Читать книгу Я росла во Флоренции - Элена Станканелли - Страница 12

По эту сторону Арно
9. Спедале-дельи-Инноченти

Оглавление

Флоренция, к счастью, никогда уже не будет такой, какой была в моем детстве. В городе было меньше машин, но никаких ограничений. На наших “пятисотках”, “Альфеттах” или “сто двадцать четвертых” мы вытворяли что хотели[20].


Отец возил нас на мессу в церковь Сакро-Куоре, получившую шутливое прозвание “Христова ракета” – из-за могучей колокольни, построенной архитектором Ландо Бартоли и имевшей поразительное сходство с пусковыми вышками НАСА, отправляющими на орбиту космические корабли. Но отца беспокоила не столько эта самая “ракета”, сколько “Topolino”[21]. Мне казалось вполне естественным, сидя на деревянной церковной скамье, читать свежий выпуск моего любимого журнала. Я делала это открыто, потом украдкой. В конце концов отец понял: единственный выход – покупать мне журнал после службы. Я же поняла, что между мессой и чтением всегда выберу чтение. Потом мы шли покупать булочки.


На улице Деи-Серви есть кондитерская, хозяева ее – выходцы из Пьемонта. Она осталась в точности такой же, какой была в шестидесятые годы, и выглядит это странно. У Робильо сейчас, как и тогда, продаются безыскусные традиционные сладости. Никаких вам сахарных пупсиков или сэндвичей с грибным соусом. Булочки у Робильо маленькие, даже взбитые сливки и те выглядят скромно. Лоток со сладостями приезжал домой в золоченой обертке с красной надписью курсивом. Ленточка, которой он был перевязан, чтоб можно было нести его на пальце, тоже была красная. Патриарх семьи пьемонтских кондитеров ныне покоится на английском кладбище. Отправляясь к Робильо, мой отец парковал машину на площади Сантиссима-Аннунциата.

Звучит странно, знаю. Но ведь раньше курили в кино и при детях, мальчишки ночевали в спальных мешках прямо в городе, вход во все церкви был бесплатный. Женщины под мини-юбками часто не носили трусиков. В те годы любовью занимались без презервативов и народ выстраивался в очередь, чтобы посмотреть “Сладкую жизнь”. Это были годы свободы, и я их пропустила. Хорошо помню я только эту историю с парковкой, и она не кажется мне самой интересной.


Когда я впервые увидела площадь Сантиссима-Аннунциата без единой машины, мне вдруг стало холодно и неуютно, словно меня оставили нагишом. Наркоманы, давно прописавшиеся на ступенях лестниц, бродили по площади в явном замешательстве. Казалось, будто с них тоже стащили одеяло. Неожиданно выяснилось, что в центре площади стоит статуя, и еще я обнаружила, что череда апсид заключена в просвет улицы Деи-Серви, выходящей на Соборную площадь, словно в слишком тесную раму.


В тот день я поняла, что эстетическое воздействие нашей культуры на городскую географию больше не опирается на деятельность архитекторов, совершенно стушевавшихся по причине полного отсутствия заказов, но выражается в запретах на парковку. Ничто из построенного во Флоренции за последние сорок лет не изменило так восприятие города, как устранение машин с площадей исторического центра города.

Фасад Спедале-дельи-Инноченти показывал, сколь необычен проект Брунеллески с этой длинной вереницей колонн, эстетическая гармония которых кажется замершей в воздухе нотой. В музее помимо разных предметов искусства эпохи Возрождения хранится полотно “Мадонна и младенец с ангелом” Сандро Боттичелли (предположительно) – одно оно стоит целого музея.

Но почему “spedale”?

В словаре написано, что “spedale” – то же, что “ospedale”. У него та же латинская этимология и то же значение: место, где заботятся о больных, госпиталь. Так что это не ошибка. Спедале и оспедале – одно и то же. Тогда почему его называют “Спедале-дельи-Инноченти”?


Когда меня спрашивают, почему Флоренция меня иногда раздражает, я вспоминаю эту историю со Спедале-дельи-Инноченти.

Беда не в том, что пятьсот лет назад было решено назвать его так, а в том, что спустя пятьсот лет флорентийцы все еще держатся за это название. И дрожат над этой аномалией, как над огнем в лампадке, которая должна вечно гореть перед богом лингвистического наследия.


