Читать книгу О поэтессе Елисавете Кульман. Очерки. 2-е издание - Григорий Ганзбург, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Отношение к женскому литературному творчеству во все времена складывалось неоднозначно и приводило к поляризации мнений. Распространены две одинаково ложные позиции: первая состоит в отрицании ценности женского творчества, вторая — в отрицании различий между творчеством женским и мужским.

Самую четкую афористичную формулировку первой позиции дал в начале нынешнего века литературный критик Аркадий Горнфельд: «Умных женщин много, творящие — миф»42. Разумеется, после того как мир посетили и покинули Анна Ахматова и Марина Цветаева, такое мнение уже не требует теоретического оспаривания. Хотя на бытовом уровне подобную позицию все еще продолжают иногда высказывать (правда, с меньшим блеском, но что поделаешь!) и даже находятся люди, готовые с этим эмоционально спорить. Памятный всплеск спора на эту тему произошел, как известно, после появления статьи Юрия Кузнецова в «Книжном обозрении»43, где он взялся отрицать ценность поэзии Ахматовой (хотя в этом случае спорить и сердиться было совсем не обязательно: даровитый поэт, как любимое дитя, безусловно, пользуется правом на подобного рода невинные чудачества). Споры о том, возможно ли проявление женщинами гениальности в творчестве, заканчивались бы, не начинаясь, если бы участники этих споров помнили о произведениях, дошедших из древности. Например, о том, что ценнейшую часть русского фольклора составляют так называемые протяжные песни, а большинство образцов этого жанра — песни женские. Мы не знаем имен их авторов, но понятно, что песни женского фольклорного репертуара (протяжные, колыбельные, обрядовые, плачи и т. д.) — не могли же быть сочинены мужчинами… (Поскольку в устном творчестве нет отдельно автора, который не был бы и первым исполнителем своей музыки.44)

Другая ложная точка зрения состоит в отрицании сколько-нибудь существенного типологического различия между творчеством женщин и мужчин. Спорить с этим распространенным заблуждением значительно сложнее: его поддерживает даже авторитет Марины Цветаевой, которая, как известно, возражала против термина «поэтесса», настаивая на своем праве именоваться поэтом. Я намеренно использую по отношению к Елисавете Кульман слово «поэтесса», а не «поэт», признавая справедливость замечания Платона о различии женской и мужской интонации в поэзии: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать женский оттенок и напев […]»45. Р. Шуман, посвящая музыку памяти Кульман, употребил немецкое слово Dichterin (поэтесса). Та истина, что женская поэзия — явление существенно иное, чем мужская, — становится очевидной, если вникнуть в рассуждение Н. Бердяева, который писал: «Я думаю, что не только человеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что половой характер духовной индивидуальности, символизирующейся в плоти, существует не только в этом мире, но и в других мирах»46. Вероятно, интуитивное знание этой истины — причина тому, что издавна стали появляться труды, трактующие женское литературное творчество отдельно. Таковы и «Библиографический словарь русских писательниц» Н. Н. Голицына47, и неопубликованная магистерская диссертация А. И. Белецкого «Эпизод из истории русского романтизма. Русские писательницы 1830 — 1860 гг.» (Харьков, 1919)48, и некоторые другие работы, где женское творчество изучается как особая область художественного процесса.

В русле этой традиции возникла и новая книга петербургского исследователя Михаила Файнштейна «Писательницы пушкинской поры»49. Благородный смысл работы автора в том, что книга привлекает внимание современного читателя к неправедно забытым именам и произведениям. В каждой главе, посвящена ли она фигурам ныне почти никому не известным (Е. Кульман, А. Зражевская, Л. Ярцова, А. Готовцева, М. Лисицына) или же более популярным (З. Волконская, Е. Растопчина) — автор книги наряду с печатными материалами, рассредоточенными в периодике прошлого столетия, опирается также на неопубликованные источники и вводит в научный и читательский оборот новые тексты и факты. Невозможно было бы в этих кратких заметках сказать обо всех сюжетах книги Файнштейна. Хочу сосредоточить внимание читателя лишь на главе, посвященной поэтессе Елисавете Кульман. Уверен, что к этой, пока еще «глухой» теме литературоведение и публицистика в будущем станут не раз возвращаться и упомянутая публикация Файнштейна — важная веха на трудном, более чем полуторавековом пути поэтессы к заслуженной широкой известности.

