Читать книгу Высота - Евгений Воробьев - Страница 5

Токмаков несколько раз оглянулся в ту сторону, куда ушла Маша, и все прислушивался, словно еще не замолкли ее шаги.

Неужели только сегодня утром он впервые ее увидел? Она же и раньше, наверно, приходила к Борису?..

Он ничего не имел бы против, чтобы кончился этот затянувшийся обеденный перерыв и можно было приступить к работе. Праздная прогулка по площадке была ему сейчас в тягость.

Всюду, где только темнела тень, отдыхали строители. Многие спали.

Токмаков издали увидел группу своих монтажников; они сидели в тени высокого забора.

Мимо проехала телега, груженная огнеупорным кирпичом. Сонный возница не заметил, как два кирпича упали на дорогу. Монтажники в несколько голосов закричали. Возница встрепенулся, соскочил, не останавливая лошади, подобрал кирпичи и, прижав их к груди, бросился догонять телегу.

Хаенко держал в руках «Крокодил». Он еще не развернул журнала, не вгляделся в обложку, а лицо его уже расплылось в широкой улыбке.

– Вот дают жизни! – Хаенко осклабился, предвкушая возможность посмеяться.

«Тебе бы дать жизни!» – с раздражением подумал Токмаков.

На прошлой неделе Хаенко во время обеденного перерыва едва не вызвал аварию. Он ушел обедать в то время, когда не было тока, а рубильник лебедки выключить позабыл. И вот, пока Хаенко обедал, включили ток, лебедка пришла в действие, трос натянулся, лопнул, и едва не полетела мачта, к верхушке которой был привязан трос. Но еще больше, чем эта небрежность, Токмакова разозлили беспечность, равнодушие, с которым Хаенко выслушал тогда выговор, его подчеркнуто скучающий вид.

У Хаенко не только руки, но и глаза ленивые. Даже свою собственную фамилию он называет с какой-то небрежностью в тоне, словно не уважает самого себя. Вечно нарушает порядок, а потом объясняет свое поведение пережитками в сознании, наследием проклятого прошлого. Как говорит Пасечник про этого самого Хаенко: «Пережитки-то у него есть. А вот сознания – никакого…»

Хаенко повелительно подозвал к себе Бориса, проходившего мимо.

– Ну, когда же?

– Завтра.

– Помни уговор, Берестов. Первая получка – с нее рабочий класс начинается. Святое дело! Или, может, тебе, сосунку, мама с папой не велят?

– Я человек самостоятельный! – запетушился Борис.

– Тогда порядок. Завтра твою получку и обмоем. – Хаенко щелкнул себя пальцем по горлу и снова углубился в «Крокодил».

Борис пошел своей дорогой. Он еще и месяца не проработал на стройке, а уже был загружен комсомольскими делами, так что и обеденный перерыв проходил у него в хлопотах.

– Товарищ Петрашень! – окликнул он Катю, которая сидела в тени высокого забора, покуривая и переругиваясь с соседом. – Ну как, надумала?

– Да отвяжись ты со своим комсомолом! Процентов, что ли, не хватает?

– При чем здесь проценты? Комсомол – это союз сознательной молодежи, которая…

– А если я несознательная? – Катя пыхнула Борису в лицо дымом и круто отвернулась.

Токмаков продолжал задумчиво шагать по отдыхающей, наполовину сонной площадке.

В укромном кутке, между штабелями досок, спали каменщики, солнце до них не доберется. Положив голову на бревно, прикорнул плотник. И тут же торчал воткнутый в бревно топор. Весь в кирпичной пыли, спал паренек, свернувшись клубком в тележке, в которой он возит кирпич. Шофер трехтонки спал, уронив голову на баранку. Шофер бетоновоза растянулся на сиденье, ноги свесились и торчали из раскрытой дверцы кабины. Девушки-грузчицы безмятежно спали на самосвале, стоявшем в тени пропыленных акаций. Одна – в пунцово-оранжевом платочке, похожем на Машин.

Обеденный перерыв подходил к концу, на площадке становилось все шумнее. Оживали моторы кранов, электролебедок, транспортеров, автомашин.

