Читать книгу Неромантическая комедия - Егор Алексеевич Громов - Страница 3

Кабинет мистера Норберта.

Норберт сидит в кресле и смотрит в окно. Пасмурно.

Мисс Ханингем на его месте за рабочим столом. Атмосфера общего непонимания общественных процессов как таковых. В воздухе веет лёгким интересом к жизни.

– Вы плакали?

– Когда? Сегодня? – он не сразу услышал вопрос, его взгляд был увлечён. – Нет, это просто салфетки влажные, у меня сухая кожа – он скинул упаковку с подоконника.

– Нет, когда вы были на похоронах этого мистера…

– Кроуфорда?

– Да.

– Нет. Зачем? Старику повезло.

– А когда вы в последний раз плакали?

– Я плакал по многим причинам и часто, я человек сентиментальный.

– Нет, я не имею ввиду от фильма или просто плохого настроения, от чего-то существенного.

– Когда мне было двадцать девять, мы с товарищами поехали на похороны друга. – И вот опять похороны! – Там было очень много людей. Подростки, родители – он работал с детьми. И в последний момент, когда его уже опускали вниз, – я стоял рядом с мои старым знакомым, – мы смотрели за этим действием, абсолютно молча, не переглядываясь. Мы ничего не говорили друг другу, но уверен, мы сошлись на одном чувстве, а после и мысли, что вокруг много наших ровесников, совсем молодых, и что все вместе мы проживаем одну жизнь, одним поколением, идём одной дорогой, которая началась примерно в одно время. Мы почувствовали некую связь. Тогда мы взаимно повернулись к друг другу, слово для подтверждения наших чувств. Мой знакомый огорчённо сказал мне: «Уже совсем взрослые» – эти слова въелись в меня и, наверное, это самое запоминающееся после чего я когда-либо плакал. В этом было столько правды, столько точности, до этого я даже не осознавал, что я повзрослел. Я никогда ещё не провожал своих друзей-ровестников. Вокруг было много детей, которые ещё только начинают свои жизни – им всё только предстоит – они ничего толком не понимают; взрослые, которые уже многое пережили и как-то да свыклись; и мы, которые ещё до этого не провожали своих друзей. Ты переживаешь это по-другому, переживаешь взглядом через себя. Осознаёшь, что мы умираем. И что двадцать девять действительно лета. Тогда я впервые почувствовал, что примерно треть жизни прожита. И это «прожито» вышло очень запоминающейся слезою. Как-то вся детскость мысли сразу улетучилась, – он немного придвинул кресло вперёд, ближе к подоконнику.

– Мисс Ханингем, – он прищурился, – что они делают? – Норберт уже пятнадцать минут наблюдает за нарастающим шумом улицы, гулы машин начали разбавляться барабанной дробью, люди визжат и взмахивают руками.

– Мы снова в восемнадцатом веке, у нас война, король собирается в поход? Кто с кем воюет и по какой бесполезной причине? Почему люди так взволнованы.

Она подошла к окну, чтоб распахнуть ставни. Шум влетел в квартиру.

– Спасибо, я же его совсем не мог расслышать, – вредно сказал Норберт, ему никогда не были сильно интересны происходящие вокруг события; больше интересны факты, причинно-следственные связи, чтобы знать в какой момент покидать эту планету. Если события никак не связаны с падением метеорита или другой глобальной катастрофы, затрагивающей его жизнь, его заинтересованность всегда очень низка.

– Ну это марафонцы.

– Очередная секта? Когда же люди уже перестанут верить хоть во что-то.

Он недовольно облокотился на подоконник, в лицо ударили поддерживающие и ликующие возгласы: «Молодцы, молодцы, молодцы!»

– Почему одни люди бегут, а другие кричат им что они молодцы? Это какое-то психологическое расстройство? Или они до этого совсем не ходили? Тогда понимаю, молодцы. – он приготовился хлопать, но прежде посмотрел на мисс Ханингем, фантазии о чудесном исцелении сразу развеялись.

Она закатила глаза. Снова нужно объяснять ему то, чем занимаются люди кроме работы. Мистер Норберт не совсем интересуется вещами, которые происходят за пределами его квартиры, его профессии, в большем случае за пределами пекарни через дорогу, где он покупает хлеб – «О, наверное мистеру Ротширду сейчас распугают всех нормальных клиентов, нужно зайти и морально поддержать его… А, нет, видимо не надо, вот он махает плакатом: «Терпения и мужества всем участникам забега!» Забега синонимизируется с загоном. Ты видела, как у него усы прыгают?! Нам нужно найти новую пекарню.

