Читать книгу Мертвые души 2. В поисках утраченного - Евгений Платонов - Страница 5
ЧАСТЬ II. РЕКОНСТРУКЦИЯ ВТОРОГО ТОМА
КНИГА ПЕРВАЯ. ТЕНТЕТНИКОВ
ОглавлениеГлава 1. Имение как портрет
Осень. 1847 год. Где-то в провинции, в томящемся безмолвии русских дорог, возвышается имение, которое, казалось бы, должно быть живым, но кажется ожидающим чего-то, что никогда не придёт.
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдалённых закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдалённых закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
Имение Тентетникова расположено в таком месте, где берег поднимается весьма круто, возвышаясь высотою в двадцать сажень. Дубовый, ельный и грушевый лес, благодаря неровности горного оврага, который разделял север и юг растительного царства, собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная груша, клён, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то помогая друг другу в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей горе от низу до верху, образуя одну из тех величественных крепостей растительности, которые нравятся художнику, но вряд ли понравятся хозяину, смотрящему на лес не иначе, как на источник прибыли.
Но вот что странно в этом имении: оно было богато, невероятно богато – леса, пруды, плодородные нивы, крепкие избы крестьян, хорошие конюшни и амбары. Всё это говорило о том, что здесь когда-то хозяйствовал человек с волей, с энергией. Отец Тентетникова, боевой офицер времён Наполеона, оставил после себя имение в идеальном порядке.
Но теперь этот порядок медленно разлагался. Не потому, что хозяин был ленив – нет, Андрей Иванович вставал часов в одиннадцать и работал до вечера. Но эта работа была странной. Он работал над тем, что никогда не будет закончено. Он работал над мыслями, а не над полями.
В центре имения стоял барский дом, построенный в стиле екатерининского классицизма. Он был пропорционален, красив, но в нём чувствовалось что-то мёртвое – как если б жил в нём не человек, а его тень. Окна дома смотрели на пруд, где плавали утки, которых никто не кормил, и потому они выглядели голодными и озлобленными.
Парк вокруг дома был запущен. Когда-то здесь, вероятно, была геометрическая красота – ровные аллеи, подстриженные кусты. Теперь всё это одичало, стало дико и грустно. Чахлые цветы пытались расти в зарослях сорняков. Беседка, где, видимо, когда-то пили чай с музыкой, теперь стояла пустая, с развалившейся крышей.
Это была картина не запущенности, а паралича. Паралича живого организма, который знает, что ему нужно двигаться, но не может найти в себе сил.
Глава 2. Андрей Иванович Тентетников
Тентетников встал в одиннадцать часов утра. Это было его обычное время пробуждения, хотя окно уже давно было залито солнцем, и его слуга, верный Петрушка, трижды стучал в дверь, напоминая, что прошла уже половина дня.
Встал он медленно, как человек, который заранее знает, что день будет долгим и бесцельным.
Петрушка – слуга лет пятидесяти – ждал его с пакетом с письмами. Писем было много. Со всех концов Европы друзья писали Тентетникову, умоляя его напечатать свои работы. Издатели предлагали авансы. Журналисты просили статьи.
Но Тентетников не отвечал никому. Письма накапливались. Со временем они утратили актуальность и стали просто бумагой.
Он встал в халате, который не менялся уже два года. Халат этот был куплен в Москве, в каком-то дешёвом магазинчике. Когда-то синий, теперь он стал серо-буланым, с множеством пятен от чая, табака и других неизвестных источников.
Первым его делом было чаепитие. Петрушка приносил самовар, и Тентетников пил чай медленно, смотря в окно на пруд, на лес, на всё то, что было его, но не принадлежало ему по-настоящему. Потому что собственностью может быть только то, что связано с душой. А с этой землёй его душа была связана только болью.
Потом он шёл в кабинет. Кабинет был его храмом, его исповедальней, его камерой пыток.
На письменном столе лежали листки, покрытые исписанными с трёх сторон строками, с пометами на полях и помарками в строках. На первом листке было написано крупно: «О России». На втором – «Трактат о законодательстве». На третьем – «Размышления о судьбе славянских народов».
Но все три тома были лишь черновиками, первыми набросками. Ни один из них не был кончен. И даже началась только первая часть первого.
