Читать книгу За Камнем - Галина Пономарёва - Страница 2

Шумит уральская тайга. Вот-вот упадёт снег, закружит вьюга, завоют метели, пурга занесёт все тропы. Таёжный зверь приготовился к зиме. Стылая, ещё не прикрытая снегом земля усиливала холодные ветра, спускающиеся со старых гор. Огромные скалы сжимали с обеих сторон узкую тележную дорогу. Северные ветра разбудили вековые ели. Хвойные великаны покачивали своими зелёными вершинами, словно удивлялись тому, что там, внизу, жалкие людишки бессмысленно ползут по каменистой ленточной дороге. Угрюмый Большой Камень неприветливо встретил пришельцев. Сбросивший листву лес, хмурое небо, пронизывающий до самого нутра северик безжалостно сулили людям новые испытания. Чужаки тоскливо жались друг к другу, словно искали поддержки и защиты.

Немногочисленный обоз из пяти подвод с людским скарбом, детьми, жёнками и десятком мужиков двигался по бесконечному уральскому пути в неведомую Сибирь. Обозные лошади, отощавшие и выбившиеся из сил от долгого пути, плелись медленно, волоча поклажу и людей. Серая петляющая лента дороги уходила всё выше и выше, уводя обозников в горы. Что заставило этих людей пуститься в опасный путь?

Причиной тому была православная вера. Раскольники, вероотступники, не принявшие никонианство, шли в неведомые края в поисках сказочной и счастливой страны Беловодья. С берегов Белого моря, освоив северные русские земли, они вновь уходили от царской власти, от преследований и гонений. Немало раскольников осело на Каменном поясе, заложив новые поселения.

– Тятя, пора передохнуть! Детишки и бабы устали. Хворым тоже отдых нужон! – повернувшись лицом к угрюмому ездоку, обратился не по годам крепкий юнец, правивший лошадьми первой навьюченной подводы.

Матвей Афанасьевич, так звался тот, к кому обратился возница, задремавший от усталости нелёгкой, затянувшейся на несколько месяцев дороги, очнулся, соскочил с подводы, внешне придав лицу и телу бодрости и бравады.

– Да, сынок, правда твоя! Отдых нужон всем! Скоро станем! В горах ночь приходит быстро. Потерпеть надобно малость. Давай мне вожжи, а сам приляг тута.

– Нет, тятя, я ещё могу лошадьми править. Мамку жаль, тяжко ей, хворь не отпускает! Отвару бы отпить дать!

– Ничего, Тишаня, чуток ещё осталось проехать. Гляди пристальней на дорогу. Смеркается. Скоро ужо встанем.

– Тятя, глянь-ка! Человек на дороге!

Прищурив глаз, Матвей стал напряжённо всматриваться в указанную сыном сторону.

– Верно, человек! Сынок, давай мне лошадей, а сам быстрёхонько к обозникам сбегай. Скажи мужикам, чтобы ружья приготовили. Неровён час, опять придётся от лихоимцев отбиваться!

– Тятя, ты глянь на него! Одёжа истрёпана, да не по сезону одет! Беглый это, каторжник! Упал однако!

– Ладно, сиди тута! Пойду погляжу, что за человек. Стойте и ждите моего сигнала!

Матвей Афанасьевич, являвшийся старостой беспоповской старообрядческой общины, крепкий, черноволосый, до сорока лет, не отпуская ружья, пошёл к упавшему. Тот лежал без движения. Подойдя к незнакомцу, нагнувшись над ним, Матвей встретился с его пристальным взглядом.

– Кто таков? Куда путь держишь?

Лежавший молчал. Глаза его глубоко ввалились, лицо было чёрным, длинные, давно нечёсаные волосы спутались с бородой. Впалые щёки подчёркивали широкие скулы. Было ясно, что незнакомец давно голодает.

– Пить! Пить! Холодно! – еле прошептал он.

– Куда путь держишь, мил человек? – В голосе Матвея слышались нотки сострадания к несчастному.

Произнеся жалостливые слова, незнакомец и вовсе лишился сознания. Он закрыл глаза, дыхание его стало прерывистым и неровным. Верно, силы совсем покинули его.

– Сюда! Езжайте сюда! – закричал Матвей и замахал рукой, подавая сигнал движения обозникам.

Подъехавшие остановились. Мужики слезли с подвод и подошли к лежащему незнакомцу.

– Что думаешь, Матвей Афанасьевич? – обратился высокий рыжий мужичок.

– Что тут думать! Спасать человека надобно, потом и спрошать! Разбивайте стан, ночевать здеся будем, возле дороги. Бабы пущай о съестном позаботятся. Веток больше еловых наломайте да дров для кострища нарубите. Давайте, по-скорому!

Обозники засуетились. Вечерние сумерки сгущались. С гор потянуло пронизывающим холодом.

– Тихон, давай-ка, мы страдальца на нашу подводу положим! Отвар неси! А то и впрямь он богу душу отдаст!

Осенив себя двуперстными крестами, отец и сын, подняв незнакомца, который не подавал признаков жизни, бережно понесли к подводе.

Матвей Афанасьевич уложил незнакомца, укрыв лохматым тулупом, подоткнув под бока мягкую овчину. Тихон, отсыпав из небольшого мешочка припасённой травы, поспешил к разведённому общинниками огню.

– Тятя, что со страдальцем? – спросил подошедший к подводе юноша.

– Да кто ж его знает, Антипушка! Молчит покамесь! Тиша пошёл отвар варить для матери и для него. Как мать-то?

– Тяжко ей, тятя! Бредит, горит вся! Девчонки тож кашлем заходются! Не продержатся они, свалятся, как и матушка.

– Ничего, ничего! Дай отвару и девчонкам! Следи за ними, теплей кутай. Вот напоим несчастного, приду к вам.

– Вот, тятя, отвар готов! – протягивая Матвею склянку с ароматным травяным питьём, торопливо промолвил подошедший Тихон.

– Тебе, Антип, отвар для матери и дочек. Напой их хорошенько, чтоб пропотели! – отливая часть отвара в посудину и подавая старшему сыну, обратился к нему Матвей Афанасьевич.

– Хорошо, тятя, пошёл я!

Антип взял чашу с отваром и поспешил к своей подводе. Матвей, плеснув в склянку приготовленное питьё, нагнулся к незнакомцу. Тот, видимо, согревшись, открыл глаза.

– Пей, пей, сердешный! Отвар живительный! Силу даёт и недуг излечивает.

Мужчина приподнял голову незнакомца и приложил склянку к его устам. Он стал пить жадными глотками.

– Не спеши так-то! Горяч настой больно! Вот попьёшь, потом и откушаешь с нами съестного. Много-то тебе, сердешному, нельзя! С голодухи живот свело!

Незнакомец напрягся. Он беззвучно шевелил запёкшимися губами, пытаясь что-то сказать, но у него ничего не выходило.

– Молчи, молчи! Вот силушка появится, всё скажешь! А покуда лежи спокойно.

Напоив страдальца, поправив на нём тулуп, Матвей Афанасьевич поспешил ко второй подводе, стоявшей неподалёку. На ней лежали женщины и дети, занедюжившие в пути. Не раз приходилось останавливать обоз, снимать с неё умерших общинников. Могильными крестами был отмечен весь путь. И вот теперь на ней лежали больная жена и две дочери Матвея Афанасьевича. Ездовым там был старший сын общинного старосты Антип. Возле подводы суетились несколько женщин, кормивших своих заболевших близких.

– Что, Антипушко! Напоил больных? Как тут они? – обратился Матвей к сыну.

– Девчонкам вроде полегчало! А матушка бредит! Толку мало!

– Как вы, дочурки? – ласково заговорил Матвей Афанасьевич с девочками-подростками, лежавшими на устланной ветками и овчинными шкурами подводе. Девочки осунулись, но силились улыбнуться подошедшему к ним отцу.

– Ничего! Ничего! Лежите! Станет легче!

Погладив их по опавшим щёчкам, поцеловав дочек, мужчина вернулся к своей подводе. Раздался голос поварих, которые звали вечерять к разложенным кострам.

– Поди, Тиша, поешь и нам со страдальцем похлёбки прихвати. Посудину возьми.

Как только сын ушёл, Матвей Афанасьевич заговорил с незнакомцем.

– Что скажешь, мил человек? Говорить можешь?

– Да! Мал-мал могу!

– Вот и хорошо! Кто ж ты и куда путь держишь?

– Казак я, с Дону! А убёг от Демидова! Слыхал о таком?

– Нет, не слыхивал! Кто ж таков? Почто бежал от него?

– Заводчик это уральский, руду добываеть, железо и медь плавить! Он царь в здешних местах!

– Что ж ты бежал от сей царской милости?

– Как и вся царёва милость, раздаётся она кандалами да заточением в земле! Так-то!

– Как попал в здешние края, коли сам с Дону?

– Устал я! Нет сил говорить! Полежу малость, потом сказывать буду.

