Читать книгу Высота - Евгений Воробьев - Страница 6

Душный вечер привлек в парк на берегу пруда много публики, и ресторан «Мангай» был переполнен, как всегда под выходной день.

То был довольно неказистый ресторан второго разряда, но он очень хотел выглядеть шикарным и ни в чем не уступать ресторанам первого разряда. Усердный квартет на эстраде тщился изображать солидный оркестр; пианист, ударник, скрипач и аккордеонист так старались, что за дверью могло показаться: музыкантов вдвое больше, чем их есть на самом деле.

За столиком, у самого оркестра, сидели одной компанией Борис, Хаенко, Катя, Одарка, Бесфамильных и еще кто-то из монтажников.

Борис с непривычки быстро опьянел. Он смотрел вокруг себя невидящим мутным взглядом. Мальчишеские вихры его, и так неподатливые, воинственно торчали во все стороны. Он пошатывался, даже сидя за столом, а Хаенко с недоброй щедростью все подливал ему.

– Гуляй, рабочий класс! Первая получка! Факт! Она влагу любит.

– Крупный рак имеется в буфете, на любителя! – предложил официант, хлопочущий за столом.

– Д-давай на любителя! – величественно согласился Борис.

Катя курила, откинувшись на стуле, ей жали туфли, она их сбросила под столом и с удовольствием шевелила онемевшими пальцами.

Оркестр грянул песенку шофера Минутки, под которую все танцевали фокстрот, причем несколько сиплых голосов обязательно принимались при этом подпевать: «Через реки, горы и долины…»

Катя погасила недокуренную папиросу о тарелку, сунула ноги в туфли и пошла танцевать с Хаенко.

Кто-то пригласил Одарку, она зарделась от радостного смущения – так редко кавалеры отваживались приглашать ее, громоздкую, высоченную и с виду неуклюжую…

В другом углу зала, в полном одиночестве, похлебывал пиво Токмаков.

Он заметил вошедшего в зал Пасечника, который нерешительно пробирался между столиками в поисках свободного места.

Пасечник сухо поздоровался с прорабом, увидел пустой стул рядом с ним, но сделал вид, что не заметил.

Однако где же все-таки найти свободное местечко? Нету, как назло.

Пасечник еще раз огляделся, еще раз обошел вокруг какого-то столика.

– Садись! – пригласил его Токмаков и с грохотом двинул пустым стулом. – Здесь плацкарты не требуется.

Пасечник молча сел.

– Зачем без толку кружиться по залу? Или забыл, что прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками?.. А разговаривать со мной не обязательно. Тем более, я уже собрался уходить. – Токмаков окликнул официанта. – Получите с меня.

Пасечник хмуро молчал.

– На себя обижайся! – сказал Токмаков. – За каждым шагом твоим следить нужно. Грудной младенец!

– Между прочим, я, товарищ прораб, отнят от груди двадцать шесть лет назад. И представьте – не скучаю. Привык.

Токмаков сидел, отвернувшись от Пасечника, и не отрывал взгляда от Бориса. Тот, пошатываясь, вышел из-за стола и направился к выходу, но почему-то застрял на пороге, притулившись к дверному косяку.

Токмаков поспешно расплатился с официантом и кивнул в сторону Бориса:

– Вот еще один герой. Эскимо на губах не обсохло, а туда же…

Токмаков поспешил на выручку к Борису.

Хаенко, двигаясь в танце, увидел через Катино плечо Токмакова, уводящего Бориса.

– Куда же он нашего кассира уводит? – забеспокоился Хаенко. – А кому за ужин платить? Это уж ты, Борис, извини-подвинься!..

Хаенко бросил Катю в кругу танцующих и, не оглянувшись на нее, стал пробираться к выходу, спеша догнать Бориса и Токмакова.

Катя, потерянная, осталась одна в толпе, подчиненной ритму танца, и, пока ее совсем не затолкали, направилась к своему месту.

У пустого стола ее встретил встревоженный официант со счетом в руках.

– А кто же, граждане, платить-расплачиваться будет? Счетец-то? Девяносто два рублика сорок копеек.

Официант на всякий случай говорил значительно громче, чем это нужно было, чтобы его услышала Катя.

Катя растерянно посмотрела в сторону выхода, где исчез Хаенко, оглянулась на танцующую Одарку, которая ни о чем не подозревала, увидела вдали Пасечника – тот смотрел на нее со снисходительной усмешкой.

Тогда она достала сумочку, вынула сотенную и швырнула ее на стол, рядом с недопитой бутылкой портвейна «Три семерки».

– Сдачи не нужно, – величественно сказала Катя, тоже громче, чем следовало, и горделиво вышла.

Пасечник обратил внимание на то, что Катя безвкусно и вызывающе одета.

– Что прикажете? – подошел наконец официант к Пасечнику и доверительно сообщил: – Имеется крупный рак на любителя.

Пасечник ничего не ответил официанту и сквозь толпу танцующих направился к выходу за Катей.

Он издали видел, как она свернула в темную аллею, ведущую к берегу пруда. Катя поставила ногу на скамейку под фонарем, который шатался от ветра, разулась, сняла чулки и пошла босиком.

– Как бы ножки не застудили.

Катя вздрогнула, Пасечник шел рядом.

– Я с детства босиком привыкшая.

– Простудитесь! Охрипнете. Кто тогда частушки споет кавалеру? «Ох, ох, не дай бог», – запел Пасечник, передразнивая Катю. – А если дождь хлынет?

Оба посмотрели на небо. Ветер был бессилен разогнать плотные грозовые тучи. Они зловеще чернели.

