Читать книгу Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Шинаков - Страница 6

А) Общая классификация механизмов

Город-государство – особая форма государственности, характерная практически для всех типов социально-экономического развития и этапов государствогенеза, от «вождеств» до зрелых государств капиталистического типа.

Независимо от этнической, культурно-религиозной, «формационной» (рабовладельческой, феодальной и т. д.) и «цивилизационной» основы, все города-государства обладают схожими, а иногда и идентичными чертами территориально-политического и общественного устройства, типом идеологии (точнее, несколькими устойчивыми его вариантами). С другой стороны, территориально-политическая форма городов-государств и их объединений предполагает – с учетом регионально-экономической специфики, правового и социального статуса граждан, особенностей и последовательности формирования города и государства – определенное внутреннее подразделение городов-государств. В качестве рабочей гипотезы можно предложить их земледельческую и торговую формы, а также город-государство как гражданскую общину – полис, коммуна. В реальности также существовали равноправные и иерархические союзы городов-государств, город-государство – столица территориального образования, город-государство – суборганизм другого, более крупного государства другой формы. Оба вида классификаций взаимосвязаны, хотя далеко не всегда на функциональном уровне.

В славянском мире выделяются три зоны городов-государств: Южная Прибалтика, Далмация и Северо-Запад Восточной Европы. Все они существовали в период раннего и развитого Средневековья, и лишь один Дубровник доживет до Нового времени. В территориально-цивилизационном плане они либо входят в Североевропейскую зону (так называемое «Балтийское культурно-экономическое сообщество», наследником которого отчасти стал Ганзейский союз), либо (как Далмация) находятся на стыке классически-феодальной и византийско-османской зон. В формально-типологическом плане первые относятся к торгово-земледельческому варианту, и лишь некоторые (Ральсвик на Руяне, Волин) к чистым «викам» скандинавского типа; вторые ближе к классическим средневековым «коммунам» итальянского образца. В территориально-административном плане часть из них входит в состав государств иной формы (балтийские города «Вендской» державы ободритов, Лютичской теократической конфедерации, княжества руян, позднее – Германии и Дании; Сплит, Трогир, Задар, Шибеник – в состав Венеции и Венгрии). Некоторое время независимым государством с подчиненным ему небольшим контадо (хорой) является Дубровник (Рагуза), вошедший затем на правах автономии в состав Оттоманской Порты. Равноправную федерацию, осложненную входящей в ее политическую структуру княжеской властью, образовали славяно-поморские города во главе с Волином, затем с Щецином.

Псков, Новгород (до него – Ладога) и Полоцк, пройдя через горнило древнерусской государственности, получили или полный суверенитет (формальную зависимость от Золотой Орды через посредство великих князей владимирских, реально – Москвы, вряд ли стоит принимать в расчет), или значительную автономию в рамках Великого княжества Литовского (Полоцк). В территориально-политическом плане Псков являлся городом-государством, столицей территориального образования, а Новгород как государство был еще более сложным образованием. В нем, кроме полноправного «города-государства» и его сельского «контадо» – пятин, были и «пригороды» – города юридически «второго плана», со своими органами управления и сельскими округами, а также и северные «колонии». Структурно-формализаторский подход к анализу «новгородского феномена», таким образом, отчасти помогает преодолеть тупик в его классификации, отнеся к «сложному», или «иерархическому», городу-государству.

Источники по времени возникновения, социально-политической структуре, направленности культурно-экономических и религиозно-политических связей городов-государств весьма неравноценны для разных регионов славянской средневековой ойкумены. Планировка, архитектура, топография окрестностей сохранились почти в первозданном виде для городов Далмации, особенно Дубровника. Для этого же региона многочисленны и разнообразны правовые, исторические и нарративные документы, имеются описания иностранных путешественников и историков, начиная с Константина Багрянородного, памятники эпиграфики. Южнобалтийский регион, в силу отсутствия у балто-полабских славян собственной письменной традиции, получил освещение разной степени информативности, достоверности, тенденциозности и общего характера в немецких, скандинавских и польских источниках. Данные археологии и топографии также ограничены в связи с многочисленными перестройками «живых» до сих пор, но уже германских, а не славянских городов. Третий регион – Северо-Запад Восточной Европы, или «Аустверг» («Восточный путь»), «Аустрленд» («Восточные земли»), «Аустррики» («Восточное государство») по скандинавской терминологии, освещен прежде всего сагами, русскими и иностранными летописями и хрониками, юридическими документами (от Правды Ярослава до Новгородской и Псковской Судных грамот), договорами городов-государств с князьями, иностранными правителями, городами и купеческими объединениями, донесениями иностранных представителей, памятниками архитектуры, археологии, эпиграфики, сфрагистики, топонимики, топографии и градостроительства.

