Читать книгу Жрица Изиды - Эдуард Шюре - Страница 3

– Гименей! Гименей!

Невидимый хор девических голосов звенел вдали под звуки систр[1], флейт и кимвалов[2]. Доносимый легким ветерком и прерываемый смутным гулом толпы, гимн парил над узкими улицами. Волны его растекались по крытым навесам, террасам, висячим садам. Символ юности и влюбленности, он трепетал в знойном воздухе и терялся в ясной лазури неба, как взмах легких крыльев. На площади, где собралась празднично настроенная толпа, уже яснее слышались отдельные звонкие голоса, отчетливые слова:

– Гименей! Гименей!

И пестрая толпа гладиаторов, вольноотпущенников, рабов, женщин и детей, сгрудившихся на ступеньках базилики[3], вторила долгими возгласами при виде двигающейся по улице Изобилия свадебной процессии:

– Гименей! Гименей!

Чтобы разглядеть веселое зрелище, беднота и сливки общества собрались на обширной площади, сердце и вершине нарядного греко-латинского города Помпеи.

Площадь представляла собой длинный прямоугольник. На ее южную сторону выходили три здания с тенистыми портиками[4], в которых виднелись курульные кресла[5] из белого мрамора. Налево – храм Аполлона; направо – Курия[6] и храм Августа. Повсюду портики, алтари богов, статуи. На противоположном, северном, конце, на возвышении, к которому вела лестница из шестнадцати ступеней, стоял храм Юпитера. Отстроенное заново из окаменелой лавы и покрытое гипсовой штукатуркой после последнего землетрясения, это величественное здание господствовало над площадью, городом и окрестностями. Колонны храма, пурпурные у основания и изрезанные во всю длину черными и красными желобками, расширялись вверху разноцветными капителями[7], похожими на гроздья плодов с листьями. На лицевом фасаде группа раскрашенных богов сверкала на лазурном фоне. Два орла с распростертыми крыльями сидели на пьедесталах у основания ступеней. Бронзовая статуя Победы венчала здание.

Одинокий и величественный, этот храм с кровавыми колоннами и сияющим металлическим венцом царил над городом наслаждений. Здесь блистали пышность и могущество Рима императоров, украсившегося остатками порабощенного греческого гения. Здесь торжествовала сила, непреклонная, как лик Цезаря или сама Судьба.

Под портиком храма, возле верхних ступеней лестницы, беседовали три человека, глядя на собравшуюся на площади толпу.

Один, толстый, в розовой тунике и голубом плаще, в миртовом венке на блестящих от масла белокурых волосах, оживленно жестикулировал, обращаясь к своему соседу, худощавому человеку в черном плаще, с бритой головой и изможденным лицом. Третий – юный военный трибун[8] – держался в стороне, на краю лестницы, небрежно прислонившись плечом к угловой колонне. Лицо с гордым изяществом выделялось на красном фоне массивного столба.

Юноша был одет в просторную белую тогу с широкой пурпурной каймой. На черных волосах его лежал легкий венок из бронзовых листьев дуба. В толпе угодливых сенаторов, скучающих священнослужителей и циничных магистратов его лицо одно отражало душу римлянина. Широкий и упрямый лоб, глубоко сидящие, пристальные глаза под нахмуренными бровями, энергичный рот и выдающийся подбородок напоминали лицо Брута[9]. Но тонкий, резко очерченный профиль, властный нос и сжатые губы делали его похожим на молодого тридцатилетнего Тиберия[10].

Что таилось в этих жгучих глазах, смотрящих из-под упорного, как таран, лба: любовь к свободе или стремление к тирании? Ни один из друзей юноши не мог бы ответить на этот вопрос, и сам он, пожалуй, еще меньше других. И все же один из тех, кто стоял сейчас под портиком, толстый светловолосый грек в розовой тунике, решился спросить:

– Ну что же, Омбриций Руф, знаменитый наш трибун, вот ты вернулся с Востока, покрытый славой, увенчанный Титом[11] и находящийся под особым покровительством императора, – скажи, о чем ты думаешь? Получив наследство после твоего дяди, старого ветерана, ты сделался одним из наших. Так что же доблестнейший из римских всадников думает о нашем городе, жемчужине здешних мест?

