Читать книгу Чистый лист - Дмитрий Вектор - Страница 5

Больница встретила Сольвейг запахом дезинфекции и человеческого страха. В коридорах царил контролируемый хаос – врачи и медсёстры сновали между палатами, каталки с пациентами стояли прямо в проходах, где-то плакал ребёнок. Она прошла мимо регистратуры, где Сигрид пыталась разобраться с толпой посетителей, и направилась прямиком в ординаторскую.

Эриксен сидел за столом, уставившись в пустой экран компьютера. Перед ним лежала стопка металлических пластин – те самые, о которых он говорил. На некоторых уже были выгравированы цифры и короткие слова.

– Пришли, – он поднял голову, в его глазах читалась усталость. – Как Берг?

– Интересный старик, – Сольвейг села напротив. – Рассказал про северное сияние. Думаете, это связано?

– Я уже не знаю, что думать. Но сейчас не об этом. – Он придвинул к ней одну из пластин. – Смотрите. Гравировка держится. Текст не стирается. Я уже распорядился заказать ещё сотню таких. Будем вести записи на металле, как в тёмные века.

Сольвейг взяла пластину – холодная, тяжёлая. На ней было выгравировано: "Пациент 47. Мужчина, ~60 лет. Боль в груди. Подозрение: инфаркт. Аспирин 100мг."

– Примитивно, – сказал Эриксен. – Но работает. Проблема в том, что на такую пластину помещается очень мало информации. Полную историю болезни не запишешь.

– Лучше мало, чем ничего.

Он кивнул, потёр переносицу.

– У нас новая проблема. Пациенты начинают забывать свои болезни. Не просто названия – саму суть. В палате двести три лежит женщина с диабетом второго типа. Она об этом знала, следила за сахаром, делала инъекции. Сегодня утром она не помнит, что у неё диабет. Говорит, что чувствует себя хорошо и хочет домой. Мы измерили сахар – критический уровень. Ещё день без инсулина, и она впадёт в кому.

Сольвейг почувствовала, как мурашки побежали по коже.

– Она не чувствует симптомов?

– В этом и дело. Физически симптомы есть – сухость во рту, частое мочеиспускание, слабость. Но мозг не распознаёт их как признаки болезни. Будто связь между знанием о болезни и пониманием симптомов разорвана.

– Это невозможно с медицинской точки зрения.

– Многое из происходящего невозможно, – сухо ответил Эриксен. – Но факты говорят сами за себя. Идите в отделение терапии, посмотрите сами.

Сольвейг поднялась. В коридоре столкнулась с Ларсом – он выкатывал пустую каталку, лицо его было серым.

– Только что потеряли пациента, – сказал он, не останавливаясь. – Астма. Ингалятор лежал рядом с кроватью, но он не знал, зачем он нужен. Забыл. Задохнулся прямо на наших глазах, а мы не успели.

Он прошёл мимо, и Сольвейг услышала, как он тихо выругался.

Терапевтическое отделение располагалось на третьем этаже. Когда Сольвейг вошла, первое, что бросилось в глаза – необычная тишина. Обычно здесь было шумно: разговоры пациентов, работающие телевизоры, звуки медицинского оборудования. Сейчас царила гнетущая тишина, нарушаемая только тихим писком мониторов.

Старшая медсестра отделения, Ингрид Юхансен, стояла у поста. Женщина лет сорока пяти, с короткими светлыми волосами и уставшими глазами. Когда она увидела Сольвейг, на её лице появилось облегчение.

– Доктор Хансен, слава богу. Мне нужна помощь с пациентом в двести восьмой палате.

Они прошли в палату. Там лежал мужчина средних лет – худой, с желтоватым оттенком кожи. Рядом с кроватью стояла капельница, в руке – катетер.

– Это Олаф Стенсен, – тихо сказала Ингрид. – Цирроз печени, последняя стадия. Был в списке на трансплантацию, но после начала этого списки потеряны. Сегодня утром он проснулся и не помнит, что болен. Требует, чтобы мы отключили капельницу и отпустили его домой.

Сольвейг подошла к кровати. Мужчина посмотрел на неё настороженно.

– Вы врач?

– Да. Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Немного устал, но в целом нормально. Не понимаю, почему меня держат здесь. Мне нужно на работу.

