёт лучше. Было около полуночи, когда я увидел это. – Он замолчал, глядя на фьорд. – Северное сияние. Но не обычное. Я видел северное сияние сотни раз – зелёное, иногда красноватое, волнами по небу. Красиво. Но в ту ночь оно было другим.

– Другим как?

– Цвет был неправильным. Фиолетовым, почти чёрным, с серебряными прожилками. И двигалось оно не волнами, а пульсациями. Как будто что-то дышало в небе. Я смотрел на это и чувствовал страх. Первобытный, животный страх. Будто что-то огромное и чужое смотрит на меня сверху.

Мать поёжилась.

– И как долго это длилось?

– Часа два. Потом исчезло. Я вернулся домой, лёг спать. А утром проснулся и услышал по радио, что начались проблемы с памятью, со связью. Сначала подумал, что это шутка. Но потом сосед пришёл – весь в панике, говорит, что забыл имя своей жены.

Эйнар вернулся к столу, сел.

– Я думаю, это было не северное сияние. Или не только оно. Что-то прошло через атмосферу той ночью. Что-то, что воздействует на память, на информацию. Космическая радиация, может быть. Или что-то ещё.

– Вы рассказывали кому-нибудь?

– Пытался дозвониться в обсерваторию в Тромсё. Телефон не отвечает. Написал на электронную почту – письмо не отправилось. Система почты мертва.

Сольвейг задумалась. Космическая радиация. Это объясняло глобальность явления, но не объясняло механизм. Как излучение может стирать записи на бумаге?

– Есть ещё кое-что, – Эйнар взял со стола небольшой блокнот. – Я веду записи о погоде и улове уже пятьдесят лет. Каждый день, от руки. Сейчас я пересмотрел все свои блокноты. Записи стираются, но не равномерно. Самые старые, которым тридцать-сорок лет – почти целые. Записи последних лет – исчезают быстрее. Как будто этот эффект сильнее воздействует на новую информацию.

– Это странно, – пробормотала Сольвейг. – Должно быть наоборот.

– Не обязательно. Может быть, старая информация как-то стабилизировалась, укоренилась. А новая – ещё нестабильна, легко разрушается.

Они сидели молча, переваривая сказанное. За окном фьорд был спокойным, вода отражала серое небо.

– Что нам делать? – спросила мать тихо.

– Адаптироваться, – Эйнар посмотрел на неё. – Человечество всегда адаптировалось. Мы пережили ледниковый период, эпидемии, войны. Переживём и это. Но придётся вернуться к старым способам. Передавать знания устно, через показ, через практику. Так делали наши предки тысячи лет.

– Но мы не предки, – возразила Сольвейг. – Мы привыкли к технологиям, к записям. Врачи не могут лечить без медицинских карт. Инженеры не могут строить без чертежей.

– Тогда учитесь заново, – просто ответил Эйнар. – Или умрите.

Жестоко, но честно.

Они пробыли у него ещё час. Эйнар рассказывал о том, что видел в деревне – люди объединялись, создавали системы взаимопомощи. Кто-то помнил, как ловить рыбу – учил других. Кто-то помнил рецепты – делился. Постепенно складывалась новая структура, основанная не на документах и законах, а на непосредственном взаимодействии.

– Вам нужно увидеть это сегодня вечером, – сказал Эйнар на прощание. – Если северное сияние появится снова – может, вы поймёте больше. У меня есть старый телескоп, могу одолжить.

Сольвейг согласилась. Они договорились вернуться к вечеру.

По дороге обратно в Берген мать спросила:

– Ты веришь ему? Про сияние?

– Не знаю, – Сольвейг смотрела на дорогу. – Но у нас нет других зацепок. И если он прав, если это космическое явление может быть, есть способ защититься. Или хотя бы понять, как долго это продлится.

Они вернулись в город к полудню. Берген выглядел ещё хуже – на улицах валялся мусор, окна магазинов были выбиты, на стенах появились новые надписи: "Конец близок", "Спасайся кто может".

Сольвейг высадила мать у дома, пообещав вернуться вечером. Сама поехала в больницу – дежурство никто не отменял. Но в глубине души она уже думала о том, что увидит этой ночью. О фиолетовом сиянии в небе, о чём-то чужом, что изменило их мир.