Читать книгу Я не Избранная - Ева Грей - Страница 1

В учебниках пишут просто: «Сто лет назад Избранная закрыла Катастрофу и ушла в легенду».

В песнях – красивее: «Её кровь стала мостом, её имя – ветром, её сердце – печатью на небе».

А в архиве Совета, на хрупкой, пересохшей коже документа, записано иначе – сухо, ровно, без музыки: «Алеста Ветрова, дворянка, магистр трёх школ, признана Кристаллом Судеб. Совершила обряд перенаправления. Цена – полная потеря жизни. Результат – стабилизация линий».

И всё равно, даже там, где слова намеренно лишены красок, между строк чувствуется то, чего не любят произносить в голос: никто не спрашивал, хочет ли она. Никто не спрашивает Избранных.

-–

Алеста была из тех, кого удобнее показывать на гобеленах. Высокая, ровная осанка, шторм в радужке, точность жестов. Её выводили на балконы дворца так, будто показывали народу живой талисман. Ветра замолкали, когда она поднимала ладонь. Дети тянулись к ней, как к источнику света. Придворные шептались, что вместе с магией ей досталась ещё и редкая удача.

Она не любила балконы.

В письмах, которые не попали в учебники, а спрятаны в дальнем ящике архива, есть строка: «Меня слушают внимательнее, когда я молчу. Всякий раз, когда мне дают слово, его уже написали за меня». Подпись – угловатая, неуверенная, будто рука всё ещё привыкает к ответственности.

Кристалл Судеб выбрал её в день, когда небо, казалось, решило потрескаться. Синие трещины шли над крышами, как тонкие жилки на льду, и было слышно, как где-то плачут трубы. Алеста стояла в зале с мраморным полом, под куполом, который отражал каждое движение, как в воде. Жрецы осыпали воздух солью и сушёными травами. Советники переглядывались, считая будущие речи. Стражи – стояли неподвижно: достоинство, холод, металл.

Кристалл вспыхнул, будто вдохнул впервые за столетие, – и направил в её сердце луч. В ту же секунду построенные словами жизни Алесты рассыпались, как песок из ладоней. С того дня у неё не было права болеть, злиться, любить не по регламенту. С того дня у всего вокруг появилось значение: взгляд значил обещание, улыбка – согласие, шаг – команду.

Она училась быстро: не потому, что так «хотела судьба», а потому что у неё была голова, привычка к труду и память, цепкая, как крючок. Алеста знала формулы, которые вязали воздух узлами. Могла закрывать ливень, открывать просвет, отводить молнию от стогов. Но к линии, где начиналась Катастрофа, вся эта выученная аккуратность не подходила. Катастрофа была не одним событием – и не одной раной. Она приходила, как дурная привычка: каждый день по капле, пока однажды не замечаешь, что весь мир пахнет гарью.

Её повели на границу линий весной, когда корни деревьев особенно близко к поверхности и земля слышит, что ей шепчут. Советники шли рядом – осторожно, как рядом идут с тем, кто несёт огонь в обеих руках. Стражи – позади, на шаг, на два, как тени, которые выбирают, когда стать плотью.

Страж, приставленный к Алесте, в документах проходит как «Роэн Сарн». В летописях – как «безымянный». На гобеленах – как фигура в темной броне, у которой нет лица. Он не любил говорить. И когда любил – делал это так, как точат клинок: не оставляя тупых мест.

– Вы будете одна, – сказал он ей перед самым обрядом. – На самом краю все слова – только звук.

– Знаю, – ответила Алеста. – Но вы останетесь рядом, и это, кажется, уже не звук.

Он кивнул. И это тоже не попало в учебники. Так же как не попало туда, что перед рассветом она дрожала от холода – не от страха, – и он укрыл её собственным плащом, пахнувшим маслами и металлом. И то, как она едва заметно улыбнулась, впервые за долгие месяцы – не народу, не Совету, – человеку.

Обряд перенаправления не похож на то, что поют менестрели. Нет золотой короны света и хоров ангелов. Есть равнина, тянущаяся за горизонт, где воздух поёт чуть фальшиво, как струна, которую перетянули. Есть линии силы, идущие под землёй, – их чувствуют только те, кто учился это чувствовать, и те, кто родился с этим. Есть круг соли. И шаг, который нужно сделать – из круга наружу, туда, где ломается.

Алеста шагнула. Ветер ударил в лицо. Голоса Совета слились в фон, как шум дождя на крыше. Роэн остался в круге – не потому, что трус, а потому что так устроено: до края доходит всегда один.

