Читать книгу Поллианна взрослеет - Элинор Портер - Страница 3

В Белдингсвилле в тот августовский день миссис Чилтон решила дождаться, пока Поллианна ляжет спать, прежде чем поговорить с мужем о письме, которое пришло с утренней почтой. Ей все равно пришлось бы ждать – прием многочисленных больных в кабинете и два дальних выезда в горы почти не оставили доктору времени для домашних совещаний.

На часах была уже почти половина десятого, когда доктор вошел в комнату своей жены. Его усталое лицо просветлело при виде нее, но во взгляде тут же возник вопрос.

– Полли, дорогая, что случилось? – спросил он обеспокоенно.

Его жена неловко засмеялась.

– Пришло одно письмо… но я не думала, что ты о чем-то догадаешься, лишь посмотрев на меня.

– Тогда ты не должна так выглядеть, что я сразу догадаюсь, – улыбнулся он. – Но что там?

Миссис Чилтон поколебалась, поджав губы, а затем взяла в руки лежавшее возле нее письмо.

– Я прочту его тебе, – сказала она. – Оно от мисс Деллы Уэзерби из санатория доктора Эймса.

– Хорошо. Выкладывай, – сказал мужчина и растянулся во весь рост на кушетке рядом с креслом его жены.

Но его жена не спешила «выкладывать». Сперва она поднялась и укрыла распростертое тело своего мужа серым шерстяным пледом. Со дня их свадьбы прошел всего год. Миссис Чилтон было сейчас сорок два года. Порой казалось, что в этот короткий год замужества она вложила всю нежную заботу и желание «баловать», что накопила за двадцать прожитых в одиночестве и без любви лет. И доктор – которому на момент их свадьбы исполнилось сорок пять лет и который тоже не знал ничего, кроме одиночества и жизни без любви, – ничуть не возражал против этой усиленной опеки. По нему было понятно, как ему это нравится – хоть он и старался не выказывать этого слишком явно: он обнаружил, что миссис Полли так долго была «мисс Полли», что теперь ужасно смущалась и называла свои попытки услужить «глупыми», если их принимали со слишком выраженной благодарностью. Вот и теперь он лишь слегка похлопал ее по руке, когда она разгладила на нем плед и уселась в кресло, чтобы прочесть вслух письмо.

«Моя дорогая миссис Чилтон, – писала Делла Уэзерби, – шесть раз я начинала писать вам письмо и рвала его, так что теперь я решила совсем никак его не «начинать», а просто сразу сказать вам, что мне нужно. Мне нужна Поллианна. Можно мне ее заполучить?

Я познакомилась с вами и вашим мужем в прошлом марте, когда вы приезжали забрать Поллианну домой, но я полагаю, что вы меня не помните. Я попрошу доктора Эймса (который хорошо меня знает) написать вашему мужу, чтобы вы могли (я надеюсь) не бояться, доверяя нам вашу дорогую племянницу.

Как я понимаю, вы едете в Германию с вашим мужем, но оставляете Поллианну; и я осмелюсь просить вас позволить нам взять ее к себе. На самом деле, я умоляю вас отпустить ее к нам, дорогая миссис Чилтон. И сейчас я объясню почему.

Моя сестра, миссис Кэрью, – одинокая, недовольная, несчастливая женщина с разбитым сердцем. В тот мрачный мир, в котором она живет, не проникает ни один луч солнца. И я верю, что если что-то и может принести в ее жизнь солнечный свет, то это ваша племянница Поллианна. Быть может, вы позволите ей попробовать? Хотела бы я рассказать вам, сколько она сделала для нашего санатория, но рассказать об этом никому не под силу. Это надо видеть своими глазами. Я давно обнаружила, что рассказывать о Поллианне бесполезно. Когда пытаешься это сделать, она кажется чопорной, читающей нравоучения и… невозможной. Однако мы с вами знаем, что она совсем не такая. Нужно только, чтобы она предстала перед человеком собственной персоной и говорила сама за себя. И потому я хочу привести ее к моей сестре и позволить говорить самой за себя. Она будет посещать школу, разумеется, но в то же время, я искренне верю, сумеет исцелить раны в сердце моей сестры.

Не знаю, как закончить это письмо. Кажется, это еще труднее, чем начать его. Боюсь, я и вовсе не хочу его заканчивать. Я хочу говорить и говорить, из страха, что, если остановлюсь, это даст вам возможность сказать «нет». И если вам действительно хочется произнести это страшное слово, прошу вас, пожалуйста, представьте себе, что я по-прежнему говорю и говорю о том, как сильно мы нуждаемся в Поллианне.