Снова истеричные часовые на блокпосте, охраняющем неведомо что. К тому же часовые эти предельно внимательны. Что и говорить, мы, флорентийцы, развили в себе необычайные, паранормальные способности улавливать ошибку. По звучанию заметить разницу почти невозможно. Но мы, с нашим ренессансным “третьим” ухом, замечаем ошибку. И поправляем говорящего. И когда люди нам говорят: “Правда? А в чем разница?” – мы улыбаемся и поворачиваемся, тыча пальцем в фасад церкви Сантиссима-Аннунциата с фресками Понтормо или в вереницу колонн улицы Деи-Серви и рассказывая историю про припаркованные машины. Предрассудок насчет культурного превосходства флорентийца над кем бы то ни было столь прочен, что никто не возражает. Попробуйте в любой точке планеты сказать, что вы родились во Флоренции. Посмотрите на реакцию: у собеседника на лице застынет глупая улыбка, и с этого момента он всегда и во всем будет признавать вашу правоту.

И вот они стоят и слушают, что мы имеем им сказать о Понтормо или о “пятисотках”, потом идут домой и набирают в Гугле “spedale”. И выясняют, что это то же самое. Точнее, Гугл с его американским прагматизмом подсказывает: “Возможно, вы имели в виду ospedale”.

И они резонно заключают, что флорентийцы – все-таки поганцы. Что помимо всего прочего на той стадии эволюции, которой достиг итальянский язык, пожалуй, пора бы им и честь знать со всеми этими сослагательными и всякими непонятными временами глаголов. И коли желают употреблять в речи архаичное “оный” вместо “этот”, так пусть носят гамаши, выезжают в карете, жуют табак и слушают музыку на граммофоне. Согласитесь, “оный граммофон” звучит ничего, но “оный айпод” – форменное издевательство.

У меня никогда не вызывало большого сочувствия стремление сохранить что-то любой ценой. Например, мне кажется бестактным упорство, с которым люди пытаются убедить панд совокупляться. Может, их миссия на Земле завершилась, может, панды в настоящий момент являются главенствующим видом в другой галактике и должны развязаться с Землею, так что последние экземпляры получили инструкцию не производить потомство. Что мы можем об этом знать? Языки мира тоже могут буксовать. Они уже это делают, и, возможно, это стратегический маневр, который мы не в состоянии постичь. Поглядим, что будет, возьмем паузу.

Определенная лингвистическая автаркия, на мой взгляд, лишь добавляет путаницы и затруднений. Как-то недавно я искала в Сети программу для разархивации файлов, обновление для моего переставшего работать stuffit expander’а. Я нахожу его на сайте. “Нажми на “получить”, – читаю я на итальянской страничке. Получить? Я, конечно, не хакер, но про программы пишут download, а не “получить”.


И какой итальянский эквивалент у слова default?

“Единственное, что имеет смысл, – написала Этти Хиллесум в своем дневнике незадолго до гибели в Освенциме в ноябре 1943-го, – это с готовностью сделаться полем сражения”. Мне хотелось бы, чтобы это стало девизом моей жизни, но вместо этого я упорно ограждаю себя от любых вторжений. Но я знаю, что ошибаюсь, и знаю, что в словах Этти заключено решение мнимого конфликта между внешней и внутренней стороной вещей. Это касается и Флоренции. Как улучшается ее язык, когда он превращается в поле сражения! Макиавелли, Томмазо Ландольфи, Романо Биленки создали смешанный, нечистокровный флорентийский язык, который изменялся с переменой мест, со сменой чувств. Их язык обладает серьезностью и красотой космополитического творения. Другие гнались за чистотой, а получили только изыски стиля, словесную эквилибристику, лишенную будущности эндогамию.


Конец ознакомительного фрагмента. Купить книгу

20

Для автолюбителей уточним по порядку: “Фиат-500”, “Альфа-Ромео Альфетта”, “Фиат-124” (крестный отец нашей “копейки”).

21

Детский журнал комиксов. Topolino – итальянское имя Микки-Мауса.

Я росла во Флоренции

Подняться наверх