Вот что писал он в попытке начать:
«О России, о судьбе славянских племён! О великая империя, раскинувшаяся от морей до морей! О Россия, не дай Бог когда-нибудь узнать тебе иностранное владычество! О, пусть никогда не затмится твой светлый путь! О…»
Вот и всё. После этого вдохновенного начала чернила засохли, и рука покоилась. Никогда Тентетников не мог перейти дальше этих слов. Может быть, потому что чувствовал: всё остальное будет ложью.
Потому что он знал правду о России. Знал её не из книг, а из жизни. Он видел, как работает администрация в его уезде. Видел коррупцию, воровство, подлость. Видел, как закон служит только богатому и сильному. Видел крестьян, которые полумертвы от работы и голода.
Как писать оду величию России, когда кругом – только мелкость? Как писать про справедливость закона, когда закон – это инструмент несправедливости? Как писать про светлое будущее, когда видишь, что страна медленно, но верно, барахтается в грязи и довольна этим?
Вот в чём была его беда. Тентетников видел слишком хорошо. Он видел не только поверхность, но и суть. И суть была отвратительна.
Поэтому он и писал одно начало. Одно вдохновенное начало, которое никогда не становилось текстом. Потому что текст требовал либо лжи, либо такой правды, которая была неносима.
Тентетников откинулся на спинку кресла, подперев голову рукой. Он смотрел на листки, как смотрят на труп. Без надежды, без интереса, без признания того, что это когда-то было живым.
За окном – вся красота его имения. Поля, луга, три версты лесом до опушки. Богатство, раскинувшееся перед ним, как прекрасная женщина, которую он должен был полюбить. Но он не мог её полюбить. Потому что любовь требует веры. А в веры у него не было никакой.
Глава 3. История одного паралича
Тентетников не всегда был таким. Пять лет назад он был другим человеком.
Тогда он приехал из Петербурга полный идей. Он служил в гражданском ведомстве, написал несколько статей, которые получили признание. Казалось, перед ним открыта блестящая карьера. Казалось, он сможет изменить Россию изнутри – через работу в аппарате, через влияние на чиновников, через постепенное введение здравого смысла в машину государственного управления.
Но потом он встретил Улиньку.
Улинька была дочь генерала Бетрищева. Генерал был человеком старой закалки – военный, консервативный, верящий в порядок, в власть, в традицию. Он не допускал и мысли о том, чтобы его дочь вышла замуж за гражданского чиновника, пусть даже способного и образованного.
Генерал хотел видеть зятя в военной форме, с боевыми орденами, с перспективами стать генерал-губернатором. А не этого размазню в статском сюртуке, который мечтает переделать Россию идеями.
Тентетников попробовал перейти на военную службу. Но там его ждало разочарование ещё большее. Потому что на военной службе нужно не думать, а повиноваться. Нужно не критиковать систему, а служить ей.
Через год Тентетников уволился. Вернулся в своё имение. И с тех пор писал свой трактат. Писал его как молитву. Как молитву о том, чтобы Россия когда-нибудь услышала его голос, услышала правду, услышала то, что он хотел ей сказать.
Но Россия не слышала. Россия продолжала жить по своим законам, которые не имели ничего общего с разумом или справедливостью.
И Тентетников писал. Писал один и тот же листок пятьдесят раз. Переделывал одну и ту же фразу. Стирал целые страницы.
Потому что он понимал: если он напишет правду – его осудят как революционера. Если он напишет красивую ложь – он предаст саму идею литературы, которая должна быть зеркалом жизни, а не развлечением для праздных людей.
Вот в этом параличе, в этом умирании жизни заживо, и заключалась суть Тентетникова. Он был живой труп. Живой философ в мёртвом теле. Живая совесть в мёртвом имении.
Глава 4. Явление Чичикова
В этот самый момент прозвучал звонок экипажа. Тентетников вздрогнул, как от укуса.
Петрушка доложил: «Господин приехал. Павел Иванович Чичиков. Приносит письмо с рекомендацией от Бетрищева.»
Тентетников нахмурился. Бетрищев – это генерал, отец Улиньки. Значит, это подвох? Значит, генерал послал какого-то соглядатая? Или это попытка ещё раз унизить его, отправив к нему какого-то проходимца?
Но вежливость заставила его встать и пойти встречать гостя.