Анализ источников позволяет сделать вывод, что города– (или хотя бы протогорода–) государства (в некоторых случаях, прото– или субгосударства) возникают лишь на этнических окраинах славянского мира. Их политические формы, внешний и внутренний правовой статус сильно различаются и зависят в первую очередь от внешнеполитической ситуации, конкретных обстоятельств (путей) возникновения и длительности внешних влияний. Однако главное условие их возникновения на еще «варварской» стадии (этапе «сложных вождеств») развития славянских обществ связано с «досрочной» концентрацией богатств, явившихся материальной базой их становления и развития. Эти «богатства» (избыточный продукт) не могли быть еще извлечены (как в «дружинных государствах» типа Чехии и Польши) из своего народа как по экономическим, так и по идеологическим причинам. В итоге они возникали или на границе разных культурно-исторических типов, например византийско-православного (позднее исламского) и феодально-католического; каролингско-континентального, центральноевропейско-дружинного и балтийско-скандинавского североевропейского; «балтийско»-скандинавского и славяно-финского. Второе условие – это расположение на трансъевропейских морских и речных путях или местах их выхода к границам крупных континентальных держав (империи Каролингов и ее «наследников», Византийской и Османской империй, Древнерусского государства).

Некоторые из протогородов-государств или городов-субгосударств превращаются в подлинные города-государства, подчиняют себе сельскохозяйственные промысловые территории и доживают до позднего Средневековья (Новгород, Псков) либо даже до Нового времени (Дубровник), другие же сходят с дистанции, меняя свой этнический и социальный облик, теряя суверенитет. Под эгидой Антанты и на короткое время возрождается «независимость» таких городов-государств, как славяно-немецкий Данциг (Гданьск) или славяно-итальянский Триест.

Внутри славянского мира присутствуют, хотя и не всегда в «чистом» виде, все четыре формы городов-государств: «земледельческий», торговый, полис-коммуна, «сложный» город-государство – глава иерархического союза городов или столица территориально-«колониального» образования. При этом первая и последняя формы характерны не только для Древнего мира и Средневековья (или «азиатского способа производства», античности и феодализма), но и предшествующей им эпохи «варварства» или «сложных вождеств» (Центральная и Южная Америка, Западная Африка, Шумер, Аравия). Относится это и к «викам» Балтийского региона, в том числе славянским.

В этой связи, а также благодаря отсутствию городов-государств в большинстве «ранних» славянских государств (Польше, Чехии, Великой Моравии, Болгарии, Сербии, большей части Хорватии и Древней Руси), вряд ли верным представляется универсализирующая посылка востоковеда Л.С. Васильева, объявившего урбанизацию непременным условием существования (sine qua non) всех ранних государств. С другой стороны, нельзя считать города-государства и отражением на социально-политических структурах природно-географической, этнорегиональной и религиозно-культурной специфики. Города-государства существовали во всех религиозных конфессиях, но не на всех ступенях развития, например, греческого этникоса, как и не во всех регионах средневековой Италии или Нидерландов, да и того же славянского мира. Северный же и южный ареалы славянских городов-государств имеют типологическое сходство не между собой, а с соседними неславянскими регионами – Швецией[30] и Италией, относясь в основном к смешанной торговоземледельческой форме на севере и к полифункциональным «коммунам» на юге славянской ойкумены. В то же время их сближает либо большая роль права, чем в подчинивших их или «покровительствовавших» им территориальных государствах, либо отличие этого права от законов этих государств. Существенны также большие, чем в этих зачастую с «деспотическим» правлением государствах, нормы эксплуатации зависимого от гражданской общины более «демократических» городов-государств сельского населения и «колоний» (Новгород, Псков, Дубровник), и наличие рабов даже в эпоху развитого Средневековья.

Неотъемлемой частью процессуально-этапного подхода является понятие (термины могут различаться) «механизмы государствогенеза» или, отражая наиболее существенные его аспекты, «институционализации и легитимизации власти». Следует отметить, что эти понятия связывают данный подход с «горизонтально»-типологическим, так как существует определенная контаминация между механизмами государствогенеза и теми формами государственности, к которым они приводили. Механизмы социо– и политогенеза различаются, хотя в реальности они часто переплетены.