За полтора века в литературе успел накопиться и устояться целый комплекс ошибочных представлений и произвольных толкований, касающихся биографии и творчества Кульман. Причина — незнание важнейших источников из-за их труднодоступности. М. Файнштейн, который хорошо знаком с материалами петербургских архивов, то и дело вынужден вступать в явную и скрытую полемику с некоторыми предшественниками, когда он дает корректное изложение фактов и высказывает мнения, согласующиеся с имеющимися документами.

Чтобы оценить концепцию, принятую М. Файнштейном, читателю необходимо хотя бы в общих чертах представлять ситуацию, сложившуюся в «кульмановедении». А ситуация в деле изучения творчества любого писателя определяется тем, насколько изучены 1) источники, 2) факты и 3) проблемы, с ним связанные. Начну по порядку.

Первое. Печатные источники включают два издания «Пиитических опытов» на русском языке (СПб., 1833, 1839), восемь изданий «Стихотворений» на немецком языке (первое: СПб., 1835, восьмое: Франкфурт-на-Майне, 1857), четыре издания «Пиитических опытов» на итальянском языке (СПб., 1839, Милан, 1845—1847), одно издание «Сказок» на русском языке (СПб., 1839). О гигантском рукописном наследии Кульман известно только то, что при жизни ее учителя и первого публикатора К. Гросгейнриха оно хранилось в Германии, а в России находились (за единичными исключениями) лишь копии. Поэтому приходится учитывать. что всё (или почти всё), что в наших архивохранилищах значится как автографы Е. Кульман, в действительности — копии, выполненные рукой К. Гросгейнриха. Не исключено, что оригиналы отыщутся в немецких архивах. Впрочем, и копии могут послужить материалом для текстологических исследований, поскольку на них виден ход редакторской правки. К сожалению, до сих пор текстологией произведений Кульман никто не занимался. Из имеющихся рукописей остаются неопубликованными письма Кульман к Гросгейнриху. В 1915 году Е. Лёве сообщал, что им осуществлен русский перевод этих писем и подготовка их к печати.50 Однако, издание не состоялось и материалы Лёве разыскать не удается. Сами же письма Кульман на иностранных языках сохранились и находятся в ЦГАЛИ и РГБ.

Сведения о рукописных источниках, приведенные в книге М. Файнштейна (С. 23—24) хотя и неполны, но важны для читателя, поскольку о судьбе рукописей Кульман здесь написано впервые после 1915 года.

Второй пункт, по которому определяется основательность изучения творчества любого писателя — фактология. Сюда входят три раздела: 1) биография, 2) издательская история и 3) история восприятия наследия писателя читающей публикой и пишущими людьми (поэтами, композиторами, учеными и т. д.).

Если говорить о биографии Кульман, то все публикации, выходившие после 1849 года, то есть после опубликования русского перевода книги К. Гросгейнриха «Елисавета Кульман и ее стихотворения» (в журнале «Библиотека для чтения», потом — отдельным изданием), — основаны на пересказе этой книги. Новых фактов никто после Гросгейнриха не описал (исключением является мемуарный фрагмент «За чайным столом», опубликованный А. Озеровым, где приведены правдоподобные сведения об отношении императора Александра I к Е. Кульман и о посещении ею германского посла)51. Таким образом, парадокс состоит в том, что большая часть публикаций, появившихся за полтора столетия, посвящены специально изложению биографии