– Ты смеешься надо мной, Симмий, – с горечью ответил Омбриций. – Ни моя доблесть, ни моя слава не могут возбуждать зависти. Я получил венок, это правда, но нахожусь в немилости, а наследство моего дяди – жалкая хижина в пустом поле, не стоящая простой таверны в Субуре[12]. Что же касается до вашего города, то он показался мне совсем небольшим.

– Каковы же твои желания? Кажется, они непомерны.

– Не знаю, но честолюбие мое слишком велико, чтобы удовольствоваться столь малым. Да, я стремился к славе. Она изменила мне и стала мне противна. Неужели же я проведу всю жизнь, смотря на недостижимый Капитолий?

– Попробуй предаться удовольствиям.

– Я был бы рад. Но нужно, чтобы это удовольствие было достаточно ярким и сильным, чтобы погрузить мою душу в забвение. Где найду я нектар, которому удастся погасить огонь, пожирающий мой мозг?

– Взгляни на этот город, распростертый у твоих ног, – сказал словоохотливый грек Симмий с жестом оратора, говорящего с высоты пьедестала. – Взгляни на Помпею с ее дворцами, банями и театрами. По сравнению с нею Рим – не более чем старая матрона, сморщившаяся от пороков, а Афины – уличная куртизанка. Помпея же – греческая гетера, играющая на лире и поющая, как Музы, и танцующая, как Грация. Ей знакомы наслаждения, науки и искусства. Она предлагает тебе, как в корзинке, своих мимов, музыкантов и своих женщин. Ветви, цветы и плоды – все будет принадлежать тебе, если ты захочешь. Смотри и выбирай!

– Ну что же, хорошо! – сказал Омбриций, отходя наконец от своей колонны. И, хлопнув Симмия по плечу, он воскликнул: – Сегодня я сделаю выбор между славой и удовольствием!

– Как Геркулес между пороком и добродетелью? – смеясь, заметил Симмий.

– Не совсем. Порок предлагал Геркулесу лишь заурядные наслаждения. Мне нужно больше. Я хочу такого ощущения, которое стерло бы прошлое. Мне нужно удовольствие, которое убило бы мое честолюбие. Я хочу полной и безоблачной радости. По правде сказать, я не думаю, чтобы она существовала. Но если когда-нибудь она мне встретится, я узнаю ее по одному признаку.

– По какому же?

– По улыбке истинного счастья на человеческом лице.

– Ты увидишь их сегодня не одну, а сотни.

– Сомневаюсь. Я всматривался уже во множество лиц, смотрел глаза в глаза. Но никогда еще не приходилось мне видеть истинной радости, без примеси – той бесконечной радости, бросающей вызов всему. Если я увижу ее сегодня, я прощусь с легионами, форумом и цезарем и примкну к религии Эпикура[13]. Но, – с презрительной улыбкой закончил Омбриций, – я убежден, что не встречу этой богини.

– Шутка софиста, – прервал его другой приятель, худощавый человек в черном плаще, Кальвий. – Вы говорите о славе и удовольствии, а забываете о философии, единственном пути к настоящему счастью.

– Шутка ритора! – возразил Омбриций. – Я тоже верил в добродетель и в высшее добро. Юношей я любил, как родного отца, моего учителя Афрания, такого же стоика[14], как и ты. Я внимал его поучениям, как божественным словам. Он перерезал себе жилы по приказанию Нерона. Какой же это имело результат?

– Великий пример! – сказал Кальвий, вытащив из-под черного плаща голую руку и воздевая к небу сухой указательный палец.

– Как бы нам не пропустить самого красивого момента в сегодняшнем дне, – прервал Симмий. – Вон едет невеста. Сойдем на площадь.

Три друга поспешно покинули портик храма, и голубой плащ Симмия, черный плащ его собрата Кальвия и белая тога римского всадника Омбриция смешались с толпой, стремившейся на противоположную сторону площади.

* * *

Вся Помпея желала видеть, как претор[15] Гельконий введет свою дочь, Юлию Гельконию, в храм Юпитера, чтобы принести жертву сожжения, а затем проводит ее в дом ее супруга Гельвидия.

Предшествуемая хором музыкантов и танцовщиц, колесница невесты, запряженная двумя белыми конями, в гирляндах из зелени, показалась у въезда на площадь. Взгляды всех были устремлены на нее.

В белом шерстяном пеплуме[16], в желто-красном покрывале, накинутом на голову и совершенно скрывающем ее черты, невеста царила, как безмолвный идол над шумной толпой и веселым кортежем.