Верхушки деревьев раскачивались под порывами ветра, вся природа жила предчувствием грозы. Вода в пруду была взъерошена ветром.

– А вы бы мне зонтик подарили, – фыркнула Катя. – Никогда, – она вздохнула, – зонтика в руках не держала…

– Что зонтик! Я вам другие дары припас.

– Это какие же?

– Ночь вот эту, например, могу подарить. Пруд этот. Сеть могу подарить особую, чтобы звезды ловить.

– Чудной вы какой!

– Я не чудной, – сказал Пасечник серьезно. – Я заколдованный. Хотите – горы подарю? Полночь наступит – пожалуйста, берите. Заря взойдет – тоже ваша будет.

– И верно, к полночи дело, – встревожилась Катя. – Как бы и вправду гроза не приключилась. А мне на тот берег добираться. Еще опоздаю.

– От мамы с папой небось за банкет попадет? – спросил Пасечник с усмешкой.

– Нет у меня ни отца, ни матери. Мать давно умерла. Отца Гитлер убил. Не заругают родители! Круглой сиротой на свете живу.

Она резко отвернулась от Пасечника и быстро зашагала. А он шел рядом и молчал, смущенный своим неуместным злословием…

– Катька-а-а! – донесся откуда-то издалека голос Хаенко.

Катя на ходу сунула ноги в туфли и быстро, как только могла, направилась к перекрестку аллей. Там под фонарем показались Хаенко, Одарка и еще кто-то.

Пасечник остался стоять в темной аллее.

– Ну куда же ты девалась? – встревожилась Одарка. – Последний катер уходит. Опоздаем!

Хаенко пошел Кате навстречу.

– Отшила голубчика? Порядок. – Он осклабился и спросил весело: – Хочешь, я тебе фокус покажу? Айн, цвай, драй и – «Три семерки». – Хаенко вытащил из кармана недопитую бутылку портвейна: – Не пропадать же товару, раз плачено… Ну-ка держи.

Хаенко ловко вытащил зубами пробку и достал из кармана две стопки.

– Сейчас мы для бодрости организма…

Катя стояла в оцепенении, смотрела на Хаенко отсутствующим взглядом.

– Чего уставилась? – спросил Хаенко. – На мне узоров нету.

Катя выхватила у него бутылку, с силой швырнула ее о фонарный столб, бутылка вдребезги разбилась, Катя, не оборачиваясь, пошла.

А Хаенко остался стоять под фонарем, держа в пятерне стопки, украденные в ресторане…

Токмаков вел домой подвыпившего Бориса, заботливо взяв его под руку.

– К-константин Мак-ксимыч! – разглагольствовал Борис. – Мы с в-вами живем в эпоху войн и р-революций…

Токмаков снисходительно посмеивался, глядя сверху вниз на оратора с торчащими мальчишескими вихрами.

– Вам, К-константин Мак-ксимович, хорошо смеяться, – говорил Борис с горечью. – Вы на войне ротой, батальоном командовали. Ордена у вас. А я в-вот… Ни в одной в-войне, ни в одной р-революции не участвовал…

Борис остановился у телеграфного столба и приложился к нему лбом.

– Как голова гудит!

– Сейчас-то не голова, а столб гудит. – Токмаков бережно разлучил Бориса со столбом. – Не горюй, Борис! Ты же будущий верхолаз!

– А верно, К-константин Мак-ксимович, что верхолаз – как р-разведчик на фронте? Всем другим строителям дорогу прокладывает.

– Ты лучше сам сейчас с дороги не сбейся. Не забыл, где твой дом?

Борис неопределенно показал рукой куда-то вперед.

Подойдя к калитке, Борис приосанился, он старался твердо ступать, но это плохо удавалось, ноги заплетались.

– Вы з-заходите, – настаивал Борис.

Токмакову пришлось войти в дом вместе с Борисом, поддерживая его.

– Батюшки! Где же это ты так сподобился? – всплеснула руками Дарья Дмитриевна и с ужасом оглядела Бориса.

– Простите его, пожалуйста, – заступился Токмаков. – Вот – доставил героя.

– Первая получка, мама. Р-рабочий класс гуляет. А это прораб мой, К-константин Мак-ксимыч.

– Тсс! – испугалась Дарья Дмитриевна и перешла на боязливый шепот. – Не дай бог отец услышит.

Она вызвала из комнаты Машу и попросила ее сейчас же уложить Бориску в постель.

Маша без особой приветливости поздоровалась с Токмаковым и попыталась отвести Бориса, но тот вдруг заартачился:

– А я с Машкой не пойду. Я с К-константин Мак-ксимычем пойду!

Чтобы избежать лишнего шума, Токмаков отправился в комнату Бориса. Снял с него ботинки, уложил.

– Дайте я его раздену, – смутилась Маша. – Что вы с ним возитесь?

– Отстань! Это наше м-мужское дело… И народы Азии на нас смотрят, – забеспокоился вдруг Борис, тыча голой ногой в карту мира, куда-то в восточное полушарие.

– Конечно, смотрят народы, – поддержал Токмаков с готовностью. – И очень внимательно. А ты, брат, в таком виде.

Когда Борис угомонился и как будто заснул, Токмаков выслушал слова благодарности от Дарьи Дмитриевны, от Маши и начал прощаться.

– Может, чайку выпьете на дорогу?

– Нет, спасибо. Поздно уже. Я к вам в воскресенье приду. Если, конечно, ваше столь горячее приглашение остается в силе.

– А вы, оказывается, злопамятный! – смутилась Маша. – Я вас еще раз приглашаю.

– Ну если еще раз, приду обязательно.