Читать книгу Шок и трепет в таёжной глуши - Евгений Павлов-Сибиряк - Страница 3

Между человеком и тайгой никогда не бывает равенства. Есть лишь временное перемирие, хрупкий договор, который лес может разорвать в любой момент. Я вырос с этим знанием в крови. Моя вера была проста: нож, ружьё, костёр, опыт и собственная удаль. Всё остальное – суеверия для тех, кто не умеет слушать лес и не понимает его языка. Тайга для меня как дом родной, сложились у меня с ней особые отношения. А чего удивляться, ведь ещё с малых лет вместе со взрослыми ходил в тайгу собирать грибы, а на болота за клюквой, брусникой. Охотой тоже занялся с раннего возраста. В таёжной глубинке усвоил азы охотничьего дела, приобрел навыки выживания, когда оставался один на один с естественной природой. Бывало, неделями жил в лесу, лишь изредка заходил в магазин.

Всегда был легок на подъем. А чего на одном месте сиднем сидеть, ведь один раз живем!? Так что при удобном случае – ноги в зубы и на поиски новых приключений. По молодости постоянно лазил везде, куда заносила судьба, порой забирался в почти непроходимые дебри, но не обязательно в целях добычи чего-либо, а для интереса, изучал этот удивительный мир. Я был уверен, что изучаю её – тайгу. Гораздо позже понял, что она тоже изучала меня. Проверяла на прочность. В результате много где побывал, разных необычностей повидал, так что есть о чём вспомнить и рассказать.

Знаю не понаслышке, что тайга, особенно её малообитаемые места, это территория до конца непознанная, много в ней необъяснимого и загадочного. Хоть и не верю ни в бога, ни в черта, леших и прочие чудеса, но порой в глухомани такая жуть берет от некоторых непонятных явлений. Жуть эта – особая. Она не от страха перед зверем или пропастью. Она от ощущения, что смотришь в лицо чему-то древнему, нечеловеческому, что было здесь задолго до тебя и будет после. И оно сейчас смотрит на тебя в ответ. Однажды в другой стороне от любимой землицы русской, столкнулся с какой-то потусторонней нечистью из срединных земель. А дело было так.

Дальний Восток. Зеленая вековая тайга без конца и края. Не тайга, а океан. Волны хвойных верхушек, застывшие в вечном порыве к небу. Под ними – царство полумрака, вечной сырости и тишины, которая не молчит, а гудит на низкой, не слышной уху частоте. В этом дремучем, местами непроходимом царстве затерялась деревушка, небольшая, дворов пятнадцать. Дома крепкие, добротные, хотя и старые, почерневшие от времени. Они не стояли на земле, а врастали в неё, как громадные чёрные грибы-трутовики, вобравшие в себя дым очагов и память поколений. Раньше здесь никогда не был, никого не знаю. А набиваюсь в гости запросто. За несколько дней до этого знакомый дедок за дружеской беседой предложил: съезди-ка к моему давнему другу деду Николаю, привет от меня передашь, в тайгу сходишь, поохотишься.

Заманчиво. Принял предложение. Не стал надолго откладывать незапланированное путешествие, решил на три денька съездить. Быстро собрался да отправился в путь-дорогу. Сначала поездом ехал, вышел на нужной станции под утро по темну. Потом добирался на попутках, затем несколько километров топал по старой лесовозной дороге. За плечами тяжелый рюкзак с гостинцами. Наконец-то дотопал до бога забытой деревушки.

По описанию нашел нужный дом. Его темно-коричневый сруб, сложенный из соснового кругляка большого размера, выглядел очень старым, но при этом сохранившим свою прочность. Глубокие трещины в бревнах, словно нити, оплетали весь дом, создавая на его фасаде иллюзию причудливой паутины. Казалось, не дом поседел от времени, а время истекло из этих трещин, как смола. Четырехскатная крыша из жести надежно защищала сруб, словно шляпа огромного гриба, покрывая его с большим избытком. Просторное помещение избы было хорошо освещено пятью окнами, в центре находилась большая русская печь, рядом с которой находились закопчённые чугунки. Возле центрального окна располагался массивный деревянный стол с двумя широкими лавками по бокам. Воздух внутри был густой, тяжёлый, пропитанный ароматами сушёных трав, вяленой рыбы, древесной смолы и чего-то ещё – тёплого, звериного, чуждого городскому носу.