Набор первых в последнее время хорошо разработан А.В. Коротаевым (формально – на примере Сабейского региона). Что касается вторых, то данные о них содержатся в работах, связанных с конкретными путями, территориями и этапам политогенеза. Автор в свое время попытался скомпилировать эти данные для трех этапов политогенеза: формирования вождеств; перехода от простых вождеств к сложным и развития последних; перехода от сложных вождеств к ранним государствам.

Дальнейший этап работы заключается в выявлении тех механизмов, которые были задействованы при переходе от одного этапа к другому, а также при становлении (институционализации) и легитимизации нового уровня или типа организации власти.

Для этого используется как комплексный и компаративный анализ конкретных групп источников по каждому факту или явлению в ходе древнерусского государствогенеза, так и попытка «примерить» те или иные выявленные путем синтеза механизмы к вырисованным по источникам древнерусским реалиям.

Б) Механизмы формирования «вождеств» (первоначальные)

Ранее автор предложил следующие типы механизмов институционализации власти, повлекшие создание его структур уровня «вождеств» разных типов, назвав их «первоначальными», или «традиционными»[31].

Механизм 1. Через личные качества, способности (путь к меритократии, военной демократии).

Механизм 2. Через родственные связи (путь к аристократии, «мегаобщинам» разных вариантов, кастовому государству, в итоге иногда – к чиновничье-бюрократическому государству).

Механизм 3. Через возрастные классы (путь к геронтократии; «military government», примитивному «феодализму»).

Механизм 4. Через сакрализацию свойств, действий, качеств (путь к теократии, некоторым земледельческим («восточным») протогородам-государствам, затем – чиновничье-бюрократическому государству типа восточной деспотии).

Механизм 5. Через неформальные корпоративные организации (путь к начальной иерархии, в том числе военной, корпоративно-эксплуататорским протогосударствам).

Механизм 6. Через накопление материальных ценностей, со статусом первоначально не связанное (путь к «плутократии-олигархии, торговым протогородам-государствам, особым («меланезийским») типам вождеств).

Механизм 7. Через брачно-семейные отношения (путь к «территориальным царствам», иерархически организованным союзам племен).

Позднее, при переходе от простых вождеств к сложным, добавляются и временно становятся преобладающими внешне-военные механизмы. Они дополняются в течение этого этапа, особенно ближе к его завершающей фазе, механизмами внутренних конфликтов, разрешаемых разными способами. Среди них наиболее перспективный – компромисс, когда путем реформ (что не исключало предварительного подавления проигравшей стороны) создавались властные структуры нового уровня, часто уже раннегосударственного. И наконец, на фазе становления ранних государств (при сохранении большей части традиционных механизмов) появляются регулятивно-правовые и идеологические механизмы. Элементы последних, безусловно, существуют и ранее в составе «сакральных» (через «неформальные организации») и иных механизмов, но как особая система постулируемых и вносимых «сверху» воззрений, направленных на легитимизацию власти, идеологические механизмы появляются лишь на этом этапе государствогенеза. Частями идеологии становятся религия, философия и искусство.

Но государственная идеология далеко не всегда полностью совпадает с религиозной по форме, содержанию, средствам и целям. Происходят и прямые конфликты их носителей. Появляется гражданская демагогия как вариант воздействия на «общество» со стороны властных структур или правящей иерархии.

Внешне-военные, преимущественно завоевательные механизмы, приводили к созданию корпоративно–(этнически) – эксплуататорских (в том числе кочевнических) и двухуровневых предгосударств (Первое Болгарское царство до реформ Крума, держава Олега и Игоря на Руси, Великое княжество Литовское языческих времен, Хазарский каганат), некоторых типов полисов, к расширению пределов власти торговых и «восточных» городов-государств, а также «восточных деспотий».

Военные механизмы почти исключительно контаминированы с кастовой и феодально-иерархической государственностью.

Внутриконфликтные, договорно-компромиссные, правовые, идеологические механизмы не увязаны жестко с той или иной формой государственности (хотя часто используются при создании и дальнейшем укреплении полисов и чиновничье-бюрократических государств).

Излишне говорить, что в исторической и этнологической конкретике, особенно с учетом специфики, степени информативности и тенденциозности Источниковой базы, различные типы механизмов переплетаются, дополняют друг друга или «борются» между собой, зачастую приводя не к тем результатам (формам вождеств, протогосударств и государств), которые указаны выше.