– Лежи, лежи! Откушаешь похлёбки, силушка поприбавится! Потом и скажешь свою сказку. Вот и Тимоша кушанье принёс.

Матвей Афанасьевич, черпая похлёбку большой деревянной ложкой, стал кормить незнакомца. Тот с жадностью заглатывал пищу.

– На первый раз хватит! А то и худо может стать от излишней еды! Полежи, отдохни! Ночь большая, разговор долго можно весть.

Закрыв глаза, незнакомец впал в забытье.

– Тятя, не помрёт ли он? – заволновался Тихон.

– Таперяча нет! Устал больно! Сон сморил! Вон могучий да здоровущий какой! Справится! Корми только! Встанет! Ложись отдыхать, Тимоша! Силушку береги! Женщины наши хворают! Храни их, Господи! Давай молитву сотворим! Холодает! Зимой тянет! Пристанище искать надо для зимовки! Может, сей человек подскажет что? Спи, сынок! Завтрева видно будет, куда путь держать.

– А ты, тятя?

– Я проверю ночные посты и тоже прилягу! Спи! Спи, Тимоша!

Матвей встал и пошёл к горящим кострам. Вокруг них сидели мужички.

– Доброго вам здоровьица, общинники! – обратился к сидящим староста.

– Спаси бог, Матвей Афанасьевич! – дружно ответили они.

– Распределилися по дежурству?

– Конечно! Впервой, что ли, ночлег в лесной чаще!

– Ну и ладно!

– Матвей, а куда завтрева поедем? Надо бы пристанище до весны сыскать!

– Утром и решим, куда путь держать! Пойду я, сосну часок!

Поговорив со сторожевыми, Матвей Афанасьевич вернулся к подводе. Возле лошадей стоял незнакомец.

– Эк ты скоро поправился! – удивился он.

– Не хвораю я! Оголодал токмо!

– Не спешишь ли? Ноги-то ватные поди?

– Есть малость! Вот поразмять их решил! Вишь, стою! Знаю, ответов моих ждёшь! Присядем тольки! Слабоваты ноги ишо!

– Что ж, давай присядем!

Они сели на подводу. Матвей накинул на себя тёплый тулуп, приготовился слушать рассказ незнакомца.

– Как ужо сказывал, я родом с Дону, с донских казаков, значить, зовусь Тимофеем Акинфиевичем. Поди про Степана Разина знашь! Так, стало быть, казаки на Дону и по сей день справедливости ищут.

– Это как же? – не сдержавшись, спросил казака Матвей.

– Известно как! Богатеев, что кровушку сосуть, поприжать! За энто, значить, нас и хватають да в кандалы! Я успел бежать. Хотел до Сибири дойти! Да где там! Дорога неведома! Где тамо она, эта Сибирь? Полгода скрывался в лесах, кормился кое-как! Зима пришла! Делать нечего! К людям надо выходить и среди них ховаться. Прослышал я, что заводчики Демидовы таких, как я, царёвым не выдають, кров и работу у них получить можно. Ну, думаю, может, в здешних местах и останусь. Подзаработаю у Демидовых на шахтах, потома как-нибудь жене Ефросинье с сынишкой знать дам, да и заживём на Большом Камне, на Урале, стало быть. Люди мне указали, где эти самые демидовские заводы да шахты стоять. Пришёл я туды, а уж зима катила вовсю. У меня одежонка плохонькая, исхудал, ослабел. Рассказал я всё управляющему без утайки, приняли меня и отправили на рудник руду добывать железную. Ох и тяжкий это труд! Условия, прямо скажем, невыносимые для человека! Скотину дома так не содержуть! Холод стоить, а людишки по колено в воде работають. От руды дух тяжёлый исходить! Воздуху не хватает! Ладно, думаю, стерплю! Не век же мне тут работать! А мне работные тамошние гутарют, что здеся мало кто задерживается, подыхають через три-четыре месяца! Каторга, одним словом! Людишки всё народ беглый, каторжан много. После рудника на ночь в барак приходишь, похлёбкой жидкой покормют, от которой пузо болит, и всё! Проработал я месячишко! Жду, когда же мне деньжата заплатют! Нет ничего! Работные надо мною смеются! Ишь, говорят, чего, денег он ждёт! Пошёл я к управляющему. А он мне и сказывает, что, мол, деньги мои накапливаются и при расчёте всё сполна и получу. Понял, что попался я! Единственное спасение – бежать! И сбёг я через пару месячишек по ранней весне! Прямо из бараку тёгу дал! Не знаю, искали меня али нет! Токмо людей сторонюся! Вот опять зима скоро ляжеть, чую, что не выжить мне, так вот и сгину в тайге! Услышал колёсный стук на дороге, решил, что выйду к людям, всё едино помру! Вы меня и подобрали! Не знаю, что вы за люди, но вижу, что без злого умысла! Ежели можно, то и ты, будь добр, обскажи, кто такие и куда путь держите.

Матвей Афанасьевич внимательно слушал рассказчика и не перебивал.

– Справедливость ищешь! Небезопасное это дело! В Сибирь, стало быть, желаешь идти?

– Да! Только ничегошеньки я не знаю об ней! Где-то на краю света находится она, Сибирь эта!

– Охотников не встречал? Порасспросить бы мог о пути-дороге?

– Русского человека сторонился. От работных слышал, что в горах обитает местный коренной народец, вогулами зовётся, охотным промыслом живёт. Нелюдимы люди эти, редко выходят в русские поселения. Вот и искал их, да не нашёл. А вы откуда и куда идёте?

– Мы в Сибирь идём! Про отца Аввакума слышал?

– Это кто супротив веры пошёл? Сожгли его в срубе! Тот, что ли?

– Он самый! Только не против веры, а за истинную православную нашу веру стоял он!

– Так вы староверы?

– Мы православные! Держимся старой веры!

– А почто в Сибирь идёте?

– Ты справедливости ищешь! Мы тоже за ней же идём! Есть сторона такая заповедная в Сибири-матушке, Беловодьем зовётся!

– Не слыхивал! Что за сторона такая?

– Обскажу как-нибудь опосля. Как считаешь, к Демидовым нам податься на зимовье али нет?

– Акинфий Никитич привечает вашего брата! Примут и не выдадут царским сыскарям! Но уйти от них будет сложно! Принимают-то они принимают! Руки работные им ой как при богатстве таком нужны! Но уйти будет нелегко. Сказывал тебе уже о том! Видел, что тех, кто пытался в бега от них податься, даже в кандалах приковывают к камню прямо в рудниках и шахтах! Заживо хоронят! Так что сам решай! Может, к вогулам податься? Перезимуете и дальше пойдёте. Меня с собой возьмёте.

– Ты ж не знаешь к ним путь-дорогу?

– Сказывали мне, токмо сил не хватило дойти!

– Сможешь дорогу показать?

– Сторону покажу.

– Завтра утром расскажешь общинникам про Демидовых, про вогулов. Тамо и решим всем миром. А сейчас давай спать! Силы беречь надобно.

По утру общинники собрались возле костра, который поддерживался всю ночь.

– Сестры и братья, человек, которого мы вчера приютили, казак с Дону, имя ему Тимофей сын Акинфиев, бежал он от мирской несправедливости, путь держит в Сибирь. Слаб он ещё. Потому я обскажу его историю, и решать будем, куда путь держать. Далека Сибирь! Пристанище на зимовку искать надобно. Есть две возможности: к заводчикам Демидовым податься и к местным племенам вогульских охотников пристать. Здеся, на Камне, заводчик Демидов имеет множество заводов, шахт, рудников. Он в этих местах царь, да и сам являет собой любимца царя Петра. Казак сказывал, что привечает Демидов людей нашей веры. Однако уйти с энтих заводов нельзя! Не пущают! Цепями могут приковать и кандалы надеть. Вогульские же племена дикие, русских людей чураются. Тимофей молвит, что к ним идти надобно, и сторону может показать. Что скажете, общинники?

– Царёва милость нам ведома! – загудели обозники.

– Уж лучше к инородцам податься! Всё ж люди!

– Вогулами народ этот зовётся, охотой и промыслами живёт! Жилища их где-то здесь, рядом! Мне так сказывали работные с Демидовского прииска – заговорил подошедший к собравшимся казак.

– Путь показать можешь?

– Идти надо на север. Живуть они семьями. Обитають по здешним горным речкам, – негромко продолжил говорить Тимофей Акинфиевич.

– Так речек здеся немало! Где ж нам вогулов сыскать?

– Большего не могу сказать! Но к Демидовым не советую! Сам еле ноги от них унёс! Вот, видите, в каком обличии я сейчас стою пред вами! Ежели вы всё-таки к заводчику пойдёте, то я сам вогулов искать буду, но к Демидову возврату нет!

– А ты что думаешь, Матвей Афанасьевич?

– Как не труден путь, но, православные, думаю, что прав Тимофей Акинфиевич! Царёва милость известна! Не от неё ли мы покинули родную сторону? Инородцы будут нам безопаснее!