Меня встретил хозяин Николай, дедок маленького роста, сухонький, жилистый, лицо обветренное, сморщенное, как сухофрукт. Но глаза… Годы могли сморщить кожу, но глаза у него были как у молодого, зоркого филина – круглые, карие, видящие не только тебя, но и что-то позади тебя. Одет непривычно, даже странно, весь в шкуре. Ну и вонючий, дымом прёт от него, ажно глаза щиплет. Позже узнал, что это не просто запах дыма. Это тление особой смеси трав – оберег, который выгоняет из шкур духов убитого зверя и не пускает чужих духов к человеку. По-русски разговаривает сносно.

Ну, привет я передал, внучатам сладости преподнес, хозяйке платок, продукты, а хозяину банку пороха вручил. Дед принял подарок молча, как должное, лишь одобрительно кивнул, хмыкнув. С дороги пригласил покушать. Сидим втроем. Еда из печи, простая, сытная: густой мясной бульон, в нём зелень, морковь, вермишель, крупные куски мяса. Тут же на столе ароматный домашний хлеб, какая-то соленая зелень, свежие овощи с огорода. В деревянной тарелке лежат куски отваренной кабаньей головы. Бутылка вина стоит не раскупоренная. Всё очень вкусно, я только успеваю пальцы облизывать, даже не отказался от добавки мясного бульона. А дед тем временем меня в курс вводит: ты сюда ходи, туда не ходи. Никогда! Он не предупреждал. Он констатировал. Как констатируют закон всемирного тяготения. Нарушишь – будет плохо. Не потому что он накажет, а потому что так устроен мир в этих местах.

И тут ясно слышу: с улицы доносится глухой, ритмичный гул. Он был низким, вибрирующим, будто сама земля под деревней тихо стонала. Стал прислушиваться, а дед, заприметив мой интерес, пояснил, мол, это местный шаман бабку одну лечит. Я про себя усмехнулся и спрашиваю: «А чего это у вас церкви-то нет?» А дед продвинутый, поясняет, мол, приезжал к нам однажды из района поп, да ему объяснили, что не нужна здесь вера импортная – своя имеется. Сказал это без вызова, с простотой человека, который знает, где растёт картошка, а где – смерть. Их боги были не на небесах. Они были здесь, в шелесте кедрачей, в следах зверя, в шуме реки. Они были конкретны и требовательны.

Дал мне старое ружьё-вертикалку, сверху гладкоствол 32 калибра, внизу мелкашка. Отправился в тайгу я после полудня, ноги размять. Вышел за деревянную ограду и всё, голимый хвойный лес тёмной стеной стоит. Время приблизительно час дня, а впечатление – как будто вечерние сумерки настали, толстые длинные ветки высоченных елей чуть ли не от самых корней растут, а земля укрыта толстым слоем опавшей хвои – больше здесь ничего не растёт. Угрюмый, сумеречный лес, сквозь ветки которого с трудом пробиваются редкие тоненькие лучики солнца.

Нежданно-негаданно после прорыва через густой лес, поросший седым мхом, вышел к подножью невысокой сопки, и дальше больше на карачках лез вверх под небольшим углом. Кое-как выбрался на вершину, а там почти ровное место, светло и сплошная поросль молодого маньчжурского ореха, а по его верхушкам вьются заросли дикого винограда спелого. Контраст был ошеломляющим. Будто прокопался из подземелья в райский сад. Солнце, сочные краски. Лес внизу казался теперь лишь чёрной рамкой для этой картины.

Покормился кишмишом, красной смородиной. Чуток повыше поднялся, а здесь можно спелый лимонник покушать (хотя покушать – громко сказано, сильно кислый). Костяники много. Видел недалеко от себя изюбря. Красавец.

Полюбовался с вершины на открывшиеся виды, да спустился в распадок, по дну которого журчала речка с прозрачной водой. Вскоре на костре запекал хариуса.