Казалось бы, давно забытые «традиционные» механизмы неожиданно всплывают на новом витке политогенеза, подтверждая тезис «все новое – хорошо забытое старое», а также что «ничто не ново под луной»…

Проблема сочетания множественности, единства и подобия в социо– и политогенезе в последнее время рассматривалась, в частности, и Х.Дж. Классеном. Разнообразные (но не бесконечные, а повторяемые) пути и линии начального политогенеза (в том числе в Европе XX в.), выражающиеся в разных формах догосударственных организмов (а значит, и в механизмах их становления), при определенных условиях приводят также к разнотипным, но обладающим важными общими чертами ранним государствам.

Набор механизмов институционализации и легитимизации власти во всех регионах, на всех путях и этапах государствогенеза достаточно стандартен, ибо зависит в основном от особенностей человеческой психики, этнического менталитета, культурных и религиозных традиций, уровня развития общества, статуса и целей стремящихся к власти. Это лишний раз подтверждает тезис о том, что «сходные политические структуры возникли в различном культурном окружении и независимо» (Классен, 2000. С. 18).

Механизмы институционализации и легитимизации власти (МИЛВ), или государствогенеза, в этой связи могли абсолютно не совпадать с так называемыми «факторами социальной эволюции», связанными с глубинными причинно-следственными явлениями в жизни общества, с теми объективными задачами, которые перед ним в целом стоят в данный момент. Недаром автор этого понятия А.В. Коротаев характеризует его также термином «источники социальной эволюции», насчитывая около десятка их типов. При количественном совпадении «механизмов» и «факторов» лишь один из них, а именно «конфликт интересов», приблизительно совпадает, да и то в сложных и сверхсложных социумах.

Это говорит об абсолютно разной мотивации развития общества (социума) в целом и отдельных личностей или их групп, «страт», стремящихся к власти над ним. Кроме того, «выбор» «механизма» определяется скорее не целью, а средствами, которые в конкретной ситуации являются (или представляются) наиболее доступными и эффективными.

Целью нашей работы не является выявление факторов, явившихся источником, первотолчком древнерусского государствогенеза и определивших социальную (в меньшей степени – политическую) специфику древнерусской государственности на разных этапах ее становления. Эти факторы не получили прямого освещения ни в одной категории источников, а попытки, тем более универсалистско-метафизического плана, выявить их исходя из базовой, вульгарно понимаемой марксистской доктрины лишь завели в тупик советскую историографию Киевской Руси.

Целью исследования является решение более частного вопроса: какие механизмы сознательно или имплицитно использовались иерархией и правящей элитой потестарно-политических образований Восточной Европы для прихода к власти, ее укрепления и расширения политических и территориальных рамок. Применение (впервые – системное) методов политической (социокультурной) антропологии к реалиям источников позволяет компенсировать объективные и субъективные недостатки последних, нарисовать более четкую, пусть и формализованную, но встроенную в мировую социополитическую динамику, картину древнерусского государствогенеза. С другой стороны, применение теории к конкретным материалам может лишний раз проверить степень ее достоверности, дополнить ее и уточнить.

Помимо этого, знание механизмов государствогенеза может «от обратного» помочь уточнить и структуру образовавшегося в результате их действия государства, особенно если она (как в нашем случае) нашла слабое отражение в источниках. Здесь мы целиком согласны с мнением Х.Дж. Классена, что «сходные проблемы, возникающие в разных частях земли, ведут к развитию схожих решений (процессов)» (Claes-sen, 2006. Р. 28). Это означает, что если в каком-то регионе изначальные проблемы, явления и порожденные ими процессы схожи, то схожими будут и их результаты. Зная последние для другой территории, мы можем с определенной долей вероятности перенести их на иную, где результат (в данном случае форма государственного устройства) источниками освещен плохо – но, конечно, при условии явной схожести исходного «толчка» и механизмов государствогенеза.