С надеждой,

Ваша Делла Уэзерби».

– Вообрази только! – воскликнула миссис Чилтон, отложив дочитанное письмо. – Читал ли ты когда-либо такое поразительное письмо и слышал ли более нелепую, абсурдную просьбу?

– Ну, я бы так не сказал, – улыбнулся доктор. – Не думаю, что это так уж абсурдно – нуждаться в Поллианне.

– Но то, как она пишет об этом – об исцелении ран в сердце ее сестры и всем остальном. Можно подумать, что девочка для нее какое-то… какое-то лекарство!

Доктор вскинул брови и рассмеялся.

– Но, по-моему, это так и есть, Полли. Я всегда говорил, что хотел бы, чтобы ее можно было выписывать и покупать, как коробку пилюль. Да и Чарли Эймс говорит, что старался как можно скорее обеспечить прибывающим в санаторий пациентам дозу Поллианны на протяжении всего года, что она пробыла там.

– «Дозу», вот еще! – фыркнула миссис Чилтон.

– Так что же – ты ее отпустишь?

– Отпущу? Разумеется, нет! Ты думаешь, я могу вот так позволить ребенку поселиться у совершенно незнакомых людей? И каких незнакомых людей! Честное слово, Томас, не удивлюсь, если к моему возвращению из Германии эта медсестра разольет Поллианну по бутылочкам и наклеит на них этикетки с подробными указаниями, как ее следует принимать.

Доктор вновь от души засмеялся, запрокинув голову, но лишь на мгновение. Выражение его лица заметно переменилось, когда он достал из своего кармана другое письмо.

– Я тоже получил весточку сегодня утром, от доктора Эймса. – сказал он, и было в его голосе что-то такое, от чего его жена озадаченно сдвинула брови. – Пожалуй, я прочту тебе его письмо.

«Дорогой Том, – начал он. – Мисс Делла Уэзерби попросила меня «охарактеризовать» ее и ее сестру, что я с большой радостью готов сделать. Я знаю девочек Уэзерби с самого их детства. Они происходят из прекрасного благородного рода и безупречно воспитаны. На этот счет можешь не беспокоиться.

Их было три сестры – Дорис, Рут и Делла. Дорис вышла замуж за человека по имени Джон Кент, вопреки решительным возражениям ее родных. Кент был из хорошей семьи, но сам был не слишком хорош, я полагаю, и в общении определенно был человеком весьма эксцентричным и малоприятным. Его крайне злило отношение к нему семьи Уэзерби, и они почти не общались, пока не появился ребенок. Уэзерби боготворили малыша Джеймса – Джейми, как они его звали. Дорис, его мать, умерла, когда мальчику было четыре года, и Уэзерби приложили все усилия, чтобы отец отдал ребенка им насовсем, как вдруг Кент исчез, забрав с собой мальчика. С тех пор о нем ничего не известно, несмотря на упорные поиски по всему миру.

Эта потеря буквально убила старых мистера и миссис Уэзерби. Оба они в скором времени скончались. Рут тогда уже вышла замуж и овдовела. Ее муж, человек по фамилии Кэрью, был очень богат и намного старше нее. Он прожил после свадьбы всего около года и оставил ее с маленьким сыном, который тоже умер в том же году.

С тех пор, как маленький Джейми пропал, для Рут и Деллы единственной целью в жизни стало найти его. Они не жалели денег и едва ли не перевернули небо и землю, но все тщетно. Через какое-то время Делла пошла в медсестры. Она прекрасно справляется со своей работой и стала той энергичной, трудолюбивой и здравомыслящей женщиной, какой ей и следует быть – хотя она по-прежнему не забывает о своем пропавшем племяннике и хватается за любую нить, способную вывести к нему.

Но вот с миссис Кэрью все иначе. Потеряв собственного ребенка, она сосредоточила всю нерастраченную материнскую любовь на сыне своей сестры. И как ты можешь представить, она была в отчаянии, когда он пропал. С тех пор прошло восемь лет – для нее это были восемь долгих лет несчастья, уныния и горя. Разумеется, ей доступно все, что только можно купить за деньги, но ничто ее не радует, ничто не интересует. Делла считает, что пришло время заставить ее очнуться, чего бы это ни стоило; и Делла убеждена, что жизнерадостная юная племянница твоей жены, Поллианна, обладает волшебным ключом, который отопрет дверь в новую жизнь для ее сестры. Ввиду всего этого, я надеюсь, ты без колебаний удовлетворишь ее просьбу. И от себя добавлю, что также буду лично благодарен тебе за эту услугу, поскольку мы с моей женой очень давно и близко дружим с Рут Кэрью и ее сестрой, и то, что касается их, касается и нас.