Как человек оценивающий современный мир через точку конкуренции, он нашёл для себя, что быть кем-то в жизни может только человек ограниченный, человек ограниченный в своих интересах. Не значит, что интерес должен быть только один, их может быть и несколько, но связанных между собой, чтобы не порождать конфликты, и косвенно развивать друг друга. По этому принципу он и выбрал профессию «продюсера актрисулек и певичек». Рутину которой разбавляет прослушиванием хорошей музыки, походами в театр, ворчанием, иногда лёгким снобизмом, – также, по выходным, раньше он часто играл на фортепиано, пока одна из его сумасшедших женщин не разнесла его в щепки.

Непонимающе:

– И зачем они это делают? Какая цель?

– Они бегают марафоны, у них есть дистанция, которую они должны преодолеть, что-то около сорока двух километров.

– «Около» сорока двух? Звучит как свобода выбора. И что в конце? Что они получат?

– На профессиональных забегах они получают медаль и небольшие деньги. –«небольшие» на этом слове его лоб сморщился.

– Мне не нравится слово «небольшие». – А медаль из золота?

– Конечно нет.

– Получается, по окончанию, победитель получит пустую медаль и небольшую сумму денег.

– Нет, конкретно за этот забег никто ничего не получит, только медали, их получит каждый участвующий.

– Но это же абсолютно бессмысленно! – неоплачиваемая массовая активность для абсурдна.

– Это ежегодное мероприятие.

Слово «ежегодное» вызвало опасение.

– Говорю, секта.

На его счастье, забеги предыдущих лет он совсем не замечал, а то, что это событие будет ещё повторяться, его сильно обеспокоило. Он задумался, насколько это сможет повлиять на стоимость квартиры если он захочет её продать?!

– Для вас секта, для других хобби. Для любителей бега это мероприятие создаёт чувство общности, даёт почувствовать, что ты не один, а часть чего-то большего. И вот под этим чувством все объединяются вместе. Можно сказать, что это своеобразное лекарство от одиночества. А после можно сесть за общий стол и хорошо поесть. Что тоже не мало важно.

– Худобы бесплатно кормят.

– Не совсем, участие в забеге стоит денег.

На этом его шея дёрнулась в лево. Он почесал правое ухо, не поверив в услышанное.

– И сколько их бежит? – уточнил он.

– В этом забеге было заявлено одна тысяча двести тридцать человек.

– Не знаю кто это придумал, – заключил он, – но добровольно заставить бежать тысячу с чем-то людей вокруг камер и рекламных плакатов может только гений. – он заинтересованно улыбнулся. Мероприятие перешло в категорию «увлекательное». – Мисс Ханингем, налейте мне виски. И в верхнем ящике я припрятал пару снеков.

Он растолкнул ставни ещё сильнее, впервые так значительно оголив своё жилище перед миром, и взяв поднесённый стакан, продолжил наблюдать за этим гениальным бизнесом.

– Ни впервой поражаюсь как легко люди ведутся на всякую чушь. Посмотрите на этого бедолагу мисс Ханингем, мне кажется ему лет шестьдесят; достаточно интересный способ самоубийства… – А вот люди, которые стоят с плакатами и поддерживают, им тоже не платят?

– Да, им тоже не платят.

– Гениально!

– Но людей можно понять, им нужно занимать своё время. Жизнь однообразна и скучна. Это то, что разбавляет её!

– Разбавляют виски. Пока это выглядит так что это убивает их жизни. Посмотрите на неё? Зачем ей это? Она еле дышит. Дайте ей уже эту медаль и пусть идет! – возмутился он, виски немного выплеснулись ему на руку.

– Вы ничего не понимает – это не просто забег, это момент преодоления себя, борьба со своей ленью. Доказательство того, что всё в этой жизни возможно!

– Интересно, что же они тогда делают после забега? Не вижу никакого преодоления. Существовало бы оно, я бы каждое утро слышал эти барабаны когда все садятся в автобус на работу. В мире бы не было алкоголизма, все сами бы решали свои проблемы, а психологи сидели на бирже труда. Город бы сэкономил на пособиях и отреставрировал фасады. Как так получается, что раз в год, один день, мы преодолеваем трудности, а остальные триста шестьдесят четыре дня мы снова готовимся к одному дню чтобы опять эти трудности преодолеть? Так на жизнь в сто лет я насчитал сто трудностей. В одной неделе моей жизни не меньше ста новых трудностей! Этим и славится, и отличается настоящая жизнь: чем больше у тебя трудностей, чем больше ты их преодолеваешь, тем «больше» ты живешь. С одной трудностью в день обезьяна бы никогда не стала человеком, хотя обратный ход легко может случиться! – Браво!! – он встал и захлопал. На его аплодисменты люди из дома напротив тоже начали аплодировать, а потом и махать ему. Он же зааплодировал своей мысли.

– Он вас ненавидит! – объединив ладони в трубку крикнула мисс Ханингем. Но никто не расслышал её слов.

Норберт только посмеялся.