В) Этап «отдельных вождеств»

Само содержание этапа и типология вождеств в Восточной Европе подробно реконструированы автором ранее (Шинаков, 2000). Остановимся на механизмах. Два из них – «плутократического» и «родового» (генеалогического) типов – реконструируются для фазы расцвета вождеств. Источником средств для создания первых органов власти, судя по сочетанию данных письменных, археологических и нумизматических источников, было участие в международной торговле по «Восточному пути». Обоснование права на власть – первопоселенчество, древность рода, принадлежность к «земельной» аристократии («лучшим мужам»), то есть механизмы «родового» типа. Влияние внешних сил на процесс местного политогенеза не прослеживается, хотя летопись отмечает, что часть славянских и финно-угорских племен находилась в зависимости от варягов и хазар (Петр из Дуйсбурга, 1996), а некоторые историки предполагают и наличие протектората Великой Моравии (Новосельцев, 1991; Шинаков, 1993а. С. 8; 19936. С. 180). Отметим, что для южных регионов данных о наличии иерархии – родовой знати – в источниках нет. Скорее всего, и для Юго-Запада (белые хорваты), и Центра (поляне) есть сведения о раннем зарождении правящей – княжеско-дружинной – элиты. Это и сведения арабских авторов (Ибн Русте, ал-Масуди), и включенная в «Повесть временных лет» легенда о Полянской дани хазарам «мечами» (Петр из Дуйсбурга, 1996). Косвенно это свидетельствует о внешне-военных механизмах, напрямую в источниках не отраженных (о боях с хазарами, кроме косвенных – «дань мечами», и межплеменных столкновениях сведений нет: «жили в мире»). Судя по данным археологии, «военная демократия» и «иерархия» (а значит, и военные механизмы) могли присутствовать в государствогенезе племен Юго-Востока («Хазарской зоны»), в первую очередь – северян.

Завершающую фазу этапа отдельных вождеств и начало перехода к следующему этапу на Севере Руси маркирует ответно-военный механизм, связанный с перераспределением доходов от международной торговли, монополизированных к середине IX в. пришлыми «варягами» (по древнерусской летописной терминологии), или «русами» (по терминологии арабских источников). В ходе восстания против них, зафиксированного также скандинавскими сагами и данными археологии (Джаксон, 1994. С. 73; Кирпичников, 1979. С. 49), к власти приходит племенная аристократия (иерархия).

Далее, после конфликта между иерархией разных племенных объединений (чуди, мери, веси, кривичей, словен), вступает в действие договорно-компромиссный механизм. Он заключается в формировании верхнего уровня власти в создавшейся конфедерации методом приглашения из-за рубежа не особенно сильной, но уже обладающей опытом власти (и главное – аурой легитимности) правящей группы (князь Рюрик с братьями, «своим родом» и дружиной). Вопрос о достоверности самой личности Рюрика, тем более его братьев – Трувора и Синеуса, весьма дискуссионный в литературе, но в данном аспекте значения он не имеет. Действия правящих родов отдельных частей образовавшегося благодаря ответно-военным механизмам протогосударственного объединения даже по логике должны были быть такими, если сохранение этого объединения равноправных и равных по силе «вождеств» для них было важнее личных или групповых амбиций. Существует обоснованная точка зрения, что этот компромисс был закреплен письменным договором, фиксирующим права и обязанности сторон (Гринев, 1989. С. 38–42). Если это так, то налицо факт перерастания договорно-компромиссного механизма в правовой. В стадиальном аспекте он начинал действовать слишком рано, однако надо учитывать региональную специфику Северной Руси, входившей в состав «Балтийского культурно-экономического сообщества» (Кирпичников, 1979. С. 26; Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко, 1980), в котором правовое регулирование отношений возникает еще в эпоху «варварства», внутри отдельных вождеств.

В результате образовалась сложная система власти, в которой каждый ее элемент не обладал ею полностью.

Г) Этап «сложных вождеств»

При постепенном расширении «территории власти» путем присоединения все новых вождеств (княжеств, племен, протогородов-государств, военно-потестарных союзов) к уже сложившемуся вдоль международных торговых путей – сначала «Восточному», или Волжскому (Балтийско-Каспийскому), позднее «из варяг в греки», или Днепровскому, а также сухопутному Баваро-Хазарскому – «скелету» «варварской» государственности, и пользовался старый торгово-плутократический механизм и новый – военно-завоевательный. Старый действовал двояко. Во-первых, главным источником богатств новой правящей элиты (и отчасти старой иерархии) оставалась международная торговля. И варяго-русская элита, и племенная иерархия Севера стремились поставить под свой контроль всю протяженность торговых путей. Во-вторых, местная знать мирилась с потерей части власти и дани в пользу элиты верхнего уровня, имея свою долю в доходах с международной торговли и добычи (контрибуции) в случае внешних грабительских войн, которые самостоятельно она вести не могла. В группе «военных» появляется новый, интегративно-обогатительный по значению тип механизма – «грабительские войны».