До этого, спускаясь по склону, наткнулся на еще какой-то орешник (фундук, что ли, шкура колючая), обжигал его плоды на костре и ел. Понравилось. Рядом две белки отчаянно дрались, не обращая на меня внимания. Обидно, хоть бы испугались для приличия. Сидел на каменистом берегу своенравной реки, вокруг величественная тайга, над головой синее бездонное небо, воздух густой, вкусный. Благодать. Уходить не хотелось. В такие моменты чувствуешь себя не гостем, а частью пейзажа. Опасность забывается. Кажется, что нашёл общий язык с этим миром.

Под вечер уставший, но довольный подошел к большому дереву, прислонился немного отдохнуть, вдруг вижу метрах в шести самка изюбря лежит, на меня пялится. Она смотрела не со страхом, а с … досадой. Как на назойливого муравья, вползшего в её покои. С недовольным видом поднялась и неспешно пошла прочь. И я тоже удивлен, впервые в такой неожиданной ситуации оказался.

Домой принес двух рябчиков. На следующий день поутру вновь отправился в дремучую тайгу, выследил козла, кое-как добычу дотащил до деревушки. Дед Николай похвалил, тушу быстро, сноровисто разделал, мясом поделился с соседями. В общем зверя непуганого там много. Кабаны есть, да только времени у меня в обрез. Глянулись мне эти потаенные места, решил, будет время, обязательно приеду еще.

Вернулся спустя несколько лет, поздней осенью, когда белка мигрировала через деревню тысячами, даже в летней кухне хвостатые проныры умудрились погрызть многолетние запасы кедрового ореха. Это было событие, знак. Когда белка идёт тысячами – жди больших перемен. Так говорили старики.

Встретил дед Николай меня гостеприимно, радушно. Старый таёжник совсем не изменился, по-прежнему был подвижным, и от его звериной одежды всё также неминуемо тянуло едким дымом.

В этот раз я основательно подготовился, напросился в гости ажно на десять дней. Следующим днем спозаранку отправился в тайгу сразу на несколько суток. Погода солнечная, тепло, под ногами неглубокий покров снега – сантиметров десять, ходить одно удовольствие. Снег лежал не сплошным ковром, а островами, обнажая чёрную, мокрую землю. Получался пёстрый, неестественный узор, словно тайга была покрыта проказой. Ближе к вечеру, когда солнце склонилось к зелёному горизонту и в лесу стало сумрачно, услышал впереди тонкий звук металлического бряканья. Смотрю, навстречу что-то темное двигается. Я ружьё на изготовку и стою, выжидаю. Наконец из-за кустарника показалась собака, овчарка. Тощая и с капканом на лапе. Не просто худющая – истощённая до последней степени. Ребра выпирали, будто вот-вот порвут кожу. Но глаза… В них горел нестерпимый, умоляющий огонь жизни. И дикая, недоверчивая боль. Постояли, посмотрели друг на друга. Понял: передо мной пёс. Думаю, надобно капкан с несчастного снять, но опасаюсь, а вдруг цапнет. Я скомандовал: «Сидеть». Измученный пёс присел, я от него на всякий случай чуток ружьём прикрылся. Думаю, не помешает, кто его знает, что там у животины на уме.

Однако снять нулевку сразу не смог, замерзшая грязь и мусор не дали разжать капкан. Пришлось двумя руками, да еще с ножом, отложив ружьё в сторону. Боковым зрением вижу, как пёс морду свою тянет к моей голове. Я невольно съежился. А он просто лизнул меня. Этот жест, это тёплое прикосновение языка к щеке, было больше, чем благодарность. Это был акт доверия. Существо, замученное людьми и железом, доверилось человеку. Капкан снял. У меня на поясе висела добытая белка, мой ужин, я снял её и отдал изголодавшему псу. Давай ешь. Ну, и удачи тебе!