Юноши в хламидах махали смоляными факелами по обеим сторонам колесницы. Позади колесницы дети патрициев несли в ивовых корзинах прялку, веретена и челнок из слоновой кости – эмблемы женского труда, которые девушка брала с собой из родительского дома в дом мужа. За ними следовали подруги невесты, образуя хор девушек. Потом шли горожане: должностные лица Помпеи с угловатыми и тяжелыми чертами лица, в волочащихся по земле тогах; старые матроны, закутанные, как весталки[17], в свои плащи; прекрасные патрицианки с искусно воздвигнутыми прическами; юноши с умащенными благовониями волосами и с повязками на лбу.

Кортеж остановился посреди площади. Народ отступал перед жезлами ликторов[18] и образовал большой круг. Тотчас же зазвучали флейты и кимвалы, и хор девушек снова запел строфы гимна. В то же время танцовщицы в венках из плюща и аканта[19], шедшие впереди колесницы невесты, как Горы[20] предшествуют колеснице Авроры, под ритмы пения сплелись в хоровод. Легкие ноги и переплетающиеся фигуры под прозрачным газом представляли как бы другую, дополнительную музыку. И торжествующий гимн, звуками и движениями чаруя неподвижную толпу, казалось, парил над городом:

Гимн колебался под вздохи флейт, под трепетанье систр. Сомкнутые руки Гор поднимались и опускались извилистыми линиями. Разноцветные шарфы взлетали над хитонами, спадавшими грациозными складками. С высоты своей колесницы невеста, сосредоточенная, как богиня, бросала в воздух лоскутки красного шарфа, порхавшие, как огненные искры. И толпа бросалась за этими кусочками ткани, видя в них залог счастья.

Очарованная толпа безмолвствовала.

Невеста сошла с колесницы, и весь кортеж направился к храму. Омбриций в мрачной задумчивости еще прислушивался к словам гимна, звучавшим в его душе. Он поддался его очарованию, не вникая в смысл, такой далекий и чуждый ему!.. Так пловец ощущает хлынувшую на него волну, не видя беспредельности океана:

Откуда же исходит это трепетание радости, этот крик желания, этот страстный призыв счастья, издаваемый в глубине времен младенческими народами и украшенный искусством поэтов и жрецов? К какой цели стремится сквозь мрачные века этот крик, из которого ключом бьет жизнь и вырываются бесконечные поколения?

Омбриций издали смотрел на невесту, во главе процессии вместе с отцом поднимавшуюся по ступеням храма. Он видел сквозь высокую дверь, как мрак храма поглотил огненное покрывало, приковывавшее к себе тысячи взглядов, и сказал себе:

– Неужели это желто-красное покрывало есть цель всех человеческих усилий, венец могущества, плод жизни? Зачем обоготворять эту деву, которая завтра будет похожа на всех остальных женщин? И за этим ли покрывалом скрывается улыбка счастья?

Потом недоверчиво прибавил:

– О, обманчивый светоч любви, окутанный огненным покрывалом желания! Люди бросаются на тебя, как неразумные насекомые на пламя факела, но только обжигают себе кожу и иссушают мозг. Убожество и горе, разочарование и отвращение, преступление и безумие – вот что они находят в твоем светоче. О, обманчивый светильник! О, огненное покрывало, непроницаемое и жестокое!

Поглощенный своими мыслями, Омбриций затерялся в толпе. Между тем семья новобрачной, принеся жертву, вышла из храма. Геликония снова поднялась в колесницу, и процессия направилась к дому супруга. Горы, разделившись по три, двинулись вперед, а девушки, идущие за ними, запели вторую строфу:

С угла площади Омбриций следил взглядом за белым потоком тог магистратов, за движущейся желто-красной фатой невесты и развевающимися шарфами пестроцветных Гор. Неведомое волнение охватило его. Эта толпа была ему чужда, чужды эти магистраты, чужда невеста. Но великолепие обряда, достоинство форм, грация движений свидетельствовали о священном порядке, о вечном ритме вещей. Не лучше ли, вместо того чтобы искать невозможного, смиренно подчиниться общему закону и быть звеном великой цепи, послушной нотой в гармонии вселенной?