– Они одурачены энергией толпы и не слышат тебя!

– Нори, нори!!! – крик просквозился, а потом пробился через загромождение звуков, топотов и визгов, прошёл через чей-то сморчок, чих и медленное поглаживание щетины, попав в квартиру и скинув Норберта с кресла. Возмездие пришло, мисс Ханингем удовлетворённо улыбнулась.

Он подумал: "Послышалось". Но:

– Нори! Нори! – повторно ударило в уши. Но в этот раз он увидел и визуальное подкрепление, сопровождающее крик. Розовый силуэт остановился по средине трассы забега и женские ручки активно запрыгали звёздочкой. – Нори Нори! Ты решил меня поддержать! – визжала она. Её лицо заплескалось детскими эмоциями, что ему захотелось кинуть ей спасательный круг, как потерявшемуся в толпе взрослой жизни ребёнку. А белая кепка её козырьком запрыгала в такт её радости: верх – вниз.

Норберт попытался спрятаться, прикрыв себя занавеской.

Несдержанная особа лет двадцати пяти, видимо от переизбытка гормонов, начала перелезать через ограду. Иглою она прыгнула в толпу и не потерявшись вынырнула на тротуар под его окнами.

– Нори! Нори! – выпрыгивала она над руками бушующей толпы. Уже поздно делать вид что ты обознался. Ставка не менее чем очная. Он растёкся в заботящейся улыбке:

– Ризз, моя хорошая! Ну куда ты, – заулыбался он. – Забег совсем в другой стороне! Беги!! Преодолевай себя! – «Когда это тебе так понравился забег?» – посмотрела на него мисс Ханингем.

– Оуу, Нори, мне так приятно что ты меня решил поддержать! – она сложила свои робкие губки и прижала ладошки к ногам. – Всё, ты меня растрогал, я уже не хочу бежать, я так расчувствовалась! Я иду к тебе!

– Нет, нет! Не трать на меня время! – Беги! Это же момент преодоления себя, миг воли, направленный на победу над ленью! – Беги моя краса!

– Ой Нори, – выражение её лица сменилось, как часто меняются лица у девушек с переменчивым характером, её девичья заинтересованность в забеге улетучилась, заразительный голос пропал, проскользнула вреднинка. Понятно – она уже не заинтересована в преодолении себя. – Всё, мне надоело. И вообще я шла к тебе!

С этими словами, одуванчик, как по ветру, направился через арку в его подъезд. Через десять секунд, Норберт уже слышал, как чьи-то лапки повреждают коридорный бетон.

– Она уже поднялась?

– Это на улице кто-то начал бить рваную дробь.

На этом она закрыла окно, Норберт проглотил остатки виски. Вкус показался горьким. – Да, виски чувствуют плохую энергию.

Целеустремлённый звонок в дверь. – Нории!

– Теперь это точно из-за двери, – обречённо. – Она поднялась. Открывай, а то она начнёт трезвонить. – сказав это он превратил выражение лица обременённого в выражение влюблённое, какое у него бывает только в случае, если он впервые видит эту женщину или если не до конца рассмотрел её.

Особа она, конечно, милая, страстная, что ему нравится – но её слишком много! Она постоянно двигается, что-то поправляет, на ходу говоря о нескольких вещах. А её активная мимика? – «Нет, не бывает женщины без недостатков». Более того она постоянно пишет, звонит, отправляет романтические письма. На прошлой неделе она дважды оставляла в приёмной домашние десерты, и всё бы ещё ничего, но при всём этом множестве, она постоянно болтает, болтает, болтает, болтает! В добавок её голос. Существует на таких низких частотах, что Норберт начинает беспокоится о дельфинах в море, представляя как они в агонии закрывают своими ластами уши(?)

– Мисс Ханингем, а у дельфинов есть уши?

Она неодобряюще посмотрела не него, как смотрит всегда, когда он задаёт ей неясные вопросы, её лицо скорчилось. Открыв дверь, она сказала:

– Я за молоком!

– Но вы же сегодня уже купили две бутылки?!

– Оно просрочилось!! Молоко ограниченного срока годности. Не готово к такому количеству плохой энергии в квартире -так было написано на задней стороне бутылки. В этот раз я возьму сухого!

Ризз же уже запрыгнула Норберту на шею и начала его целовать. – Нори! Нори! Нори! Нори! – но. – отчеканила она и укусила за нос. Затем снова засмеялась. – Нори – нори- нори -нори – Ам!

Он разжал её влажные от пота бёдра, она с девичьим визгом соскользнула и взяв за руку повела к кровати.

– Давай поваляемся и будет говорить о жизни, любви, о нас!

– Зачем нам говорить о жизни, любви! Давай жить и любить, – "Лишь бы молчать"

– Уууу, – она поцеловала его в губы. – Нори, ты такой романтик…