А сам пошёл дальше своей дорогой. Через какое-то время стал на ночевку устраиваться, рядом услышал возню, смотрю – горемыка пёс приковылял. Тем временем в котелке мелко порубленный рябчик с пшеном сварились. Поделился с собакой. Но дружбу не завожу. На следующий день снова рябчика добыл, отдал нежданному попутчику и стал его звать «Эй». «Эй, пошли». Через три дня пёс начал приветливо вилять хвостом. Мы с ним заключили молчаливый договор: я – его шанс на жизнь, он – лишняя пара глаз и ушей в тайге. Самый честный договор в моей жизни.

И вот как-то встали мы для ночлега на полянке возле ручья, и место показалось такое, как будто здесь давно люди жили. Поляна была как лысина на мохнатой голове тайги. Я, когда доводится ночевать одному в тайге, стараюсь не спать в палатке, поскольку чувствую в ней себя уязвимым. Всегда разведу костерок, сооружу навес от дождя из полиэтилена, под ним постелю свежесрубленного лапника. Костерок дает ощущение защищенности, высвечивает небольшой круг вокруг себя, а дальше темная стена мрака поджимается. Ночью проснусь, подброшу в угольки свежих дровишек, огонь вспыхнет, затрещит, свет от пламени отодвинет подкравшуюся темноту, и я снова засыпаю.

Ранее скитался по разным лесам, проводя там и дни, и ночи. Бывали всякие чудеса, но при этом всегда на грани изумления, непонимания происходящего, но до этой ночи такого жуткого страха и даже можно сказать – ужаса никогда не испытывал. Да, прежде было несколько раз какое-то неуютное беспокойство на душе. Но я просто собирался и уходил, лес большой, уютное место всегда найдется. Те, кто постоянно спят в тайге, хорошо знают, что лес всегда наполнен разными звуками, может шуметь и трещать от ветра, но при этом бывалый человек будет спать себе спокойно. Однако только стоит появиться подозрительному постороннему шуму, как таёжник мгновенно просыпается, словно до этого совершенно и не спал. Потому что знает, есть лесные звуки, а есть – не лесные. Первые вписываются в картину мира, вторые – рвут её, как грязной рукой рвут чистый холст.

Так и в этот раз по отработанному методу обустроился для ночёвки. Всё начиналось как обычно, но закончилось не, как всегда. За полночь проснулся, потому что на душе стало тревожно из-за осознания чужого присутствия. Это не было предчувствием. Это было знание, вбитое в темя, как гвоздь. Кто-то вошёл в наш круг. Не приближался – именно вошёл, пересёк незримую черту. Сон как рукой сняло. Слышу, возня какая-то возле нас происходит, что-то потрескивает, похрустывает, по воде шлёпает, по кустам шуршит. Но костёр, обычно отгоняющий всё живое, горит ровно.

Потом, впереди меня внезапно послышался тихий плач младенца. Это был не просто плач. Это был звук, от которого сердце обрывается. Жалобный, беспомощный, леденящий душу. Да откуда мог взяться маленький ребенок посреди ночи в тайге, где до ближайшего населенного пункта несколько десятков километров!?

Сначала подумал, что показалось. Но прошла минута, и снова послышался тихий плач, но теперь уже у меня за спиной. Он переместился. Бесшумно, мгновенно. Мимо меня, но я ничего не услышал. А затем раздался такой жуткий смех, от которого по телу пробежали холодные мурашки! Смех был полным чистейшего, нечеловеческого злорадства. Он висел в воздухе, не имея источника, будто смеялась сама поляна, сама тьма вокруг.

Пёс ворчит, ко мне от страха жмётся, шерсть на загривке вздыбилась. «Эй», видевший капкан и голод, дрожал мелкой дрожью, прижимаясь ко мне всем телом. Это было окончательным доказательством: я не сплю. Это не галлюцинация. Собака слышит то же самое. У меня тревожные мысли начали кружить, а потом резко накатил настоящий животный ужас, от которого никуда не деться и не спрятаться. Это было ощущением первобытного существа, загнанного в угол чем-то, что не имеет ни формы, ни запаха, ни логики. Ужас перед самой бессмысленностью происходящего.

