Читать книгу Копье ангела - Эва Нова - Страница 2

Трехэтажное краснокирпичное здание Лондонского университетского колледжа доминировало среди невысоких каменных домиков со скошенными на одну сторону крышами. Десяток печных труб Колледжа исправно дымил, из-за чего само строение чем-то неуловимо напоминало большой паровоз. Наконец-то Лондон получил университет нового типа. Нет, это не был средневековый монастырь, закрытый от дольнего мира, где знания получали вместе с благодатью, и где между студентами и послушниками не было особой разницы. Также он не был и светлым, украшенным колоннами и полуобнаженными статуями храмом науки, в котором студенты вызывали друг друга на дебаты и поклонялись новому богу – ratio1. Колледж был создан не для того, чтобы производить впечатление. Его задачей было готовить выпускников эффективных, находчивых, деловых, как раз таких, которые требовались стремительно развивающейся Империи. И это, на первый взгляд, скромное краснокирпичное здание как нельзя лучше иллюстрировало данную идею.

Здание Колледжа было отделено от улицы кованой оградой с воротами и двумя калитками по бокам. За ней располагался небольшой, уютный кампус. Извилистые гравиевые дорожки вели в библиотеку, в спортивный зал и в общежития – два общежития для молодых людей располагались слева параллельно друг другу, а одно, для девушек, стояло отдельно справа. Колледж стал первым университетом, в котором появились курсы для женщин.

Поначалу многие преподаватели, даже самые передовые, считали, что это провальная идея, что студенты перестанут учиться и все свои мысли направят на хорошеньких студенток. Они предсказывали, что в Колледже скандал будет следовать за скандалом, а некоторые заходили так далеко, что язвительно предлагали сразу открыть ясли для студенческих детей. Однако мрачные прогнозы не оправдались. Девушки примерно посещали курсы, а свободное время по большей части проводили в библиотеке, выполняя домашние задания, или в общежитии, куда вход любому представителю сильного пола был запрещен и где они находились под неусыпным надзором смотрительницы миссис Андервуд, женщины строгой и достаточно внушительной, чтобы без посторонней помощи пресекать любые греховные поползновения. Постепенно и среди профессоров появились мисс Уильямс, преподавательница пения, мисс Томсон, преподавательница английской литературы, и миссис Грант, преподавательница французского.

Несмотря на установившийся мир внутри Колледжа, ханжи снаружи не переставали злословить, а богобоязненные матери за квартал обходили это злачное место, когда гуляли с молоденькими дочерями. Колледж, тем не менее, быстро развивался, привлекал лучших преподавателей, и вскоре его начали ставить в один ряд с такими корифеями лондонской высшей школы, как Оксфорд и Кембридж. В качестве большого преимущества, Колледж был абсолютно свободен от их богословского наследия. Здесь mens2 и ratio занимали равное положение, так что атеисты и спиритуалисты, агностики и натуралисты3 могли сосуществовать здесь относительно спокойно.

Профессора и исследователи, работавшие в Колледже, ставили во главу угла не Бога, не теоретическую науку, а суровую, не терпящую ошибок и беспощадную практику. Научная мысль, лишенная тенет религии и поклонения перед мыслителями древности, неслась вперед, раздвигая пределы привычного и изученного, также, как локомотивы мчались по железным дорогам, исполосовавшим не только тело Империи, но и проникнувшим в самые ее недра.

Локомотив… Профессору Кинкейду очень нравилось сравнивать Лондонский университетский колледж с локомотивом, спешащим привезти прогресс в самые отдаленные уголки Британии и далеко за ее пределы. Он чувствовал себя одним из маленьких, но важных винтиков большого и мощного механизма.

Кинкейд вышел из метрополитена, жадно вдыхая свежий холодный воздух, который казался упоительным после закопченных туннелей подземной железной дороги. Несколько нищих сидели у входа на станцию, греясь в теплом воздухе, поднимавшимся из-под земли. Нечесаная торговка деловито раскладывала свой товар – сморщенные и попорченные яблоки – из проржавевших ведер в какое-то подобие ящика. Одно из яблок покатилось под ноги к Кинкейду и он, не заметив, наступил прямо на него. Торговка разразилась базарной руганью, а он лишь виновато приподнял цилиндр, извиняясь, и поспешил дальше.

Трубы на крыше Колледжа приветственно дымили, когда он широким шагом прошел в калитку. Зябко ежась от промозглого февральского воздуха, Кинкейд поспешил внутрь. До первой лекции было достаточно времени, однако он любил приходить заранее и просматривать записи, так что он споро поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, повернул направо и направился дальше по коридору.

– Элиас! Эй, Кинкейд! – услышал он, обернулся и увидел профессора Степпингса, преподававшего в Колледже медицину. Это был человек низкорослый и плотно сбитый, с мощными плечами и толстыми пальцами. При виде него Кинкейд неизменно думал о мясной лавке, а не об операционной. Степпингс был одним из немногих более-менее близких приятелей Кинкейда.

– Доброе утро, Хорас. У вас все в порядке?