Всегда твой, Чарли».

Письмо закончилось, и повисла долгая тишина, такая долгая, что доктор тихо спросил:

– Ну что, Полли?

Она по-прежнему молчала. Внимательно посмотрев на свою жену, доктор увидел, что ее губы, обычно плотно сжатые, и подбородок дрожат. Он молча ждал, когда его жена заговорит.

– Как скоро, по-твоему, они ждут ее? – спросила она наконец.

Доктор Чилтон даже вздрогнул от неожиданности.

– Ты хочешь сказать, ты ее отпустишь? – воскликнул он.

Его жена возмущенно обернулась к нему.

– Томас Чилтон, что это за вопрос! Ты полагаешь, что после такого письма я могу ее не отпустить? Тем более, что сам доктор Эймс просит нас об этом? Ты думаешь, после всего, что он сделал для Поллианны, я могу отказать ему хоть в чем-нибудь – что бы это ни было?

– Боже ты мой! Буду надеяться, что доктору не придет в голову попросить у меня тебя, любовь моя, – проговорил лишь год назад ставший ее супругом мужчина, озорно улыбаясь. Но его жена только бросила на него заслуженно укоризненный взгляд и сказала:

– Можешь написать доктору Эймсу, что мы пришлем к ним Поллианну. И попроси, чтобы мисс Уэзерби дала нам все указания. Это должно быть сделано до десятого числа следующего месяца, разумеется, то есть до того, как мы отплывем, поскольку я, естественно, хочу лично убедиться, что девочка устроена должным образом, прежде чем уехать.

– Когда ты скажешь Поллианне?

– Завтра, вероятно.

– Что ты ей скажешь?

– Я еще точно не знаю, но определенно только то, что ей необходимо знать. Что бы ни случилось, Томас, мы не можем испортить Поллианну, а это неизбежно произойдет, если она возомнит себя какой-то… какой-то…

– Бутылочкой лекарства с подробными указаниями на этикетке, как ее принимать? – вставил доктор с улыбкой.

– Да, – вздохнула миссис Чилтон. – Ее спасает именно ее неведение. Ты же сам это понимаешь, дорогой.

– Да, я понимаю, – кивнул мужчина.

– Конечно, она знает, что ты, я и половина города играют вместе с ней в игру, и знает, какой чудесно счастливой стала наша жизнь благодаря этому. – Голос миссис Чилтон дрогнул, но она твердо продолжила: – Но если она будет играть в эту игру, которой ее научил отец, сознательно, а не по зову своей радостной и живой натуры, она будет именно такой, какой, по словам этой медсестры, кажется в рассказах о ней – «невозможной». Поэтому я ни за что не скажу ей, что она отправляется к миссис Кэрью для того, чтобы научить ее радоваться, – решительно заключила миссис Чилтон, поднимаясь на ноги и откладывая рукоделие.

– И это очень мудро с твоей стороны, – согласился доктор.

Поллианне сказали на следующий день, и вот как это было.

– Моя дорогая, – начала ее тетя, когда они утром были наедине, – ты бы хотела провести следующую зиму в Бостоне?

– С вами?

– Нет, я решила поехать с твоим дядей в Германию. Но миссис Кэрью, близкий друг доктора Эймса, попросила тебя приехать и пожить у нее в эту зиму, и я думаю, что могу тебя отпустить.

Лицо Поллианны вытянулось.

– Но в Бостоне у меня не будет Джимми, и мистера Пендлтона, и миссис Сноу, и всех, кого я знаю, тетя Полли.

– Нет, дорогая; но ведь у тебя их не было, пока ты не приехала сюда и не нашла их.

Поллианна вдруг улыбнулась.

– И правда, тетя Полли, не было! Это значит, что в Бостоне тоже есть какие-нибудь Джимми, и мистеры Пендлтоны, и миссис Сноу, с которыми я еще не знакома, так ведь?

– Да, дорогая.