В эту минуту навстречу процессии показались носилки, пересекавшие площадь. Шесть ливийских невольников, со зверскими лицами, гордо несли на плечах богатый паланкин. Из-за полураскрытых занавесок виднелась фигура женщины в лиловой одежде. Небрежно раскинувшись на пурпурных подушках, она лениво обмахивалась широким опахалом из павлиньих перьев с ручкой из слоновой кости. Золотой гребень в форме диадемы возвышался над ее иссиня-черными волосами, завитыми в три ряда локонов. Чуть раздувая ноздри, она вдыхала ароматы, струившиеся в воздухе. Большие глаза окидывали толпу взглядом отдыхающей пантеры. Гордая осанка и спокойный взгляд выражали полнейшее равнодушие.

Омбриций не мог оторвать глаз от этой гордой и роскошной красавицы. Носильщики громкими криками разгоняли толпу и толкнули трибуна. В эту минуту молодая женщина, повернув гибкую шею, склонила к Омбрицию свою царственную голову и пышную грудь. Ее глаза, черные и спокойные, теперь похожие на глаза антилопы, метнули в него огненную стрелу, и на губах мелькнула легкая усмешка.

И сейчас же вслед за этим алая роза, брошенная невидимой рукой, скользнула по щеке Омбриция и упала за ворот его тоги.

– Ты знаешь эту женщину? – спросил Омбриций у Симмия, когда носилки исчезли на улице Меркурия.

Глаза грека вспыхнули, и чувственные губы его округлились в плотоядной улыбке.

– Гедония Метелла, богатая римлянка, вдова претора, ищущая мужа, самая развратная и самая честолюбивая женщина в Помпее. Она достойна тебя, хитрый Омбриций. Потому что, по-видимому, у обоих вас ненасытная душа скрывается под бесстрастной маской.

Омбриций улыбнулся презрительной улыбкой, но душа его была взволнована. Только что, при виде процессии и невесты под покрывалом, он вспомнил прекрасные порывы своей юности к долгу и добродетели. Но под вызывающим взглядом роскошной патрицианки из глубины его существа поднялся какой-то пламенный пар, затуманивший его мозг. Наслаждение и честолюбие, между которыми он собирался сделать выбор, вдруг предстали перед ним объединенными в этом властном взгляде, казалось, влекущем его к неведомому блаженству. И он преисполнился таким жгучим желанием, какого не испытывал до тех пор.

– Если хочешь, мы можем пойти к ней, – сказал Симмий. – Я знаком с нею.

– Нет! – испуганно ответил Омбриций. И прибавил с грустью, изумившей легкомысленного грека: – Я хотел бы видеть новобрачную в ту минуту, когда супруг откинет ее покрывало. Быть может, на ее лице я увижу улыбку счастья, которую тщетно ищу.

– Ты увидишь гораздо больше, – сказал стоик Кальвий, только что нагнавший друзей. И, взяв мускулистую руку трибуна своей дряблой рукой, он прибавил вполголоса, таинственным тоном: – Когда жрец Юпитера совершит бракосочетание, у новобрачных состоится праздник в узком кругу. На него приглашены только близкие друзья Гельвидия. Он знает тебя по имени. Ты будешь с нами, потому что достоин этого. Я говорил ему о тебе.

– Что же я должен сделать?

– Когда гости начнут расходиться, не отставай от меня. Мы останемся вместе с самыми близкими у очага предков.

– И что же я там увижу?

– Бракосочетание по ритуалу Изиды[21].

– По ритуалу Изиды? Что же это такое?

– Таинство. Мы увидим все.

– Кто же будет совершать его?

– Новый египетский иерофант[22], призванный декурионами[23] в Помпею для обновления культа Изиды. Его зовут Мемнон. Говорят, это мудрец и аскет. Он приехал в Помпею три месяца тому назад вместе со своей приемной дочерью Альционой. Никто еще не видел лица иерофантиды, потому что она выходит, всегда закутанная в покрывало. Нынче вечером ее увидят в первый раз.

– Отлично, – сказал Омбриций, – сама судьба толкает меня. Две избранные девы, невеста и пророчица, покажут мне сегодня свое лицо и душу без покрывала. Если я не увижу в них ни счастья, ни истины, то Юпитер и Изида не более, как праздные слова. Пойдемте!..

– Предоставляю вас вашим тайнам, – сказал Симмий. – Нынче вечером мы выпьем за твое счастье, Омбриций, и ты расскажешь нам, кого выберешь в присутствии мимистки Миррины и двух флейтисток. До вечера, у меня!