– Что ж, Матвей, мы твоему слову верим! Не зря столь времени за тобой идём! Иноверцы так иноверцы!

– Тогда, общинники, правим подводы за моей, что первой по каменистой тропе пойдёт!

Обоз тронулся. Зима стояла совсем рядом. Ели, сосны, лиственницы, ещё в багровой листве осинники и земля покрылись за ночь седым инеем. Подстывшая в небольших канавках вода потрескивала под колёсами гружёных телег тонким ломающимся ледком. Травы, тронутые заморозком, полегли. На небе заходили тучи, которые сулились уже не дождём, а снегом. Укутавшись в овчинные одежды, люди, не отдохнувшие от нелёгкой дороги, вновь были готовы преодолевать новые препятствия и трудности. Путь в гористой, продуваемой северными ветрами местности был нелёгок. Порой приходилось толкать телеги, самим впрягаться и тянуть на себя гружёные подводы. Никто не роптал.

* * *

Акинфий Никитич Демидов, царский любимец, властитель Большого Камня, крупный уральский заводчик, старел. Думалось, что ему вовсе не будет износа, ан нет. Старость, проклятая и безжалостная, подкралась, схватила своими дряхлыми руками и не отпускала.

– Тяжко мне! Тяжко! Что ж за немощь такая! Нет! Не возьмёшь! И не таких видывали! – прислушиваясь к ноющему телу, разлому в пояснице, вставая с перины, ворчал Акинфий сын Демидов.

Несмотря на навалившиеся годы, Акинфий Никитич являл собой сухопарого телосложением человека, наделённого недюжинной силой и крепостью здоровья. Поседевшие, аккуратно подстриженные волосы не старили его лик. Нос с горбинкой и стальные, сверкающие глаза говорили о большой внутренней силе этого человека. В отличие от своего родителя, внешность Акинфия обрела барский вид: ухоженное лицо дополняли модные, завитые букли пышного парика, который заводчик надевал в нужные часы деловых встреч и визитов к императрице, с которой встречался довольно часто. Никто и не подумал бы, что внутри него поселилась болезнь, которая подтачивает сильное тело. Каждый день, не нарушая сложившегося десятилетиями уклада заводчика, когда ещё не занимается заря, Демидов начинал свой длинный день.

– Микешка, сюртук давай! – крикнул он в пустую опочивальню, зная, что его верный слуга, такой же старый, как и он, ждёт его за дверью и давно приготовил необходимую одёжу.

– Здеся я, здеся, хозяин! Вот серый сюртук, тёплый по нонешней погоде, и телогреечка, сапожки, до блеску натёртые ваксой! Одевайтеся, Акинфий Никитич!

– Что, зябко на улице-то?

– Да, инеем земельку взяло! Ужо предзимье пришло! Потеплее одеться надобно! – подавая платье, ответствовал Микентий, служивший своему хозяину без малого тридцать лет, зная все его нравы и суровость характера.

– Ты что ж, во дворе бывал?

– А как же? Господин хороший! Одёжа должна быть по погоде, а то, не ровен час, и лихоманку подхватить можно! Не приведи господи! И дай вам бог здравия!

– Давай одёжу! Что, с Алтая была депеша? – обратился Демидов к слуге, который всегда знал все домашние дела и события, о которых докладывался хозяину с раннего утра.

– И депеша прибыла с посыльными с алтайского прииска, и слиток невиданный привезли, в кабинете, как велено, вас ожидають.

Акинфий Никитич, свершив утреннее умывание, облачившись в приготовленные Микентием одежды, не спеша направился в рабочий кабинет.

– А откушать изволите, Акинфий Никитич?

– Опосля! Сначала дело!

Знавал своё дело Акинфий до самых мелочей. Самым его ругательным словцом было слово «тунеядец», которым он клеймил бездельников и пьяниц, напрочь лишая их возможности работать на заводах и приисках.

Семнадцать заводов на Каменном поясе Урала плавили железо и медь. Недавно открытая домна стала крупнейшей в мире. Много слёз и страданий стоило народу состояние Демидовых. На заводах, бывало, и вспыхивали волнения, жестоко подавляемые с помощью штыков. Не брезговали уральские заводчики любыми рабочими руками, которых в силу крепости не хватало. Беглый люд не выдавался царёвым служивым, однако и милости от хозяев им не выпадало. Были среди них беглые крестьяне, бунтовщики, бежавшие от смертной казни, казаки с Дона, сеявшие смуту среди казачества со времён Степана Разина, окончательно не выкорчеванную царём-батюшкой. Весь этот беглый люд находился на положении невольников. Особо опасных не выпускали из шахт. Так и влачили они своё существование в земле и в камне, порой, будучи прикованными к холодной каменной стене. Короток век был сих страдальцев. Однако число их не уменьшалось. Дармовая рабочая сила всегда была нужна. Привечали Демидовы и старообрядцев, бежавших от властей. На церковные догмы им наплевать, а все староверы славились добросовестными работниками. Губить себя водкой им не позволяла крепкая вера. Поселения старообрядцев были разбросаны по всему Уралу. Некоторым из вероотступников удавалось выйти в мастеровые и даже в управляющие.

К уральским заводам прибавились ещё и алтайские.

– Надобно царице-матушке Елизавете Петровне подношение с новых сибирских заводов сделать. Вовремя слиток серебряный подоспел! Вот переполоху будет! Никто не видывал ещё такого богатства! А у Акинфия уж вот оно – чистейшее серебро в царёву казну! Кому тягаться со мною! С Акинфием Никитичем Демидовым! Пущай покуда полежит слиток до нужного времечка.

* * *

К полудню обоз вышел к небольшой горной речке. У самой воды, промеж валунов, возвышалось непонятное сооружение. Это даже нельзя было таковым назвать, так как трудно было поверить, что увиденное являло собой плод человеческого труда. Высокая застывшая каменная фигура возвышалась над ручьём. Словно огромный великан, подойдя к ручью напиться, вдруг застыл в камне по воле неведомой силы.

– Глянь-ка, Тимофей! Что думаешь? Не примета ли это присутствия вогулов, не знак ли нам на продолжение пути к иноверцам?

– Да! Да! Сказывали мне, что должны встречаться на пути такие каменные великаны! Вроде как это дозорные, которые охраняют жилища вогулов от пришлых. Правильно идём!

Догадка быстро разнеслась по подводам. Обозники приободрились, надеясь достигнуть желанного пристанища. Действительно, за ближайшей скалой, в небольшой долине стоял громоздкий дом. Это была деревянная прямоугольная, выложенная из брёвен хижина. Крыша дома тоже была выложена из брёвен и покрыта сверху берестой. Увидев человеческое обиталище, обоз остановился.

– Стойте, пока знак не подам. Пойду посмотрю на обитель, – спустившись с подводы, не снимая тулупа, сказал Матвей.

– Матвей Афанасьевич, возьми ружьишко! Кто ж знает, что за человек этот вогул?

– Нет, ружья не возьму! Пусть видят, что мы с миром пришли!

Матвей приблизился к жилищу. Возле дома был сооружён небольшой загон, в котором мирно стояли и жевали припасённый корм олени. Навстречу никто не вышел. Он подошёл к тяжёлым дверям, больше похожим на ворота во двор. Приложив немалые усилия, Матвею Афанасьевичу удалось открыть врата, и он вошёл внутрь дома.

Возле разведённого огня стояла женщина. Видимо, она занималась приготовлением пищи в большом чане, который был подвешен над огнём. На ней была одежда из оленьих шкур, ноги тоже обуты в оленьи чуни. Длинные заплетённые косы чёрных волос падали на спину. Она была довольно молода. Как только женщина увидела вошедшего в жилище чужака, она подбежала к подвешенной тут же возле стены дома люльке и схватила маленького ребёнка, прижав его к своей груди. Матвей Афанасьевич пытался жестом рук объяснить ей, что у него нет оружия, что он не желает причинить ничего худого обитателям этого жилища. Женщина с испугом смотрела на пришельца. Матвей сбросил на земляной пол тулуп, повернулся вокруг себя, подняв вверх руки, показывая, что никакой угрозы он собой для хозяйки не представляет. Жестом руки он попросил воды из стоявшего в углу чана. Женщина поняла его, она положила в люльку дитя, взяла черпак, подойдя к чану, зачерпнула воды и протянула незнакомцу. Матвей Афанасьевич поблагодарил, поклонившись хозяйке, взяв черпак, припал к воде. Женщина отошла от чужака к детской люльке. Мужчина сделал несколько шагов к огню. Подойдя к очагу совсем близко, он протянул руки, показывая, что замёрз и просит дать возможность обогреться. Женщина не двигалась. Она поняла намерение пришедшего мужчины. Взяв медвежью шкуру, хозяйка расстелила её перед очагом, показывая жестами, что на неё можно сесть. Матвей сел и опять благодарно кивнул хозяйке. Женщина стала успокаиваться. Она с любопытством рассматривала чужака.