Из-за акаций раздался пронзительный девичий визг. Шофер самосвала куда-то отлучился, а Хаенко подшутил. Он забрался в кабину, включил мотор, и кузов со спящими девчатами приподнялся, как при разгрузке. Девчатам, которые лежали ногами к кабине, никак не удавалось встать. Они сползали по скользкому кузову, ставшему торчком, и визжали, оправляя платья.

У башенного крана Токмакова окликнули. Он обернулся и увидел Гладких, а рядом – парторга строительства Тернового с его неизменной палкой.

– Опять Дерябин жалуется на твоего Матвеева, – сказал Терновой озабоченно. – «Я, говорит, снимаю с себя всякую ответственность, если мастер в чертежах плутает».

– Я за Матвеева отвечаю.

– Отвечать – мало. Надо тогда учить.

– Буду учить. Хотя Дерябин считает, что труднее научить Матвеева, чем подготовить другого мастера, из молодых. Обломаю старика.

– Но Матвеев сильно загружен, – вмешался Гладких, – он у меня староста кружка текущей политики. И в цехкоме.

– Разгрузить его надо.

– Если надо, разгрузим, Иван Иванович. Кружок текущей политики придется мне взять на себя.

Терновой поморщился.

– Кто у вас в партгруппе – только ты да Матвеев?.. Поручи Пудалову кружок.

– Вадиму? Он же кандидат!

– Что ты испугался? Вот и дай ему партийное поручение.

– А явку на кружок Вадим сможет обеспечить? А уходчики?..

– Кто, кто?

– Уходчики. Которые с бесед уходят.

– Уже придумал ярлычок! Уходчики! Ты запомни, Гладких, раз и навсегда: нет уходчиков, есть плохие беседчики, плохие парторги. С беседы товарища Токмакова о высотных зданиях в Москве многие ушли?

– Только Хаенко с места сорвался. Беседа была интересная. Я лично присутствовал.

– А с твоей беседы на той неделе?

– Врать не стану, – вздохнул Гладких, – плохо народ мобилизовался.

– Разве это беседа была? Говорили мы уже на эту тему. Ты ругал тех, которые присутствовали, за отсутствующих. И потом тон у тебя казенный: «на сегодняшний день», «отсутствие наличия интереса»… Что значит – отсутствие наличия? Надо просто сказать – нет интереса. Или вот еще – «корни самотека». Ну какие у самотека могут быть корни? Вдумайся! Ты и беседуешь так, словно уверен, что тебя нельзя слушать с интересом и удовольствием.

– Какой же я, Иван Иваныч, оратор? – обиделся Гладких.

– Ты и слово «оратор» произносишь почти как ругательство. Вот поэтому слушателей ты к своим беседам привлекаешь все равно что к ответственности!.. Брось ты весь этот словесный мусор и говори просто, по-человечески. Сколько я тебя знаю, ты все мусолишь одни и те же слова. Будто разговариваешь с грабарями, как двадцать лет назад.

Терновой знал Гладких еще в годы первой пятилетки. Гладких работал тогда в постройкоме. Он всегда был исполнителен и прилежен. Но просто удивительно, почти непостижимо, как Гладких умудрился эти двадцать лет оставаться на месте, не расти, словно и сейчас его окружали грабари и сезонники в лаптях. Гладких стал партгрупоргом, когда на стройке домны было тихо и малолюдно. Но вот приехали монтажники, размах работы увеличивался, темпы росли, стройка домны стала местом встречи новаторов-строителей, и Гладких оказался в центре большого коллектива. А во главе его стать не смог. Терновой понимал, что Гладких не сможет по-настоящему возглавить организацию.

Терновой, тяжело опираясь на палку, заковылял, на ходу выговаривая что-то Гладких, а Токмаков пошел в свою конторку.

В конторке сидел за чертежами и чесал лысину Матвеев.

– Пыхтишь, старик? А мне за тебя опять нагорело.

– Черт его знает, в этих еллипсах заблудился.

– Я вот тебе покажу «еллипсы»! Приходи ко мне завтра в восемь вечера. Хотя что я говорю? – спохватился Токмаков, вспомнив про приглашение к Берестовым. – Вечером я занят. Приходи завтра в шесть утра. Ранец твоя дочка не выбросила? Захвати тетрадки, карандаши. Готовальня у меня найдется. Учебники займи у Бориса, все равно он пока не учится.

Матвеев стоял ошарашенный, не находя слов ни для возражений, ни для благодарности.