– Как вам сказать… я сейчас заглянул в анатомический театр, и вообразите мое удивление, когда я обнаружил, что там прямо на полу спит ваш племянник.

– Сесил?

– Насколько я знаю, другие ваши племянники здесь не учатся, так что он. Надо сказать, что он неплохо подготовился: принес с собой подушку и покрывало. И даже снял пиджак и аккуратно его сложил, чтобы не измять ночью. Хотя этого делать бы не стоило – ночью в анатомическом театре становится адски холодно. В ответ на мои расспросы ваш племянник признался, что это было его задание для инициации в каком-то из университетских братств. К его чести, он извинился. Я понимаю, что в таком возрасте молодежь только и старается что выкинуть что-нибудь эдакое, так что на первый раз я ставлю в известность только тебя. Однако, пожалуйста, поговорите с ним – анатомический театр не место для развлечений.

Кинкейд закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Пока Сесил здесь учится, не видать ему покоя.

– Конечно, Хорас, спасибо.

– Не за что.

+++

В просторной аудитории было настолько тихо, что можно было услышать скрип перьев и шипение газовых рожков. За окном уже рассвело, однако февральское небо было покрыто тучами, день выдался пасмурным и серым. Первокурсники, борясь с дремотой, без энтузиазма пытались перевести стихотворение Катулла «Paene insularum, Sirmio, insularumque…»4. Профессор Кинкейд оглядел аудиторию.

– Итак, первая строфа. Ну же, давайте посмотрим, что у кого получилось.

Никто не поднял руку. Профессор с надеждой поискал глазами отличника Генри Льюиса, но тот сегодня предпочел отсесть на самый дальний ряд и, кажется, задремал там. Сесил Везерби, тот самый проштрафившийся утром племянник, с отсутствующим видом смотрел в окно. Джонатан Бассет опустил взгляд в тетрадь и делал вид, что ужасно занят переводом.

– Ли, что у вас получилось?

Профессор не хотел портить себе настроение с самого утра, а Эмброуз Ли обычно неплохо справлялся.

– Почти остров и жемчужина среди островов, Сирмий… – уверенно начал он. – Все, что в прозрачных водах и в безбрежном море порождают оба Нептуна…

– Достаточно, – вздохнул профессор. – Остановимся на первой строчке. Как вы сказали?

– Почти остров и жемчужина среди островов…

– Почти остров – разве это удачный перевод? Ну же, у кого какие варианты?

Ли бросил на профессора сердитый взгляд. Сын губернатора крупной индийской провинции, он был болезненно горделив, и сейчас чувствовал себя уязвленным.

– Но ведь «paene» означает «почти», – возразил кто-то.

– Где вы видели на карте «почти остров»? Попробуйте догадаться, что имел в виду Катулл в этой строчке.

В аудитории повисло молчание. Отличник Льюис уронил голову на руки, Сесил перестал смотреть в окно, теперь он разглядывал газовый рожок за спиной профессора. Вдруг он поднял руку.

– Что, Везерби?

– Пиренеи, – сказал он, не отрывая взгляда от рожка.

Раздались отдельные смешки.

– Что Пиренеи?

– На карте нет почти островов, но есть Пиренеи. Полуостров.

– Принимается, – с облегчением выдохнул Кинкейд. – Как вы перевели первую строку?

– Полуостров Сирмий, зеница среди островов…

– Хорошо. Теперь рассмотрим подробнее слово «ocelli»…

+++

У Сесила были запланированы дела, однако дядя Элиас сказал, чтобы после занятий он подошел к нему на кафедру. Выглядел он строго, так что Сесил не посмел ослушаться. В целом он любил заходить на кафедру. Там он превращался из одного из многих студентов Колледжа в племянника преподавателя, и дядины коллеги начинали общаться с ним по-другому, более по-взрослому, что ему ужасно льстило. Сесил старался по возможности прилежно учиться и не расстраивать дядю, однако в Колледже было столько правил, что он время от времени попадал впросак. Кажется, и сейчас он что-то сделал не так.

Кафедра древних языков находилась на втором этаже, где на окнах висели темно-зеленые портьеры, и паркет поскрипывал под ногами, словно старое дерево в лесу. Сесилу нравился этот звук. Вот и сейчас он остановился и специально наступил на скрипучую половицу. Иногда она звучала громко, иногда кряхтела, словно жалуясь, а иногда молчала. Сегодня она лишь тихо пискнула, но Сесил все равно счел это добрым знаком.

Он постучал в дубовую дверь и вошел. Дядя Элиас сидел за своим столом, на котором аккуратными стопками высились работы студентов, и красными чернилами делал размашистые пометки. За соседним столом спиной к окну сидел профессор Дэвис, преподававший греческий, и что-то читал. Сесил вежливо поздоровался с ним и подошел к дяде.

– Вы сказали, чтобы я зашел к вам после занятий.

– Что еще за история с ночевкой в анатомическом театре? – строго спросил дядя Элиас. – Профессор Степпингс сегодня пожаловался мне на тебя.