Действие первого (плутократического) механизма породило варяжские экспедиции вниз по Днепру, поддержанные земельно-торговой иерархией «северной конфедерации», стремящейся выйти на рынки Византии. В итоге – захват Киева Аскольдом и Диром, а затем легендарным Вещим Олегом (882 г.) и их военно-торговая активность в византийском направлении.

Для дальнейшего расширения «сферы власти» русы применили военно-завоевательный механизм. Это расширение (объединение южных вождеств и княжеств вокруг «России» с центром в Киеве) было необходимо для увеличения экспортной базы русов при торговле и получения воинских контингентов в случае войны. Местные князья и иерархия «славиний» мирились с верховным владычеством русов до тех пор, пока последним сопутствовала удача. Военным путем можно было покорить разрозненных противников (тем более тех, кто уже привык платить дань хазарам или Великой Моравии), но удержать их только военно-принудительным методом немногочисленные русы не могли. Это показали события 941–944 гг., приведшие к гибели князя Игоря и отчасти – старой, уровня «сложных вождеств», потестарно-политической системы. Эта система распадается в результате внутреннего конфликта между разными уровнями власти – «русским» и «славянским», порожденного внешними военными неудачами.

Само восстание одной из «славиний» (древлян – «вервианов»), возглавленное местными князьями и аристократией (правящей элитой и иерархией), регентша Ольга подавила еще «варварскими» методами, применив военное подавление и военно-устрашающие механизмы, обретшие в летописи легендарную форму «ритуализированного конфликта». Ритуальный антураж этого конфликта некоторые историки считают главным, учитывая особенности языческого религиозно-мистического мировоззрения (Александров, 1995). Однако для позитивных действий, для реконструкции всей системы власти требовались новые механизмы. При пассивности верховной правительницы могли произойти или возврат государственности на уровень отдельных вождеств, или, что менее вероятно, смена правящего рода и элиты во главе сохранившегося, хотя и несколько трансформированного и урезанного (сократившегося по территории) «варварского» предгосударственного образования. В случае использования правильных механизмов, решительности и осторожности их применения возможно было не только преодоление кризиса, но со временем и переход на новую, более высокую ступень развития государственности.

Д) Этап раннего государства – фаза «перехода» и становления (на примере Руси)

При его создании осознанно (или под давлением событий) были задействованы многие механизмы как нового, так и традиционного типов.

Механизм сознательно проводимых системных реформ впервые в истории русского государствогенеза был применен в конце 40-х гг. X в. княгиней Ольгой. При их проведении учитывались региональные потестарно-политические традиции и их специфика, статус и способ присоединения тех или иных этнопотестарных организмов к Древнерусской державе. Это – «домен» Рюриковичей, Среднее Поднепровье; северные земли, имевшие с правящей династией давние договорные отношения; завоеванные после мятежа (и в силу этого бесправные) земли древлян.

Реформы проводились, судя по летописи, в три этапа. Первый, при Ольге, был концентрированным по времени (в течение нескольких лет) и ограниченным по сферам и территориям применения. Второй, при Владимире, был более растянут по времени (80–90-е гг. X в.), имел всеобъемлющий характер в территориальном аспекте и касался почти всех сторон жизни общества. Третий, при Ярославе и его сыновьях, был «разрывным» (дискретным) по времени, эпизодическим и касался лишь правовой сферы, системы престолонаследия и статуса князя.

При Ольге наиболее кардинальные изменения были проведены на вновь покоренных после восстания землях древлян. Все старые органы местной власти, от князя до градского самоуправления, ликвидировались. Вместо племенного княжества, то есть этнопотестарного организма, создавалась чисто территориальная единица – «земля» – под управлением князя из рода Рюриковичей, киевского наместника. Упразднялись местные мононормы, или обычное право[32], заменяясь великокняжескими «уставами» – указами по конкретным случаям, то есть единая, дававшая какие-то правовые гарантии населению, правовая система временно ликвидировалась. Неупорядоченная дань – контрибуция времен Игоря – заменялась постоянными нормированными «уроками», собиравшимися не во время отмененного «полюдья», а свозившимися в княжеские «станы» под охрану русских гарнизонов. В результате появились многие признаки государственности: замена племенного деления территориальным, первые шаги в становлении налоговой системы и аппарата принуждения. Отношения реципрокности, существовавшие в вождестве (княжестве древлян) между правящей элитой, иерархией и остальным обществом, фактически или ритуально-идеологически заменялись отношениями господства-подчинения.