Сольвейг взяла его карту – точнее, металлическую пластину, которая её заменяла. На ней было выгравировано: "Олаф Стенсен. Цирроз. Критическое состояние. Мониторинг 24/7."

– Олаф, вы помните, почему попали в больницу?

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Нет. Наверное, простуда или что-то такое. Но сейчас я здоров.

– У вас серьёзное заболевание печени. Вам нужно лечение.

– Ерунда, – он попытался сесть, но тут же побледнел от боли. – Я чувствую себя хорошо.

Сольвейг посмотрела на Ингрид. Медсестра беспомощно развела руками.

– Он отказывается принимать лекарства. Говорит, что не понимает, зачем они ему. Мы не можем насильно.

– Можем, если это угрожает его жизни, – Сольвейг повернулась к пациенту. – Олаф, послушайте меня. Ваша печень не работает. Без лечения вы умрёте в течение недели. Может, меньше. Вам нужно остаться здесь.

– Вы врёте, – в его голосе появилась злость. – Я чувствую себя нормально! Отпустите меня!

Он попытался выдернуть катетер, но Сольвейг перехватила его руку.

– Ингрид, успокоительное. Небольшую дозу.

Медсестра кивнула, быстро приготовила шприц. Олаф пытался сопротивляться, но был слишком слаб. Через минуту он затих, откинувшись на подушку.

– Привяжите его, – тихо сказала Сольвейг. – Мягкие ремни. Я не хочу этого делать, но у нас нет выбора.

Они вышли из палаты. В коридоре Ингрид прислонилась к стене.

– Это происходит с каждым вторым пациентом. Они забывают, что больны. А некоторые некоторые забывают, как глотать. Или дышать.

– Вы серьёзно?

– Сегодня ночью умерла пожилая женщина. Просто перестала дышать. Монитор показывал, что мозг активен, сердце работало. Но лёгкие не двигались. Будто она забыла команду "вдох-выдох". Мы пытались реанимировать, но – Голос Ингрид дрогнул. – Это был самый странный случай за всю мою практику.

Сольвейг чувствовала, как реальность ускользает из-под ног. Забыть, как дышать. Это невозможно. Дыхание – автоматическая функция, контролируемая стволом мозга. Человек не может просто забыть дышать.

Но, видимо, может.

Они обошли отделение. В каждой палате была похожая картина – пациенты, которые не помнили своих болезней, отказывались от лечения, требовали выписки. Врачи и медсёстры пытались объяснить, уговорить, в крайних случаях – применить силу.

В палате двести шестнадцать лежала молодая женщина, лет тридцати. Рак молочной железы, проходила химиотерапию. Ингрид сказала, что утром она проснулась и не поняла, где находится. Не помнила ни диагноза, ни лечения. Просто хотела домой к детям.

– У неё двое детей, – тихо сказала Ингрид. – Семь и девять лет. Они сейчас с бабушкой. Без химии она умрёт через полгода. Но как ей объяснить это, если она не помнит, что больна?

Сольвейг зашла в палату. Женщина лежала, глядя в окно. Повернула голову, когда услышала шаги.

– Вы врач?

– Да. Меня зовут Сольвейг.

– Кристина, – женщина слабо улыбнулась. – Скажите, когда меня отпустят? Мне нужно забрать детей из школы.

– Кристина, у вас серьёзное заболевание. Вам нужно остаться здесь и продолжить лечение.

– Какое заболевание? Я чувствую себя нормально. Просто немного устала.

Сольвейг села на край кровати, взяла женщину за руку.

– У вас рак. Вы проходите химиотерапию. Это трудно, я знаю. Но лечение помогает.

Кристина смотрела на неё непонимающим взглядом.

– Рак? Но я бы помнила такое. Разве нет?

– В обычных обстоятельствах – да. Но сейчас происходит что-то странное. Люди забывают важные вещи. Но болезни никуда не исчезают. Они остаются.

Женщина медленно кивнула, в её глазах появился страх.

– А дети? Они в порядке?

– Они с вашей матерью. В безопасности.

– Я хочу их увидеть.

– Обязательно. Когда станет лучше.

Сольвейг вышла из палаты. Ингрид ждала в коридоре.

– Как вы это выдерживаете? – спросила Сольвейг.

– Не знаю, – медсестра пожала плечами. – Просто делаю свою работу. Что ещё остаётся?