Сесил кротко улыбнулся. Он мельком взглянул в лицо дяди и снова отвел взгляд – лица мешали ему сосредоточиться, и он не любил на них смотреть. Вместо этого он обратил свой взгляд в окно, как раз над плечом профессора Дэвиса. Там виднелись еще голые ветви деревьев, однако по их изменившемуся цвету Сесил знал, что они просыпаются от зимней спячки, и внутри них побежали соки от корней наверх. Но это явно не будет интересно дяде Элиасу, который сидел и терпеливо ждал ответа.

– Я должен был провести ночь в анатомическом театре, – объяснил Сесил, не отрывая взгляда от веток. – Это было мое задание. Я очень хочу вступить в одно братство здесь, в Колледже. Я спросил, как это сделать, и мне сказали, что для этого я должен украсть шляпу прохожего, ощипать курицу и поспать в анатомическом театре.

Профессор Дэвис издал смешок и, заинтересовавшись разговором, отложил книгу в сторону.

– Я не мог не сделать этого, дядя… профессор, – поправился Сесил, – иначе мою кандидатуру и рассматривать не стали бы. Я был очень аккуратен в анатомическом театре, ничего не испачкал и не сломал. И я извинился перед профессором Степпингсом.

В окне отразилось, как дядя Элиас и профессор Дэвис переглянулись. Дядя вздохнул и покачал головой.

– Что это за братство, Сесил?

Судя по тону его голоса, он не очень злился, но Сесил на всякий случай уточнил:

– А вы не рассердитесь и не запретите мне участвовать?

– Не рассержусь.

– Я хочу стать членом братства «Визионеров».

Дядя Элиас со стоном провел рукой по лицу, а профессор Дэвис снова рассмеялся.

В этот момент дверь постучали и в дверь вошел Генри Льюис. Сесил кинул на него быстрый взгляд и снова отвернулся к окну: на ветку дерева села ворона, ее блестящее оперение завораживало.

– Профессор Кинкейд, профессор Дэвис, – поздоровался Льюис.

– Что вы хотели?

– Я не сдал домашнюю работу во время сегодняшней лекции и принес ее сейчас, – он протянул несколько скрепленных листов, исписанных убористым почерком.

– Очень хорошо, положите на край стола, – кивнул дядя.

– Еще раз извините, что не сдал вовремя.

– Я заметил, что вы клевали носом сегодня на паре. Обычно вы демонстрируете больше интереса к латыни. У вас все в порядке?

– Да, профессор, все хорошо, – быстро отрапортовал Льюис.

– Тогда можете идти.

Как только за ним закрылась дверь, профессор Дэвис откинулся на спинку стула и с сомнением в голосе произнес:

– Я еще на прошлой неделе заметил, что с Льюисом что-то не так. На занятиях засыпает, не сдает вовремя домашнее, на самостоятельную работу без слез не взглянешь. Я разрешил ему переписать, но балл все равно придется снизить. И это один из лучших студентов курса. Везерби, вы не знаете, что на него нашло?

– Я не знаю, профессор, – честно ответил Сесил. У него не было друзей, и он мало интересовался жизнью сокурсников.

– Пока он справляется и не сдает позиции, – заметил Кинкейд. – Но что будет дальше?

– Думаю, дело в женщине. Если вчерашний отличник вдруг пускается во все тяжкие – помяните мое слово, замешана юбка.

– Помилуйте, Дэвис, все знают, что он помолвлен с Родой Грэнхолм, которая учится на женских курсах, я регулярно встречаю обоих и заметил бы, если бы между ними пробежала кошка.

– Да, все никак не могу привыкнуть… Каждый раз, когда мне на пути встречается очередная хорошенькая юная леди, я порываюсь спросить, не заблудилась ли она на кампусе и кого она ищет. А оказывается, что она здесь учится… Хотя, честно говоря, среди них не особо много хорошеньких. Когда мы говорим о студентках, то не без причины описываем их жажду знаний, пытливый ум и прекрасные внутренние качества – а не внешность. Вы согласны, Везерби?

– Рода Грэнхолм очень красива, – ответил он, не отрывая взгляда от вороны.

– Верно, – кивнул профессор Дэвис. Он тоже подошел к окну, заинтересовавшись, на что смотрит Сесил. – Но мисс Грэнхолм является, скорее, приятным исключением. Она словно роза среди полевых ромашек. С Льюисом они смотрятся неплохо, хотя, признаться, порой мне кажется, что она могла бы найти себе партию и получше. Что думаете, Везерби?

Сесил перевел взгляд кротких светло-голубых глаз на профессора Дэвиса и ничего не ответил. Если бы под окном стояла Рода, он смотрел бы на нее, а не на ворону. И ее голос нравился ему гораздо больше, чем скрип дерева. Но он чувствовал, что не сможет объяснить это правильно, а профессор Дэвис в любом случае поднимет его на смех.

– Ладно, Везерби, идите, – вмешался профессор Кинкейд.

– Хорошо, дядя… профессор.

Сесил откланялся и пошел к выходу.