– Спасибо тебе, дочка, за приют и тепло! – негромко заговорил Матвей Афанасьевич, рассматривая внутреннее убранство дома. По стенам висело много одежд из оленьих шкур.

– А где семья? Мужчины где? – спросил он, показывая на развешанные по стенам одежды.

Женщина что-то залопотала на своём наречии. Потом, видимо, смекнув, что её не понимают, жестом показала на висевшие здесь же лук и стрелы.

– О, значит, на охоту ушли?

Подняв руки и загибая пальцы, ткнув себя в грудь, Матвей пытался дать понять, что он не один. Женщина догадалась, о чём он просит, быстро замотала головой, давая понять, что нельзя приводить других чужаков. Мужчина встал, поклонился хозяйке, показывая, что он покидает жилище, и вышел из дому. Обозники стояли неподалёку.

– Мужчины на охоте, в доме одна женщина с маленьким ребёнком. Заходить не будем, чтобы не испугать её. Расположимся здесь ждать остальных. Надо приготовить съестное, чем можем поделиться с хозяевами дома, – обратился он к ожидавшим общинникам.

Ждать пришлось до самой ночи. Женщина часто выходила из дому и смотрела на расположившихся лагерем чужаков. Но вот раздался громкий лай собак. В долину из лесу вышли несколько человек с десятком собак. Это были охотники. У каждого поверх одежд висели связки добытых тушек разных некрупных животных. Собаки с лаем набросились на обозников.

– Чу! Чу! Чу! – раздалась команда шедшего впереди человека.

Собаки, повинуясь хозяину, отбежали от пришельцев. Пятеро мужчин разного возраста вышли к общинникам. Все они выглядели мелковато, будто подростки. Матвей Афанасьевич обратился к пожилому туземцу, давая ему понять, что он старший.

– Просим приюта у вас! Зиму переждать надобно! – заговорил он, не рассчитывая, что его поймут.

– Однако много вас! Не уместимся в моём доме! Нам нельзя пускать к себе чужаков! – ответил старик коверканным, но русским языком.

Матвей Афанасьевич был несказанно тому удивлён!

– Нет! Нет! Мы не будем заходить в ваш дом! Мы рядом с вами выкопаем землянки и будем жить в них. Прошу только хворых и детей пустить в дом, пока не соорудим жилище. Откуда говорить по-русски умеете?

– У Демидовых бываем, шкурки белок, соболей, пушнину меняем на крупы, муку, огонь. Плохой человек купец тот! Так и пытается мал-мало товара дать. Покажи своих больных. Посмотрю, кого поправить можно, а кого уж смерть заберёт.

Что-то крикнув своим соплеменникам, которые зашли в дом, старик с Матвеем пошли осматривать обоз.

– Как звать-величать вас, добрый человек? – обратился Матвей Афанасьевич к старику.

– Для вас, русских, зовусь Ильёй!

– А настоящее имя какое?

– Унху! Большой человек, значить!

– Вот, Илья, наши больные! Помочь им, бедолагам, надобно! Для начала в тепле разместить.

– Посмотрим! А там и решим!

– О чём решать? На холоде навовсе изболеются! – пробовал настаивать Матвей.

Подойдя к подводе с больными, Унху заглянул в глаза каждому из лежащих. Старик тяжко вздохнул и закачал головой.

– Нельзя всех-то в дом нести! Смерть за многими уже пришла и рядом стоит, – тихонечко ответил вогул.

– Как нельзя? Почём ты знаешь об их смерти?

– Я не знаю. Я слышу голос Сорни-Эква! Нельзя её гневить! Иначе беду накличем и все помрём!

– Что за Сорни-Эква?

– Тише! Не кричи так громко! Она этого не любит! По-вашему, это Золотая Баба! Её крик страшен и смертелен для тех, кто услышит его. Она – хозяйка Каменного пояса! Противиться ей нельзя! Я ничего не знаю! Но мне она говорит что-то, а я только могу передать услышанное.

– Что же тебе говорит эта Золотая Баба?

– Все помрут! Только двое выживут! Вот их в дом и занесём! Если остальных пустить в дом, то Сорни-Эква за всеми придёт!

– Сжалься! У меня там жена Елизавета Фёдоровна, дочки!

– Жена твоя через час-другой уйдёт во тьму, а дочки не оставят её и к утру уйдут! Нет, нельзя их в дом!

– Да не врёшь ли ты всё, старик? Уж если видишь или слышишь что-то, то скажи, куда мы идём и что там нас ждёт! – разгорячился Матвей.

Старик пристально посмотрел в глаза Матвею Афанасьевичу. От этого взгляда сердце у него будто упало куда-то.

– За хорошей жизнью идёте за Камень! Долог путь будет, но найдёте новую землю, где поставите дома. Далеко та сторона. Много воевать, однако, придётся! Больше ничего не слышу.

Матвея оторопь взяла от сказанного. Он понял, что дед – колдун, с нечистью связан. Перекрестившись, оставив вогула, он пошёл к обозникам.

– Общинники, разводите большой костёр для ночлега! Больных, на кого укажу, в дом занесите.

– Почто не всех, тятя? – заволновался Тихон, наблюдавший за разговором отца с иноверцем.

– Всех не берёт наш хозяин! Говорит, что дом мал и всех принять не может. Ничего, Тиша, будем костры жечь, не замёрзнем и хворобных обогреем! Ничего!

Указанных Матвеем больных снесли в дом вогулов. Сняв одежды из оленьих шкур, все вогулы казались Матвею Афанасьевичу одинаковыми. Лица у них были смуглыми и скуластыми, чёрные волосы у мужчин, как и у женщины, были заплетены в косы.

– Вот, дайте вашим больным отвар, легче будет, – подавая черпак, наполненный травяным настоем, тихо произнёс Унху.

Матвей взял посудину. Вогул о чём-то быстро заговорил с женщиной.

– Мы поделимся с вами добытым зверем, чтобы насытились твои люди. Ослабели твои воины, мясо им надо сейчас! Ещё трав дам, чай заварите и все пейте, тоже силы придаёт! Сделать всё надо, иначе и они заболеют, и за ними дух Сорни-Эква придёт. Не бойся, это целебный чай!

Матвей Афанасьевич взял угощенье.

– Коль с добрыми помыслами твои дары, то благодарствуем за то!

Выйдя из вогульского дома, он вернулся к общинникам.

– Вот, хозяева передали мясо кабана, уток и травы! Мясо надобно варить и плотно повечерять, а чай заварить и пить всем! Хозяин сказывал, что силы и здоровье придаёт! Для больных отвару дал! Попоите страдальцев.

Распорядившись, староста подошёл к подводе с больными.

– Что, Антип, как мать, девчонки?

– Худо, тятя! Матушка навовсе в беспамятстве, а девчонок огневица взяла, горят!

– Хозяин отвару дал, говорит, что полегчает. До утра бы дотянуть, а там видно будет!

– Буду молиться, тятя, просить здоровья для них у Господа Бога!

– Молись, сынок! Молись!

С тяжёлым сердцем Матвей Афанасьевич вернулся к своей подводе.

– Что, Матвей Афанасьевич, тяжко тебе? – приступил к разговору Тимофей.

– Да! Худо супруге моей и дочкам! Уж хуже и не бывает! Старик-вогул, сказывал, что помрут они к утру. Что делать? Мочи нет терпеть горесть такую! Ты что знаешь о своих?

– Отколь? В думках токмо!

Тимофей опустил голову, чтобы не показать волнения, охватившего его. Не было и дня, чтобы он не думал о своей Ефросинье.

Оба замолчали, погрузившись в свои мысли и печали. Наступила ночь.

* * *

– Ефросинья! Открой! Открой! Пусти! Чаровница ты эдакая! – царапаясь в запертую дверь небольшой хатки, стоявшей на окраине хутора, скулил, словно пёс, хуторской атаман.

Стояла середина лета. После знойного дня легла ночная прохлада, с Дону тянуло влажностью. Яркий рожок лунного месяца с рассыпанными по ночному небу звёздами отбрасывал серебряный свет. В садах шелестели вишни, теряя спелые налитые ягоды. В наступившей тишине, казалось, слышно было, как бьётся в груди сердце. Немолодой казак Щёлковского хутора, атаман здешнего казачьего войска Степан Войнов не первую ночь тёрся у избы Ефросиньи.

– Вот, Фрося, через тебя все мои несчастья! Напился горилки вот! Ну, давай хоть погутарим здеся, на крылечке! Выдь сюды! Ефросиньюшка!

– Не об чем мне с тобой гутарить! Домой ступай! Пади жена уж потеряла тебя! Дети батьку ждуть! Хочь людей постеснялся, что ль! – стоя в избе возле запертой двери, дерзко отвечала молодая женщина.

– Да уж не до стеснительности мне! Весь хутор знаеть про мои к тебе «походы»! Уж скоро на смех казаки меня поднимуть! Пусти, Ефросинья! Ведь знашь, что люба ты мне давно! Ещё в девчонках любовался тобой! Не моя в том вина, что поздно ты родилась! Не уйду! Так-то! Открой! Выломаю дверь!