Я схватил ружье, в костёр дров побольше, и до четырёх не спали, нам обоим жутко было. А зловещий смех до самого рассвета кружил вокруг нашей стоянки. Он то удалялся, то приближался, дразня, играя с нами. Утром как просветлело, смотрю, поблизости на снегу как будто детские следы нечёткие отпечатались. Похоже, босой ребёнок оставил. Думаю, нет, не зря ночью детский голос и смех слышался. С ружьем на изготовку сделал круг вокруг нашего лагеря, а следы ниоткуда и никуда. Но это же невозможно!

Пока шли назад, всё время чувствовал на себе чей-то цепкий взгляд, ощущал незримое присутствие кого-то невидимого. Не просто наблюдение. Это было впитывание. Будто что-то изучало меня, пробуя на вкус мой страх, запоминая мой запах. «Эй» тоже не переставал нервничать.

По возвращению в деревню первым делом поинтересовался у местных, чья собака? Лишь плечами в ответ пожали. А уже зайдя в избу рассказал деду про тревожную ночь на поляне. Он испугался. Испуг на его лице был подлинным. Это был не страх за себя, а ужас человека, который знает, с чем столкнулся его гость, и знает, что это пришло слишком близко. Дед стал что-то шептать на своём, отправил меня в летнюю кухню, запретил её покидать. А сам начал бубен мастерить. Сутки убил на это дело. Как оказалось, старый шаман два года как ушел дорогой духов в страну мёртвых. Теперь деду Николаю настало время исцелять да оберегать жителей деревни.

Когда бубен был готов, новый шаман собрал стариков, меня завел в круг в середине которого пылал костер, начал прыгать, стучать в бубен, кричать что-то гортанно на своём. Это не было представлением. Это была работа. Тяжёлая, изнурительная. Пот лился с него градом. Бубен издавал не ритмичные удары, а какие-то рвущиеся, хриплые звуки, будто из него выбивали что-то нежеланное. Огонь костра вел себя странно – то проваливался в угли, то взвивался высоко вверх, коптя небо, хотя ветра не было. В тот момент я понял: это многовековая практика. Та же, что у меня – наточить нож, почистить ружьё. Только шаманские инструменты были направлены против иных угроз. Я не стал препятствовать, ибо с детства знаю, что коренные сибирские народы глубоко суеверны и усердно стараются соблюдать старинные обряды. При этом их приметы, суеверия не на пустом месте возникли, у них давняя история, наглядно продолжающаяся и в наши дни.

Мне сказали, что поляна возле ручья – «плохое» место, местные знают его и туда никогда не ходят. Много лет назад там семья с детьми загадочно сгинула. Пропала бесследно. А потом там стало происходить страшное, но что именно, не стали объяснять, потому что знали: некоторые знания, как некоторые места, лучше обходить стороной. Слова могут стать мостом, по которому «оно» придёт за тобой. Теперь ходить туда – табу. Меня всего хорошенько обдымили какими-то травами, чтобы злые духи не пришли со мной в деревню. Дым горький, удушливый. Он выедал из ноздрей, из пор тот самый запах страха, который, как они считали, мог привлечь внимание «хозяев» того места.

Дед Николай и его сородичи не объясняли природу явления на «плохом» месте. Они просто знали последствия и выработали правила безопасности. Не ходи туда. Не бери ничего оттуда. Если столкнулся – очисться. Их обряд был не только магией, а гигиеной души, попыткой стереть с себя чужеродную, опасную информацию.

А пес «Эй» никого к себе не подпускал и еду из чужих рук не брал. Пришлось забрать с собой. Люди сказали, какая-то восточно-европейская. Прожил со мной пять лет, геройски погиб, но это уже другая история…

А я уехал оттуда другим. Моя уверенность, что тайга – это просто скопление деревьев и зверей, дала трещину. Я понял, что есть места, где время течёт иначе. Где то, что должно быть мёртвым и забытым, продолжает тихо сходить с ума.

А пес «Эй» стал для меня живым напоминанием: граница между нашим миром и иным – тонка. Иногда её пересекают неведомые сущности. И самое мудрое, что может сделать человек, – это не совать любопытный нос, куда не следует, а иногда – просто принять правила игры, написанные не нами, и вовремя бросить в костёр горсть горьких трав, чтобы отогнать тьму, которая пахнет детским плачем и жутким смехом.