– Тогда я могу этому радоваться. Мне уже кажется, тетя Полли, что вы научились играть в игру лучше меня. Я и не думала о тех людях, с которыми могу познакомиться. А их так много! Я видела нескольких, когда была в Бостоне два года назад с миссис Грей. Мы пробыли там целых два часа, когда я ехала сюда с Запада. На вокзале был один мужчина, совершенно замечательный, который сказал мне, где можно попить воды. Думаете, он и сейчас там? Я бы хотела с ним познакомиться. И еще там была милая дама с маленькой дочкой, они живут в Бостоне, как она сказала. Девочку звали Сьюзи Смит. Может, я и с ними смогу познакомиться, как вы думаете? И еще был мальчик, и другая дама с младенцем – вот только они живут в Гонолулу, так что я, наверное, не найду их там сейчас. Но в любом случае у меня будет миссис Кэрью. А кто она, тетя Полли? Ваша родственница?

– Бог мой, Поллианна! – воскликнула миссис Чилтон наполовину со смехом, наполовину с отчаянием. – Кто может угнаться за твоим языком, а тем более за твоими мыслями, если они скачут отсюда в Гонолулу и обратно за две секунды! Нет, миссис Кэрью нам не родственница. Она сестра мисс Деллы Уэзерби. Ты помнишь мисс Уэзерби в санатории?

Поллианна захлопала в ладоши.

– Ее сестра? Сестра мисс Уэзерби? О, тогда она будет чудесной, я точно знаю. Как и мисс Уэзерби. Я любила мисс Уэзерби. У нее вокруг глаз и рта были такие морщинки от улыбки, и она рассказывала самые прекрасные истории. Она была со мной всего два месяца, потому что пришла туда незадолго до того, как я уехала. Сперва мне было жаль, что она не была со мной все время, но потом я обрадовалась, потому что, знаете, если бы она была со мной все это время, мне было бы куда труднее с ней попрощаться, чем после недолгого знакомства. И теперь она как будто снова будет со мной, потому что я буду жить у ее сестры.

Миссис Чилтон глубоко вдохнула и прикусила губу.

– Но, Поллианна, дорогая, ты не должна ожидать, что они будут очень похожими, – осторожно сказала она.

– Но ведь они сестры, тетя Полли! – Глаза Поллианны округлились от удивления. – Я думала, сестры всегда похожи. Среди наших приходских дам было две пары сестер. Одни из них были близнецами, вот уж они были настолько похожи, что отличить миссис Пек от миссис Джонс было никак невозможно, пока на носу у миссис Джонс не выросла бородавка, и тогда, конечно, мы стали их различать, потому что первым делом смотрели на бородавку. Я так и сказала ей однажды, когда она пожаловалась, что люди называют ее миссис Пек. Я сказала, что если бы они сразу смотрели на бородавку, как я делаю, они бы сразу могли их различить. Но тут она стала такой злой – то есть недовольной, и я боюсь, что ей это не понравилось, хотя не понимаю, почему. Мне казалось, она будет рада, что их можно как-то различить, тем более что она была председателем комитета, и ей очень нравилось, когда люди вели себя с ней как с председателем – давали ей лучшие места, представляли ее и оказывали ей особое внимание во время церковных торжественных ужинов, знаете. Но нет, она не обрадовалась, и потом я слышала, как миссис Уайт сказала миссис Роусон, что миссис Джонс всеми способами старается избавиться от бородавки, даже пробовала насыпать соли птице на хвост[1]. Но я не понимаю, какой от этого был бы толк. Тетя Полли, разве, насыпав соли птице на хвост, можно убрать у человека бородавку с носа?

– Конечно, нет, дитя! Сколько же ты болтаешь, Поллианна, особенно как начнешь говорить про своих приходских дам!

– Правда, тетя Полли? – спросила девочка с раскаянием. – И это вас донимает? Я не хочу вас донимать, честное слово, тетя Полли. Но даже если я донимаю вас историями про приходских дам, вы можете радоваться, ведь если я о них и думаю, то радуюсь тому, что я больше не с ними, а с моей собственной тетей. Вы можете радоваться этому, правда, тетя Полли?

– Да, да, дорогая, конечно, могу, конечно, – засмеялась миссис Чилтон и встала, чтобы выйти из комнаты. Она вдруг почувствовала себя виноватой в том, что иногда в ней вновь просыпалось прежнее раздражение из-за неистощимой радости Поллианны.

На протяжении нескольких следующих дней, пока происходила переписка о предстоящем пребывании Поллианны в Бостоне, сама Поллианна готовилась к отъезду, нанося прощальные визиты своим друзьям в Белдингсвилле.