– Не пущу! У меня муж есть! Али забыл ты, Степан Лукич?

– Муж! Где он, твой муж? Когда он возле тебя был, то я и не смел открыться! Нет мужа твово! Сгинул Тимофей! Известно, кандальный век короток!

– Никто его не видал в кандалах! Вертается Тимоша! Уйди ты, Степан Лукич! Мужа я жду!

– Вот заладила! Мужа она ждёт! Смотри, Ефросинья! Я не сказывал жандармам, что ты знашь, где твой муж ховался! А как скажу, так и тебя в кандалы оденуть!

– Вот ты как запел! Да хоть что говори! Пущай жандармы придуть и срестують меня! Сказываю тебе, Тимошу жду!

– Ох! Не зли ты меня, Фрося!

– Ишь, что удумал! Казачка я аль нет! Спугать решил! Уходи! Не приходи ко мне боле никогда!

– Ну, Ефросинья, последний раз я под дверьми стою! Пожалеешь ишо! Хочь о сынке подумай! Тебя срестують, что с им будеть?

Плюнув на дверь, Степан резко развернулся и побрел к своему дому. Молодая женщина, тяжело вздохнув, подошла к окну. Увидев, что атаман уходит, она открыла его.

– Ах, как вольно дышится! С Дону тянеть! Тимоша мой, Тимоша! Где же ты? Некому меня защитити.

Она продолжала стоять возле открытого окна. Её чёрные глаза наполнились слезами. Расплетая длинную косу, Ефросинья будто застыла. Лицо оставалось неподвижным, глаза, не моргая, смотрели в пустоту ночи. Наконец женщина очнулась. Прикрыв оконце, она подошла к детской кроватке.

– Где же наш батька, сынок? Сколь ждать его?

Поправив у спящего ребёнка опустившееся одеяльце, Ефросинья легла в постель. Тотчас ночные думы овладели ею. Вспомнились годы, прожитые с мужем. Казалось, что счастью не будет конца! Всё у них ладилось! Бедно жили, но не нищенствовали! Оба рано осиротели. От умерших от неизвестной болезни родителей Фросе достался небольшой домишко, где и жили молодые супруги. Крутились как могли! Но после того, как в поместье, где работал зиму Тимофей, отказались платить, казак поджёг усадьбу! Собрала Фрося мужу узелок с пропитанием, он сказал: «Жди!» Вот и всё! Уж год миновал! Никакой весточки! Может, и впрямь в живых нет! Уж занялась утренняя зорька, а молодая женщина так и не сомкнула глаза.

Подойдя к своему дому, атаман Войнов, изрядно захмелевший, резко повернул на тропу, ведущую к жилью есаула Панкратьева, исполнявшего поручения царского сыска.

– Ах ты, чертовка! Посмеяться решила надо мной! Вот я тебя проучу! Каторжанное отродье! – ворчал разозлённый Войнов на непокорную казачку.

На дворе стояла ночь, но атамана это не остановило. Уж очень его разъярила эта бабёнка! Подойдя к дому, Степан Лукич громко постучал в тёмное окошко.

– Кто там? Кого нелёгкая ещё принесла? – заворчал за дверью мужской голос.

– Василий Силантиевич! Это атаман Войнов тебя беспокоить! – отозвался тот.

– Атаман? Почто ночью? Неужто дня не мог дождаться? – продолжал ворчать есаул, гремя замком запертой двери.

– Срочное дело у меня до вас, Василий Силантиевич!

– Что за дело такое срочное?

Входная дверь в дом с лязгом открылась. На пороге в одном исподнем белье с лампой в руке стоял есаул.

– Простите, Христа ради! Терпежу нет боле! Хочу вам про Ефросинью Лушникову сказать! Про Ефросинью, что жёнка беглого Тимошки Лушникова!

– Что же ты хочешь об ней доложить? Сказывай! – зевая, с нескрываемым раздражением ответил Панкратьев.

– А то и скажу, что знает эта бабёнка, где хоронится ейный мужик, Тимошка, значить!

– Почто раньше не сказывал?

– Не сказывал! Токмо сейчас в энто уверовал! Знает, проклятая баба, где разбойник отсиживается! Вы её тряхните как надобно!

– А что, атаман Войнов, может, ты просто свести счёт хочешь с непокорной казачкой? Весь хутор знает о твоей к ней расположенности?

– Никак нет, я прознал об этом только давеча!

– Хорошо, утром подходи к дому Ефросиньи Лушниковой!

– Вот! Вот! Правильно! Надобно эту бабу за муженька потрясти хорошенько!

– Иди! Иди! Всё завтра утром!

Есаул закрыл дверь. Войнов не помнил, как пришёл домой и свалился в кровать, мертвецки уснув.

– Проснись! Проснись! Степан! – очнулся Степан Лукич от крика жены.

– Что орёшь? Дура! Не видишь, что сплю? – поворачиваясь на другой бок, ответил атаман.

– Вставай! Говорю! Ефросинью Лушникову срестовывають! Ты напакостил? Чёрт окаянный!

– Кого? Ефросинью? – выпучив глаза от неожиданности и испугу, вскакивая с постели, крикнул Войнов.

Быстро одевшись, он побежал к дому Лушниковых. Нехорошее предчувствие заполнило его душу. Он вспомнил свой пьяный ночной поход к есаулу Панкратьеву. Нервная дрожь охватила всё его тело. Он побежал. Возле дома Ефросиньи уже собрался народ. Бабы, уткнувшись в головные платки, молчали. Казаки гудели.

– Когда это было видано, что бабу срестовывають? – раздалось в толпе.

– Не ответчица она за ейного мужа!

– Дитё куда?

– С мальцом что будет?

Возле дома стояла Ефросинья со скрученными верёвкой руками, к ней жался испуганный малец. Степана как жаром обдало! Он растерялся! Фрося увидела его. Они пересеклись взглядом.

– Фросинька! Прости ты меня за ради Христа! С пьяных глаз сболтнул что-то есаулу! – бросился он к женщине.

– Пошла! Пошла! – подталкивая женщину оружием, крикнул Панкратьев.

Ефросинья, окружённая служивыми, со связанными руками, пошла к стоявшей неподалёку телеге.

– Господин есаул! Господин есаул! Что вы делаете? Я вчерась с пьяну наврал вам! Пущайте Ефросиньюшку! Богом вас молю!

Собравшаяся толпа молчала. Все с удивлением смотрели на атамана Войнова.

– Разберёмся! Разберёмся! – продолжая подталкивать арестованную, ответил Панкратьев.

И тут Ефросинья резко повернулась в сторону Степана Лукича.

– Степан Лукич! Петеньку, сыночка моего, не брось! Нет у него ни батьки, ни матки! Боле ни о чём тебя не прошу! И прощай!

– Ефросиньюшка! За сыночка своего не беспокойся! Как своего взращу!

По щекам Степана Лукича текли слёзы.

– Атаман! Ты что нюни тут распустил! Народ на тебя смотрит!

– А ты, Василий Силантиевич, человек пришлый, обычаев наших не знашь! Так и молчи! Люди-то, они всё видять, знають и понимають! Подлость я свершил! Каюсь! А как искупить сей грех? Кто мне скажеть? Отпустил бы ты на милость Ефросинью! Гутарю тебе, что соврал я давечась об ней! Пьян был да зол! Ефросиньюшка, – вновь обратился он к Фросе, – и дом твой постерегу! Не волнуйся за хозяйство!

Войнов подошёл к телеге, возле которой стоял плачущий мальчик лет трёх, не отпускавший юбку матери. Он взял его за ручку, продолжая стоять возле арестованной.

– Фросинька, прости ты меня, подлеца! Век за тебя молиться буду!

Телега тронулась. Народ стал расходиться, искоса поглядывая на стоящего посреди дороги атамана.

Степан Лукич сдержал слово. Петя рос в семье за родного сына. Часто Войнов приходил к дому Ефросиньи, которая пропала, как в воду канула.

* * *

– Матвей Афанасьевич! Ты мне обещался рассказать о том, куда путь держите? Помнишь? – отгоняя мрачные мысли, навалившиеся на казака, разместившись возле ночного костра, обратился Тимофей к сидевшему рядом Матвею.

– Что ж, пожалуй, можно и рассказать! – невесело ответил тот.

Тимофей Акинфиевич придвинулся ближе к собеседнику. Люди, уставшие от трудного пути, спали. Костёр, поддерживаемый караульщиками, потрескивал, отбрасывая искры при очередном подкидывании еловых веток. Возле огня не чувствовался тягун, спускавшийся с гор пронизывающими сквозняками. Ветер стих. На ночном небе показались звёзды. Хвойные великаны застыли в неподвижном молчании. Небольшая долина, давшая людям пристанище, уснула.

– Гляди-ко, Тимофей, звёзды на небушке показались! К морозам! Прояснивает! Зима на задворках! Завтрева похолодает!