Реформы на Севере носили более ограниченный и не государственный, а скорее частноправовой характер. Во-первых, Север был полностью лоялен Киеву и лично Ольге во время кризиса, и еще более упрочивать здесь позиции государственной власти не было необходимости. С другой стороны, не было и правовой, мирной возможности как-то изменить здесь положение в пользу княжеской власти, так как отношения между ней и местной иерархией носили традиционно-договорной характер. Как опорные пункты личной власти и богатств Рюриковичей, выделялись земли и населенные пункты с особым статусом – погосты, жители которых платили не дань – государственный налог, а оброк – ренту непосредственно в пользу личности или поста князя. Частные земельные владения и населенные пункты князей – села – создавались и в домене, в непосредственной близости от Киева.

Субъективно реформы Ольги были направлены на создание монополии верховной власти только для рода Рюриковичей, но объективно являлись первым шагом к созданию раннего государства на Руси.

Из многочисленных реформ и преобразований Владимира Святого лишь некоторые были прямо или косвенно затронуты летописцем: военная, политическая, весьма ограниченная правовая и лишь одна – религиозно-идеологическая – представлена в летописи весьма подробно. Это и не удивительно как в связи с агиографическим характером описания деятельности Владимира, так и с авторством русских летописей, создававшихся исключительно в церковной среде.

Военная реформа имела два этапа, что было связано с изменением задач, стоявших перед государством. Вначале это было завоевание (объединение) отпавших или ранее не подчиненных Киеву племен, княжеств и городов, позднее – оборона от массированного натиска кочевников-печенегов.

В первом случае была необходима сравнительно небольшая и сплоченная, корпоративная военная организация, способная справиться с племенными ополчениями и немногочисленными дружинами местных князей порознь, а затем составлять небольшие гарнизоны контрольных пунктов («градов») в племенных межграничьях. Грады эти обеспечивались (по более раннему примеру Великой Моравии и Чехии) за счет окружающего населения, что было выгодно с экономической точки зрения. Войско должно было состоять из профессионалов, не связанных корнями (происхождением) с местным населением. Идеально на эту роль подходили наемники-варяги и дружина – «русь», состоявшая из людей, потерявших традиционные (племенные) социальные и этнические связи.

Во втором случае требовалось создать большое, сражавшееся хотя бы отчасти из патриотических соображений войско, ибо оборонительные войны добычи не дают. Часть войска могли составлять и не очень хорошо обученные (но с профессионалами во главе) гарнизоны пограничных крепостей, часть – профессиональная, подвижная кавалерия, превосходящая по качеству печенежскую. И та и другая части изначально были гетерогенны в этническом и социальном планах, но в ходе совместной военной деятельности они интегрировались в монолитную, хотя и разделенную на ранги, организацию – так называемую большую государственную дружину, обладавшую корпоративным сознанием и чувством «элитарности», превосходства над остальным населением, а в дальнейшем – осуществлением своего монопольного права советовать князю и участвовать в управлении государством. Военные механизмы создали государственный аппарат разных уровней. В военном отношении «большая дружина» сменила племенные ополчения, небольшие племенные и личные дружины, а также «всех росов» – военно-властную элиту страны. Варяги-наемники продолжали использоваться, но только в случае крупных внутренних или внешних конфликтов.

Политическая реформа коснулась системы организации верховной власти и управления. Власть над всеми землями и ключевыми городами передавалась только сыновьям великого князя и всем членам рода Рюриковичей, и лишь при их нехватке – посадникам, то есть наместникам великого князя из состава «старшей дружины», этих «лучших мужей», позднее именовавшихся болгарским термином «боляре». Данная система организации высшей власти получила в литературе название «родовой суверенитет Рюриковичей над Русью». Ближайшие аналогии такой системы – Хазарский каганат, Польша, Скандинавия.

Всеобъемлющих правовых реформ Владимир не проводил, ограничившись сферой церковного права. Однако одна реформа – временное введение смертной казни – имела место. Интересна религиозно-идеологическая мотивация этого шага, как бы вручающая от имени Бога в руки правителя меч правосудия, дающая ему право над жизнями «злых» подданных в интересах «добрых». С точки зрения содействия процессу государствогенеза указанная реформа методом устрашения помогла быстро ликвидировать неизбежные побочные последствия, издержки ускоренно проведенной ломки «племенных» социальных и этнопотестарных отношений, породившей «много разбойников». При проведении данной реформы использовались результаты (в виде опоры на мнение православного клира) ранее проведенной религиозной. Поскольку именно о ней исписаны горы литературы, мы остановимся только на ее значении в контексте государствогенеза.