Чичиков вошёл с поклоном, как человек, который много раз входил в чужие дома и знает, как нужно себя вести. На нём был серый фрак, накрахмаленный галстук, добродушное выражение лица. Он выглядел как служащий, который только что получил повышение и очень этим доволен.
– Позволю ли я себе, – сказал Чичиков, осматривая комнату с интересом потребителя, – познакомиться с достоточным и образованным человеком? Мне много говорили о ваших достоинствах. Генерал Бетрищев высоко вас ценит.
Это была ложь. Генерал Бетрищев презирал Тентетникова как конкурента за руку своей дочери. Но Чичиков говорил это с такой улыбкой, что было ясно: он знает, что это ложь, и наслаждается этой ложью.
– Благодарю вас, – холодно ответил Тентетников. – Но я не уверен, что мои достоинства стоят того, чтобы их обсуждать. Петрушка! Чаю гостю!
Чичиков сел в кресло как человек, который уже давно решил, что это кресло – его. Его глаз тут же заметил листки на столе.
– Я вижу, что вы занимаетесь литературой? – спросил он.
– Говорят, занимаюсь. А на деле – только мечтаю, – ответил Тентетников.
– Какой благородный замысел! – воскликнул Чичиков. – Я знаю много образованных людей, но мало кто из них способен предпринять такой труд. Позвольте мне быть откровенным: я знаю людей, которые готовы помочь способному человеку. У меня есть знакомства в издательском мире. У меня есть связи с влиятельными журналистами. Я мог бы помочь вам опубликовать вашу работу.
Тентетников посмотрел на гостя с подозрением. Так не говорят люди без целей. Так говорят люди, которые что-то ищут.
– А какой в этом вам интерес? – спросил он.
Чичиков улыбнулся. Улыбка была такая, которая говорит: «Я вижу, что вы умный человек, и поэтому буду с вами честен. Но честь эта – лишь маска.»
– Интерес? Интерес в том, что я люблю помогать таланту. Я люблю видеть, как способный человек добивается успеха. Это даёт мне удовольствие, которое деньги не могут купить.
Вторая ложь. Чичиков вообще не люб ит помогать. Чичиков любит только одно – себя. И свою шкатулку.
Но Тентетников был слишком вежлив, чтобы обвинить гостя во лжи прямо. Он только предложил чаю и предоставил Чичикову возможность говорить дальше.
КНИГА ВТОРАЯ. КОСТАНЖОГЛО
Глава 1. В пути к имению образцового хозяйства
Чичиков уезжает от Тентетникова, и его везёт дорога. Русская дорога, которая так хороша для Гоголя – прямая, убитая колёсами, ведущая в неизвестность.
По пути он думает. Тентетников был интересен, но непрактичен. Человек, который никогда не добьётся ничего, потому что слишком много думает и слишком мало делает.
Но вот – разговор с почтальоном. Почтальон говорит, что неподалёку живёт помещик Костанжогло. Очень богатый. Очень успешный. Сам всё делает. Без помощи никого. И из ничего создал состояние.
«Вот это – человек!», – думает Чичиков.
КНИГА ВТОРАЯ. КОСТАНЖОГЛО
ГЛАВА 1. ДОРОГА К ОБРАЗЦОВОМУ ИМЕНИЮ
Чичиков уезжает от Тентетникова. Дорога ведёт его в совсем другой мир.
Если у Тентетникова было всё – имение, деньги, образование – но этого было недостаточно, потому что не было действия, то у Костанжогло начинается с действия. С воли. С того, что превращает человека из философа в практика.
Дорога к имению Костанжогло геометрична. Вот что странно сразу видно – на первый взгляд даже через версту ощущается, что здесь человек хозяйничает не для красоты, а для прибыли. Каждое дерево вдоль дороги имеет практический смысл. Дуб – для дубила. Осина – для коры. Ивы у пруда – для лозы.
Крестьян, которых встречает Чичиков по дороге, видно, что они живут не в лени и не в забытьи. Они работают с какой-то механической аккуратностью – как солдаты, которые выполняют приказ. На их лицах нет радости, но и нет отчаяния. Есть только покорность и усталость.
Пруд, который встречает Чичикова перед домом, не просто красив – он функционален. Вода в нём чистая, потому что её чистят. Рыба в нём есть, потому что её разводят. Даже птицы на пруду выглядят так, как будто они здесь разводятся по плану.