– Пора! Я второй год в здешних местах. Зима придёт за одну ночь! Сразу крепкими морозами! А потом… Снег повалить. И мы здесь, в этой долинке, окажемся, словно на острове. Ни проехать сюды будет и ни добраться! Можно считать, что надёжно мы укрылися от всех чужих и нежелательных людишек. Матвей, не доверяешь мне будто? – с тревогой в голосе обратился казак к Матвею Афанасьевичу.

– Думаю, что можно довериться тебе, Тимофей Акинфиевич. Вместе путь после зимовья тутошнего будем держать. Зиму вот только надо пережить, людей не потерять. Ночью помрут опять часть общинников! Вот горесть меня и гложет!

– Откуда знашь? – удивился казак.

– Дед вогул сказывал. Он глава семьи, остальные – это сыновья, зять, дочь и внук его. Хозяин наш с нечистой силой знается! Шаман что ли! Он будущее видит! Это точно! И о нас сказывал, что будет путь долог, но найдём мы землю, где дома поставим. Трудная дорога предстоит! Не только от болезней, но и в сражениях, которые сопроводят нас, люди умирать будут. Вот и думаю я, может, зря мы отправились в Сибирь? Может, тятя мой сказку рассказывал о Беловодье? Может, и нет таковой стороны? И всё зазря?

– Беловодье? Звучит, словно «рай»!

– Примерно так и сказывал мой тятя. Староста он многолюдной поморской общины, что по берегам Белого моря от царских преследований поселилась, крепко держась истинно православной старой веры. Да и туда, в Архангельскую сторону, царёва власть пришла. Разор и смерть грозит нам! Вот и отправил меня отче Афанасий в Сибирь искать новую землю, что Беловодьем исстари прозывается. Есть! Есть такая страна! Это я так, чуток с горести сомнения высказал!

– Да что за земля такая, Беловодье? – прервав рассуждения Матвея, томясь от любопытства, нетерпеливо переспросил Тимофей.

– Спрятана та страна от людских глаз. В стране той все равны и все счастливы. Земли плодородные, а воздух целебен. Никто там ни в чём не нуждается. Человек живёт трудом и молитвой праведной. Пшеница сама растёт, только брось зерно в ту землю, скот пасётся на плодородных лугах. С огромной Белой горы стекают воды, образующие реки, в которых рыба всякая невиданная обитает. Лежит та страна в Сибири, сокрыта от людских глаз старыми Алтайским горами. И живёт там народ добрый и праведный, с чистым сердцем и помыслами. Скрыта она от злых людей. И зовётся эта страна – Беловодье.

– Красивая сказка! Прямо рай на земле! Должно быть, тольки сказка и есть! Для утешенья страждущему человеку выдумана. Неужто ты, знающий человек, и сподобился сему поверить? Матвей Афанасьевич? Стольки людей положили за сказку энту?

– Не сказка это! Есть такая сторона! Были туда ходоки из общины нашей!

– И что? Вертались и сказывали об ней?

– Часть осталось там, а часть вернулась к нам, на Север!

– И маршрут известен тот?

– Да! Карту и описание пути они составили!

– И где же карта эта? У тебя, Матвей Афанасьевич?

– У батюшки осталася!

– Неужли тебе не дал?

– Есть у меня копия! Срисовал я её перед дорогой! Стало быть, не сказка это! Идём мы туда, на Алтай! Там, на берегах Белой реки, лежит та земля, оттого и прозвали её Беловодьем! Так-то, Тимофей Акинфиевич!

– Покажь, Матвеюшка! Покажь мне! Не смогу поверить в Беловодье, ежели своими глазами карту ту не увижу! Покажь, Богом тебя прошу! Пусть и крестимся мы по-разному, а Бог-то он всё един! Молю тебя, Матвей Афанасьевич!

– Не могу я этого сделать, Тимофей! Тятя мне завещал не делать этого!

– Почему секретность такая?

– Люди могут из-за чертежа того перессориться, завраждовать! И тогда не откроется нам путь до Беловодья! Общинники знают об энтой заповеди и не ропщут.

– Значить, ты и батя твой хранителями сей тайны являетесь!

– Мы храним заповедный путь в царствие справедливости! Не этого ли и ты ищешь, казак?

– Так-то оно так! Да только трудно мне поверить, что есть такая страна!

– Неволить не буду, Тимофей Акинфиевич! Ежели не возжелаешь с нами в Беловодье идти, то и принуждать не станем в том. Перезимуем, а там ступай, куда захочешь! Хотя человек ты знающий в воинском деле! Нам такие ой как нужны! Сражаться с лихими людьми придётся! Однако сам решай.

– Зима впереди! Весна придёть, тамо и посмотрим!

– На том и порешим, Тимофей! Скоро уж светать начнёт! Давай-ка соснём часок-другой! Пойду ещё гляну на своих болящих! Как там они? А ты спи, силы набирайся после отвара, что вогулы дали.

Матвей Афанасьевич пошёл в сторону подводы с больными.

Тихон, дремавший в подводе Зыковых, увидел отца, идущего к больным. Окончательно проснувшись, он догнал Матвея Афанасьевича.

– Тятя, я с тобой!

– Почто не спишь, сынок?

– Да как-то мне боязно этих иноверцев.

– Что ж их бояться? Видишь, они нам помогают. Народец дикий, но нас не чураются. Не бойся их, Тиша!

– Болезненных наших не взяли к себе в дом! Нас не пущают! Разве так-то люди поступают?

– У них свои нравы, сынок! Мы их не знаем, потому не во всём понять можем. Русского человека не всякого распознать можно, а тут – иноверцы! Ничего, видать, что народец незлостный! Не гонит нас с обжитого ими места! И на том спасибо!

Разговаривая, отец и сын подошли к подводе Антипа.

– Антипушка, наши-то как? – с волнением обратился к старшему сыну Матвей.

– Плохо, тятя! Матушка чуть жива! Девчонки тож горят, во бреду лежат. А матушка тихо-тихо лежит, кажись, что и не дышит даже. Только нагнувшись над ей, можно понять, что жива. Горе какое! Уж два человека умерли! Вон они лежат в сторонке, накрытые попоной. – Антип показал на ближайшую сосну, где и покоились усопшие.

– Да упокоятся души усопших! Причастить успел всех! Завтра отпоём их как полагается! Службу заупокойную проведу. Захороним здесь. Земля ещё не застыла, мягкая! Горе какое!

Матвей Афанасьевич, перекрестившись, подошёл к лежащей супруге.

– Лизонька! Лизонька! Как же ты исхудала! Даже узнать тебя, голубица ты моя, сложно!

Тихон и Антип были удивлены тому, как ласково и с нескрываемой любовью обратился отец к матери, лежащий уже не первый день в беспамятстве. Привыкнув к суровости нрава своего родителя, они почувствовали, как горестно скорбит Матвей. Взяв холодную руку жены в свою ладонь, он прикоснулся к ней губами и приложил её к своим щекам. То ли от его голоса, то ли от прикосновения, но Елизавета Фёдоровна открыла свои глаза.

– Лизонька! Матушка ты моя! Супруга ты моя любезная! Очнулась, голубушка! Может, испить дать отвару горячего? – Матвей не отпускал руки жены.

Елизавета Фёдоровна смотрела на него потемневшими глазами, источающими безграничную любовь. На ее исхудалом лице появилась слабая улыбка.

– Матвеюшка, помираю я, должно быть! – совсем тихо произнесла она.

– Что ты, что ты! Голубушка моя! Вот отвару попьёшь, и полегчает тебе.

– Нет! Не хочу я отвара! Прощай, Матвей Афанасьевич! Береги деток наших! – Лизавета пыталась перекрестить мужа, но не смогла.

Голос её пропал. Рука безжизненно повисла. Прерывистое дыхание оборвалось. Матвей бережно сложил руки умершей супруги на груди и тихо перекрестил её. Тихон и Антип застыли возле подводы с лежащим на ней телом матери. Матвей Афанасьевич стал читать молитву над усопшей за упокой её души.

– Отнесём тело страдалицы нашей к сосне. Беритеся за попону, – тихо обратился он к сыновьям.

Матвей Афанасьевич вновь вернулся к больным. Он открыл лица дочек. Девочки покрылись испариной.

– Давал ли ты, Антип, девочкам отвару?

– Да, тятя!

– Пропотели, прогрелись, стало быть! Может, милостив к нам будет Господь? Поправятся дочки! Отдыхай, Антипушка! Ежели хуже станет дочкам, кликни меня! Пойдём, Тиша! Помолимся за здравие сестричек, да соснуть надо малость!

Однако не успели отец с сыном уснуть, как к ним подбежал взволнованный Антип.

– Тятя, тятя, помирают, кажись, сетрушки! Пойдём скорее! Скорее!

Соскочив с подводы, мужчины бросились к больным. Девочки бредили. Огневица нещадно опалила их лица и тела. У Матвея Афанасьевича по щекам текли слёзы, которых он не замечал. Сыновья тоже плакали. Они понимали, что теряют сестёр! Матвей стал читать отходную молитву. Братья не прекословили отцу.