Магия – не костёр. Её нельзя просто подложить под нужное место, чтобы стало теплее. Её можно перенаправлять, переплетать, убеждать, иногда – обмануть. Алеста говорила с тем, что текло под землёй, как говорят с упрямым конём: без крика, ровно, терпеливо. Она обещала отдать то, что у неё есть, чтобы вернуть миру то, что у него забрали. И мир слушал. И медлил. И снова слушал.

Когда линии дрогнули, все решили, что это уже победа. Когда трещины на небе сшились, Совет встал и зааплодировал, как на театре. Но настоящая цена встала рядом с Алестой только в тот момент, когда свет, согретый её голосом, захотел забрать голос с собой.

В документах написали «полная потеря жизни». Это неверно. Жизнь уходит иначе. Сначала уходит голос – потому что слишком много им сказано. Потом – ощущения в пальцах – потому что слишком много ими удержано. Потом – шаг – потому что слишком далеко им ходила она от других. А в конце остаётся взгляд – и тот, кому он адресован.

Роэн нарушил круг, когда понял, что времени нет. Он сам потом за это ответил – как отвечают все, кто меняют «нельзя» на «иначе нельзя». Он подхватил её, когда она шатнулась, и это тоже не вошло в хроники: нельзя, чтобы к Избранной прикасались руками, которые ещё вчера держали меч. Но в тот миг все правила вдруг показались слишком маленькими.

– Скажи, – прошептал он. – Хочешь ли, чтобы я тебя удержал?

Она улыбнулась – не так, как улыбаются на балконах, – и покачала головой. Не потому, что любила смерть. А потому, что очень плохо устроенная вещь – мир – вдруг просила у неё ещё один глоток воздуха. И она дала.

Алеста упала не сразу. Она стала легче, чем плащ. Лёгкой, как след от ладони на воде. Роэн держал пустоту, которая ещё секунду назад была человеком. И то, что оставалось в нём после этого, нельзя назвать словами вроде «горе» или «верность». Это была пустыня, из которой он потом строил стену.

Совет объявил победу. Город устроил праздник. Менестрели сложили песни. На гобеленах отразили героиню на вершине сияющего холма. Всё это было нужно людям, чтобы не видеть, как в углу комнаты Страж держит плащ и не может уложить его, как прежде.

Линии стабилизировались на сто лет. Так сказано в книгах. И это правда. Но правда ещё и в том, что в ту же минуту, когда одна трещина затянулась, где-то очень далеко, на краю карты, появилась едва заметная белая точка – как будущая седина в волосах – новая слабость, не похожая на прежнюю.

Советы менялись. Стражи старели. Песни обрастали куплетами. И с каждым годом история становилась удобнее. Острые места полировали, как поручни на лестницах дворца, – чтобы никто не поцарапал ладони. Алесте приделали сияние, которого не было. Стража – убрали с полотен, потому что в хорошем мифе герой один.

А тот, кто переписывал летописи, медленно учился выкладывать фразы так, чтобы они звучали убедительно. Он будет писать: «Свет провёл её, как мать ведёт дитя». Он не напишет: «Свет забрал то, что она готова была оставить». Он будет называть ценой то, что было решением. Он вычеркнет вопрос, который она задала в самом начале, ещё в зале под куполом: «Кто будет помнить, что я хотела?»

Через сто лет Кристалл Судеб вновь проснулся.

Жрецы приготовили соль и травы. Совет – речи. Город – балконы и ленты. В академиях успели выучить очередную претендентку с идеальной осанкой и перечнем регалий, достойным трёх строк мелким шрифтом. Стражи рассредоточились по залу – ровные, как копья. Всё было готово, как бывает готово место для повторения.

Кристалл вспыхнул – как всегда, ослепительно. И все повернули головы туда, где стояла та, кого учили сто лет. И никто сразу не заметил, как на краю зала, в проходе, где слуги держат двери и курьеры прячут подмышкой свёртки, зайчик света сорвался с грани и лёг не туда, куда его звали.

Песни не умеют начинаться с прохода. Пророчества не любят путаницу. Совет не терпит ошибок. Но иногда мир складывается не по гобеленам, а по живым линиям.

И в следующий раз Кристалл загорится на той, кто даже не поднимала рук к небу. На той, кто пришла «просто посмотреть» и ещё не знает, что вопросы иногда важнее ответов. На той, в чьём голосе пока больше смеха, чем клятв.

Её имя в учебнике напишут позже.

А пока – в тишине после фанфар – мир, как всегда, сделает вид, что всё идёт по плану.