Во-первых, интегративное значение. Во-вторых, укрепление положения династии внутри страны. В-третьих, укрепление внешнеполитических позиций и престижа как новой державы в целом, так и правящего в ней рода в частности. Наиболее явно интегративная цель религиозной реформы просматривается при описании языческой ее части; так, языческие идолы разных племен были просто свезены в Киев, как бы взяты в заложники, и насильственно подчинены богу русов – Перуну. Христианизация решала вопрос еще кардинальнее – племенные боги просто уничтожались. С другой стороны, принятие равно чуждой всем племенам религии помогало избежать психологических трудностей – естественного нежелания подчиняться богу соседей, по рангу точно не выше «своего», да еще и традиционно враждебного. С точки зрения повышения престижа власти и страны была важна не религиозная идеология или даже обрядность, а сам процесс принятия христианства практически из рук главы мира – василевса ромеев, сопровождаемый установлением с его династией родственных связей (что для Владимира, возможно, было важнее самого акта крещения). Существенное значение имел и прагматизм Владимира – он знал, что для христианских держав никакие договоры с язычниками не считаются обязательными. Церковная организация могла использоваться как один из элементов государственного аппарата, а религия, религиозная литература и искусство становились частью идеологического механизма легитимизации власти.

Имплицитно, из контекста летописей, диахронного компаративного анализа ситуации до и после правления Владимира, по данным археологии, нумизматики, эмблематики, эпиграфики, с большой долей очевидности вытекает проведение при нем также территориально-административной, брачно-семейной и денежно-финансовой реформ.

Территориально-административная реформа. Если до Владимира сохранялись независимые и полузависимые этнопотестарные организмы разных типов и размеров, то в XI в. существует уже унифицированное деление Руси на земли, волости, погосты, миры. Во главе их стояли князья из дома Рюриковичей, их наместники – посадники, выборные «старцы градские» и старосты.

О брачно-семейной реформе свидетельствует то, что если в первой половине правления Владимира существовало еще многоженство (полигамия), то в конце – моногамия, по крайней мере, где это могли контролировать Церковь и княжеская администрация.

Денежно-финансовая реформа заключалась в окончательной отмене «полюдья», замене его поэтапным (погост – волость – земля – Киев) сбором дани специальными отрядами типа «налоговой полиции». Менялась и ориентация русской денежно-весовой системы с мусульманского Востока, где иссякли серебряные рудники, на Византию. По образцу и весу византийских милиарисиев чеканятся первые русские монеты с княжескими и христианскими символами, что также поднимало внешний престиж государства.

При Ярославе Мудром устанавливается наконец четкая система престолонаследия – «лествичная»: стол передается от брата к брату, затем очередь переходит к следующему поколению братьев и т. д.

Правовые реформы начались еще в ходе гражданских войн 1016–1019 гг. и продолжались с перерывами вплоть до распада Древнерусского государства в 30-х гг. XII в. В качестве механизма государствогенеза они служили средством консолидации раннего государства и поднятия авторитета власти, да и прямо охране экономических интересов как правящей элиты, так (хотя чуть позднее) и земельной иерархии.

Военные механизмы фазы становления ранней государственности делятся на военно-объединительные, военно-оборонительные, военно-завоевательные, а также конфликты демографической направленности, внутренние конфликты, военное вмешательство в дела соседних стран и конфликты иного типа.

Военно-объединительные охватывают короткий период (975–985 и 993 гг.) при Ярополке и начале правления Владимира Святого, имели целью расширение территориальной, демографической и финансово-экономической базы центральной власти и объективно носили интегративный характер.

Военно-оборонительные охватывают 90-е гг. X в. – середину правления Владимира Святого, а также 1018, 1036, 1060–1061, 1068 гг. Последние (кроме 1068 г.) мало повлияли на процесс государствогенеза, а вот оборона от печенегов стала в 90-х гг. X в. первым общегосударственным мероприятием, сыгравшим решающую роль в консолидации только что территориально объединенного раннего государства. Она послужила идеологическим оправданием многих «непопулярных» действий правящей элиты, помогла ее примирению с лишившейся власти местной военной иерархией посредством включения последней в состав «большой государственной дружины». Подробнее состав такой дружины, в которую был включен полк из «князей» (вероятно, бывших племенных), описан для соседней Польши (Галл Аноним, 1996. С. 335).