Девочки затихли и, не приходя в сознание, одна за другой умерли. Навалившемуся горю не было конца.

– На всё воля Божья! Матвей Афанасьевич! – тихо молвил подошедший к Зыковым Тимофей Акинфиевич.

Он взял, словно немощного, под руку Матвея и повёл его к костру. Того бил сильный озноб. Казалось, что сознание покидает Матвея Афанасьевича.

– Попей, сердешный, чаёк травяной! Душа-то и согреется! Нельзя тебе, Матвеюшка, горем себя изводить! Людей сколь за тобой! Им жизнь сохранить надобно!

Попоив горячим отваром общинного старосту, казак тепло укрыл несчастного и уложил на еловые ветки поближе к костру.

На следующий день умершие за истекшую ночь общинники были захоронены. Матвей Афанасьевич был потрясён предвиденьем вогула.

Выпал первый снег. Он покрыл землю, угрюмые скалы, припорошил деревья. Задул колючий ветер, и серое небо не сулило ничего хорошего. Душа Матвея Афанасьевича словно застыла, будто и в сердце проникла зимняя стужа. И только ответственность перед доверившими ему свои судьбы людьми заставляла двигаться, что-то делать и принимать решения.

– Пойду к вогулам! Попрошу Унху помочь нам определиться с зимовьем, – сказал он сыновьям, не оставлявшим отца и находившимся всегда рядом с ним.

– Тятя, может, с тобой пойти? Нездоровится тебе! Слаб больно! – с тревогой за отца, почерневшим за одну ночь, обратился к Матвею Тихон. За сутки на голове у общинного старосты прибавилось седых волос, будто с ними навалился непомерный груз десятка годков.

– Нет, сынки, один пойду. Так-то спокойнее будет нашим хозяевам.

Матвей Афанасьевич пошёл к большому дому иноверцев. Семья вогулов, разместившись возле очага, была занята утренней трапезой.

– День добрый, Унху! – произнёс он, сняв с головы лохматую шапку. Подчёркивая уважение к хозяину дома, Матвею не хотелось называть главу семьи русским именем.

– И тебе здравствуй, человек! Унху тоже хочет знать твоё имя, – приветливо ответил вогул.

– Матвеем зовусь, а по отцу Афанасьев сын, – ответил общинный староста.

– Забрала смерть людей, о которых я сказывал?

– Да! Унху! Покинула меня супруга с двумя дочерьми!

– Такова воля Сорни-Эква! А ваши больные, что у меня в доме, пошли на поправку. Слабы ещё, полежат денёк-другой и встанут. Что скажешь, Матвей? Куда дальше пойдёте?

– За больных благодарствуем. Продолжим свой путь весной, пока же к зимовью готовиться надобно. За тем к тебе и пришёл. Подскажешь, где нам сподручнее землянки устроить?

– Нет! В земле ямы рыть нельзя! Камень – наша земля! Тяжело копать, силы много уйдёт. Зима здесь! Не успеете! Зимуйте! – продолжил Унху, – Надо строить чумы. Мои сыновья помогут вам. Родня кочует по тайге и живёт в чумах. Большой дом есть только у меня, зато большим человеком прозываюсь. Шкурами оленьими покроете, землю застелите, очаг сложите. Тепло будет! Шкуры оленьи, медвежьи, волчьи мы вам дадим. Потом сами ещё добудете. Перезимуете!

– Спасибо, Унху!

– Вот тебе мои сыновья, Яр и Натыр, они вам покажут, как строить чум. Поставите большой чум, там хватит места.

Вогул о чём-то заговорил со своими сыновьями.

– Яр и Натыр поставят чум, с остальными справитесь сами. Заготовьте брёвна, глину, пока земля не замёрзла.

С этими словами Матвей Афанасьевич вышел из дома вогула вместе с его сыновьями. Собрав возле костра общинников, он закрепил мужчин и женщин за отдельными участками работы. Тихон, Тимофей Акинфиевич и он сам остались с сыновьями Унху сооружать чум, остальные занялись заготовкой леса. Работа шла целый день. Звенели топоры, повизгивали пилы. Матвей смотрел, как строится невиданное жильё.

– Неужель не замёрзнем! Больно просто всё! – думалось ему.

Такие же мысли овладевали многими обозниками. Однако, доверившись вогулам, никто возражать не стал. Работа спорилась. К ночи чум был готов. Это было конусное сооружение, покрытое оленьими шкурами. В центре установили открытый очаг, сложенный из брёвен, обмазанных глиной. Дым уходил в небольшое отверстие в верхней части чума. После завершения установки сыновья Унху принесли медвежьи шкуры и застелили землю внутри чума.

– Вот вам и крыша над головой! Хороший чум получился! Большой! Немного очаг дымит, но, как только высохнет глина, это пройдёт. Огонь поддерживайте постоянно. Пусть земля прогреется. Тепло будет! Унху доволен работой сыновей!

– Спаси господи тебя, мил человек! Как это ловко и быстро у твоих сыновей получилось! – радовался Матвей.

– Мой народ всегда жил и живёт в лесу, в горах, по берегам рек! Мы – таёжные люди!

– Так далеко живут твои родичи? – удился Матвей Афанасьевич.

– Да! Да! Далеко зашли! Вот Большой Камень наш, в Сибири до самой большой реки дошли! Вы, русские, её Обью называете. Это далеко! Далеко! Много солнц надо идти!

– Унху! Вы знаете Сибирь?

– Я – нет! Но мои родичи знают, а я знаю путь до родичей, а они знают дорогу к другим родичам, и так до самой Оби! Мы все охотники! А у охотников много-много троп!

Ничего на это не сказал Матвей, однако подивился осведомлённости вогула. В последующие дни работа по сооружению чумов шла быстро. За три дня жилища были готовы. В чумах было тепло, общинники не могли нарадоваться на долгожданный отдых.

– Теперь охотиться надо! Мороз встанет, так и рыбу наловить тоже надо. Зимой трудно на охоту ходить будет. Надо заготовить мясо, шкуры сейчас! – оценивая результаты труда общинников, рассуждал Унху.

– Что ж, это занятие нам ведомо!

– Вогул охотится иначе! Мой зять пойдёт с вами за добычей и покажет наши ловушки на разных зверей. Вы громко бьёте зверя, а мы это делаем тихо, не гневя Сорни-Эква! Громкий залп оружия может помешать ей. Сорни-Эква не любит шума! Нельзя гневить Сорни-Эква!

– Унху, расскажи мне о Сорни-Эква! Ты часто обращаешься к ней!

– Никто из моих сородичей не видел её и не знает место обитания Сорни-Эква! Старики сказывали, что тех, кто ненароком забредал в жилище Сорни-Эква, настигала страшная смерть! Больше ничего я тебе не могу сказать. Нельзя беспокоить Хозяйку разговорами о ней! Сорни-Эква покарает!

Матвей Афанасьевич уловил в интонации голоса вогула гнев и прекратил расспрос.

– Хорошо, завтра поутру и пойдём! – согласился Матвей.

Он полностью доверился семье Унху после обретения жилища. На следующий день сыновья Матвея Афанасьевича и ещё несколько общинников ушли на промысел. Остальные занялись обустройством зимовья и сооружением небольшого сарая и загона для лошадей.

– А кормить чем лошадей будете? – подойдя к строению, спросил вогул.

– Вот беда! Заканчивается прокорм! – горестно, со вздохом, промолвил казак.

– Я покажу, где ягель найти можно! Мои олешки его едят! Может, и лошади тоже будут!

– Что ж! Надо испробовать! Иначе погибнут! Горе для нас большое будет!

– На днях побываем в тех местах! Пока попробуй у наших оленей возьми ягель!

Унху вместе с Тимофеем Акинфиевичем пошли в загон с оленями.

Легла зима. Снегопады засыпали все тропы. Казалось, что люди небольшой горной долины остались одни на всём белом свете. Завыли метели, пурга закрыла солнце. Светило на небосводе появлялось редко и ненадолго. Зимующим общинникам казалось, что разбушевавшиеся ветра и метели сомнут их маленькое жилище, и мороз не пощадит православных. Приходилось постоянно поддерживать огонь в чумах. Порой на землю опускались такие морозы, что могучие ели звенели, будто жаловались на отпущенное Богом тяжёлое испытание. Выходцы с Беломорья, поморы, знавшие северный лютень, и то удивлялись крепости морозов Каменного пояса. И только иногда природа, словно из сочувствия к людям, немного отступала. И тогда яркое солнце, словно радуясь полученной возможности, ликовало на лазурном небосводе, вселяя в людей надежду на избавление от зимней стужи.

В такие редкие дни общинники вместе с семьёй вогулов уходили в тайгу за добычей. За зиму общинники постигли немало премудрости от лесных людей. Поставленные ловушки, капканы на звериных тропах всегда приносили удачу. Одежда, пошитая из шкур животных, была удобной и тёплой. Отвары из заготовленных лесных трав и древесной хвои помогали сохранить силу и бодрость в теле. Общинники набрались крепости для продолжения пути. Все ждали приближения весны.