В маленьком вермонтском городке теперь уже все знали Поллианну, и почти все играли с ней в ее игру. И даже те немногие, кто не играл, были осведомлены, в чем заключается игра в радость. И чем больше людей узнавали от Поллианны, что она собирается провести зиму в Бостоне, тем громче звучали голоса сожаления и протеста, от Нэнси в кухне тети Полли до Джона Пендлтона в большом доме на холме.

Нэнси решительно заявляла – всем, кроме ее хозяйки, – что она считает эту поездку в Бостон глупой затеей и что она бы с радостью забрала мисс Поллианну в свой дом в «Углах», это уж точно, уж точно; и пусть бы миссис Полли ехала в свою Германию, сколько ей угодно.

На холме Джон Пендлтон сказал практически то же самое, только он без колебаний сказал это самой миссис Чилтон. Что же касается Джимми, двенадцатилетнего мальчика, которого Джон Пендлтон взял к себе, потому что так захотела Поллианна, и которого теперь усыновил, потому что сам так захотел, – Джимми был возмущен до глубины души и не замедлил открыто это выразить.

– Но ты только что приехала, – упрекнул он Поллианну таким тоном, каким склонны говорить маленькие мальчики, когда они стараются скрыть тот факт, что у них есть сердце.

– Я приехала обратно еще в марте. К тому же я не собираюсь там оставаться. Это только на зиму.

– Мне все равно. Тебя не было почти целый год, и если б я знал, что ты опять куда-то уехаешь прямо сразу, я бы не стал помогать встречать тебя с флагами, оркестром и всем прочим в тот день, когда ты воротилась из санатория.

– Джимми Бин! – негодующе выпалила Поллианна. Затем, с некоторым превосходством, порожденным задетой гордостью, заметила: – Я не просила тебя встречать меня с оркестром и всем прочим, и ты сделал две ошибки в одном предложении. Неправильно говорить «уехаешь», и, по-моему, «воротилась» тоже звучит как-то не так.

– Да кому какое дело?

Взгляд Поллианны стал еще более неодобрительным.

– Ты говорил, что тебе есть дело, когда попросил меня этим летом исправлять твои ошибки, потому что мистер Пендлтон хочет научить тебя говорить правильно.

– Ну, если б ты росла в приюте без всякой родни, а не с целой кучей старух, которым нечего больше делать, кроме как учить тебя говорить правильно, может, и ты бы говорила «уехаешь», или даже чего похуже, Поллианна Уиттиер!

– Джимми Бин! – вспыхнула Поллианна. – Мои приходские дамы не были старухами. Ну, то есть не все они были такими уж старыми, – поспешила она уточнить из-за своего обычного пристрастия к правде и буквальности, забыв на минуту о гневе. – И к тому же…

– А я, кстати, и не Джимми Бин, – прервал ее мальчик, задрав нос.

– Ты не… Но, Джимми… О чем ты говоришь? – спросила она.

– Я теперь усыновлен по закону. Он сказал, что давно хотел это сделать, только все не мог собраться. А теперь сделал. Меня теперь зовут Джимми Пендлтон, и я должен звать его дядя Джон, только я еще не… ну, я еще к этому не привык, так что еще не начаˊл… не начал его так называть.

Мальчик по-прежнему говорил сердито, обиженно, но от его слов с лица Поллианны улетучились все следы недовольства. Она восторженно захлопала в ладоши.

– О, как прекрасно! Теперь у тебя действительно родня – тот, кто о тебе заботится. И тебе никогда не придется объяснять, что он тебе на самом деле не родной, потому что у вас теперь одна фамилия. Я так рада, рада, РАДА!

Мальчик вдруг слез с каменной стены, на которой они сидели, и пошел прочь. Его щеки горели, а в глазах стояли слезы. Он всем был обязан Поллианне – всем хорошим, что случилось с ним, и он знал это. И это Поллианне он только что наговорил…

Он яростно пнул маленький камешек, потом другой, и еще один. Он боялся, что горячие слезы прольются из его глаз и потекут по щекам против его воли. Он пнул еще один камешек, и еще, а третий подобрал и швырнул что есть силы. И минуту спустя зашагал обратно к Поллианне, все еще сидевшей на каменной стене.

– Спорим, я добегу до той сосны быстрее тебя, – бросил он небрежно.

– Спорим, что нет! – отозвалась Поллианна, спускаясь на землю.

Однако состязание не состоялось, поскольку Поллианна вовремя вспомнила, что быстрый бег пока оставался для нее запретным удовольствием. Но для Джимми это уже было неважно. Его щеки больше не горели, глаза не были полны слез. Джимми вновь стал самим собой.