* * *

Размышляя о предстоящей поездке в град Петра Великого и о встрече с императрицей, Акинфий зашёл в рабочий кабинет.

– Пущай, пущай мои недруги содрогнутся! Чистейшее жёлтое серебро весом в одиннадцать килограмм! Обзавидуется нечисть! Придётся матушке Елизавете Петровне слиток поднесть. Так ведь и не жалко! Дочь Петра! На великие дела серебро пойдёт! Да и доносчики поутихнут, коль сам алтайские заводы в казну передам!

Акинфий нервничал. В голове звенело, он задыхался от подступившей слабости, его мутило, всё тело лихорадило. Получив весть о том, что двор Елизаветы Петровны временно находился в Москве, Акинфий Никитич спешил на назначенную ему императрицей аудиенцию.

– Хворь, что б её! Не вовремя! Не вовремя! Аж в глазах темнеет! – тихонько ворчал Акинфий Никитич, садясь в приготовленную для него коляску, выстланную медвежьими шкурами и лисьими покрывалами.

Шёл февраль, однако погода стояла весенняя, словно уж март был на дворе. Уральская тайга с крутыми каменистыми спусками, снежными заносами словно не желала пускать яркое солнце, памятуя, что ещё рано встречать весну. Высоченные сосны, ели, лиственницы, одетые в снежные шапки, не пропускали солнечные лучи, а старые горы преграждали проникновение весенних ветров. Белый снежный покров, укутавший стылую землю, оставался первозданным в своей белизне. Здесь, внизу, на земле стоял зимний сумрак. Демидов торопился, пока тележные дороги ещё не закрылись под весенним солнцем. Весна на Урал приходила внезапно, ровно так же, как начиналась зима.

Небольшой охранный отряд из верховых яицких казаков в двадцать сабель с огнестрельным оружием и боеприпасами ожидал отправления. Сев в коляску, укутавшись мехами, надев поверх торжественного камзола соболью шубу, заводчик дал команду отправляться. Коляска, мягко покачиваясь, словно поплыла по наезженной зимней дороге. Немного проехав, разомлев от тепла, после волнительной и бессонной ночи Демидов слегка задремал.

Акинфий Никитич прекрасно понимал сложность предстоящего визита к императрице. Многочисленные недоброжелатели давно уже забрасывали государыню наветами. Мол, Демидов на Алтае ведёт тайную добычу серебра и золота. Акинфий знал, что добыча благородных металлов частным владельцам запрещена. Старик решил сделать упреждающий ход: свои алтайские заводы, на которых выплавлялось серебро, Акинфий предложит передать в ведение «высочайшего кабинета». Захватив с собой мастера по выплавке серебра Иоганна Юнганса, он решил сам доложить императрице о якобы впервые выплавленном на Алтае серебре и поднести невиданный доселе слиток жёлтого серебра.

– Матушка от подарка придёт в неописуемый восторг! – размышлял Акинфий о своём замысле.

Даже самому себе Демидов боялся признаться, что в подземной части Невьяновского завода был оборудован тайный монетный двор, где чеканились серебряные рублики.

– Про золотишко умолчу, да простит меня Господь! А матушка от того не обеднеет! Вон серебра сколь дам!

Выплавкой золота Акинфий Никитич Демидов занимался на алтайских Колыванских заводах уже не первый год.

* * *

Весна пришла так же неожиданно и сразу. С самого утра засверкало солнце, подул влажный ветерок. Уральские горы казались не такими суровыми, и тайга будто перестала шуметь. Набегающий ласковый ветерок касался лесных вершин, и лесные красавицы сбрасывали снежные шапки. Вокруг сверкал белый снег. Пригревшись на солнце, лесные птицы и прочая живность покинули свои зимние укрытия. Измученные зимней стужей, почувствовали приближение весны и люди.

– Что, сынки, пора нам готовиться к походу. Хочу об этом поговорить с вогулами. Если бы не они, пропали бы мы в этом краю.

– Да, тятя, Унху и его семья многое сделали для нас, – вторил в ответ Тихон.

– Не знаю, как отблагодарить его за проявленную к нам сердечность!

– Тятя, скоро мы тронемся? Надо бы лошадей хорошо подкормить перед тем, как обоз тронется в дорогу, – обратился к Матвею Антип.

– Не знаю здешней природы и что тебе ответить. Надо спросить Унху о благоприятном времени отправления обоза. Травы бы первой дождаться, чтобы лошадей перед дорогой хорошо выпасти. Завтра пойду к вогулам.

На следующий день, поутру, Матвей Афанасьевич зашёл в дом к вогулам.

– Здравствуй, Матвей! Унху рад видеть тебя! С началом пробуждения тебя и твоих людей!

– Пробуждение? Это что же, весна пришла в ваши края?

– Нет пока! Но зверь и птица принесли первую весть! Скоро придёт весна!

– Сколько же её ждать?

– Несколько недель! Это только вестник! Ещё метели будут, и снег будет засыпать лесные тропы. Унху это знает! Ты хотел спросить меня о том, когда вам можно будет продолжить свой путь?

– Да, Унху! Именно об этом я хотел с тобой поговорить.

– Рано ещё! Но кое-что надо уже сделать!

– Что же, Унху?

– Лошадей надобно хорошо кормить! Мяса навялить, рыбы насушить. Весенние ветра, они для этого хорошие! За зверем и рыбой идти надо!

– На счёт охоты и рыбной ловли ты прав! Но лошадей чем кормить? Они еле перезимовали!

– Сейчас из-под снега первый ягель покажется. Он мягкий, словно трава. Мы пойдём за ним вскоре. Наших оленей тоже хорошо кормить надо, слабы за зиму стали. Через день, другой пойдём в те места на оленях, вы тоже на лошадях пройдёте. Поживём там немного, чтобы олени и лошади попаслись на молодом ягеле, заготовим его для дальней дороги. Окрепнут, силы наберут, потом и в дорогу можно!

– Спасибо тебе, Унху, за участие, за помощь и сердечность!

– Не говори мне сейчас этих слов! Будто прощаешься уже со мной! Ещё много дел предстоит сделать, прежде чем вы в путь тронетесь. Когда время придёт, тогда и попрощаемся!

– Ты как всегда прав, Унху! Сегодня же и отправлю общинников на охотный промысел.

– Так! Так! Надобно готовиться!

Попрощавшись со своим гостеприимным хозяином, Матвей вернулся к стойбищу общинников. Старообрядцы приступили к заготовкам.

Время будто летело. С каждым прожитым днём солнце пригревало сильнее. Вскоре появились первые проталины. Открылись лесные тропы. Как и обещал глава семьи вогулов, лошадей отогнали на выпаса. Молодой ягель животные ели хорошо. С каждым прожитым днём приближалась долгожданная минута продолжения пути. Обозники были готовы.

И вот этот день настал.

Накануне своего отъезда общинники навестили погост, где остались их сородичи.

– Прощайте, доченьки! И ты, Лизонька, прощай! – стоя с сыновьями возле могил жены и дочерей, склонив головы, молвил Матвей Афанасьевич.

Сотворив молитву об усопших, общинники вернулись к гружёным обозам.

– Ну, что, Тимофей Акинфиевич, ты решил? Пойдешь ли с нами, или наши пути-дороги разойдутся? – обратился Матвей к казаку.

– Я думал об этом, Матвей Афанасьевич! Решил, что с вами в Сибирь пойду. Вы ведь после достижения Беловодья вертаетесь за своими сородичами?

– Да! Мой тятя, братья и община православная ждут меня!

– Вот и я в ту пору вертаюсь за своей Ефросиньей, коли жив останусь!

– Я рад! Ты мой товарищ в этом походе! Пойду, попрощаюсь с нашими спасителями!

Отобью им прощальный поклон! – сходя с подводы, обратился к казаку Матвей.

В доме вогулов была в сборе вся семья. Матвей благодарил всех и низко поклонился главе семейства.

– Прощай, Унху! Пусть ваши боги будут милостивы к вам!

– Матвей, вот тебе письмо к моим сородичам и карта тропы до них. Это тебе поможет дойти до реки Обь. Помнишь, я рассказывал тебе про своих сородичей?

– Да, Унху, помню! Но что это за письмо? Это ведь просто камень! – беря в руки чёрный с зелёными прожилками камень, удивился Матвей Афанасьевич.

– Нет, Матвей! Это послание к моим сородичам! Показав его, ты будешь ими принят как гость! Тебе всегда дадут пищу и кров! Тебе укажут путь в твоей нелёгкой дороге, если потребуется, то и защитят от недруга.

– И вновь, Унху, не знаю, как благодарить тебя!

– Пусть хранит вас ваш Бог! Иди, Матвей! Время пришло! Прощай!

Семья вогулов вышла проводить русский обоз. Попрощавшись с ними и сотворив молебен, старообрядцы двинулись в путь.