Читать книгу Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского - Ханну Мякеля - Страница 10
II
«Березка», все «Березка»
1
ОглавлениеКогда в Финляндии заходила речь об Успенском, казалось, что каждый хочет встретиться с автором «Дяди Федора». Так что недостатка в желающих подписать приглашение не было. Приглашение отправлялось, и за этим следовало сначала ожидание, а затем все более растягивающееся молчание. Пока, наконец, обиняками и околичностями не сообщалась весть о том, что Успенский сейчас просто не может приехать в Финляндию – сначала по причинам, связанным с работой, затем с дорогой, затем по состоянию здоровья и, наконец, в силу других препятствий.
Приглашение возобновляли, и все повторялось снова. Я начинал подозревать, что сдержать обещание мне будет не так просто, как я в порыве эйфории думал. И виною тому был не я и тем более не издательство. Благодаря изданным стараниями Хейкки A. Реэнпяя хорошим советским книгам «Отава» пользовалась у восточного соседа репутацией большого друга. Нет, причина тупиковой ситуации, должно быть, крылась в самом Успенском; возможно, государство было к нему не слишком благосклонно. С другой стороны, для понимания этого не требовалось особой интуиции: обмен несколькими словами во время первой встречи в Москве уже дал ответ.
Почему так было, до сих пор не выяснилось. Но и этому объяснение, наверно, найдется…
Трудностей хватало, но я не сдавался, мы не сдавались.
Я успел побывать в России и в Москве еще пару раз. Летом я заезжал в советскую столицу лишь мимоходом – путь мой лежал дальше, до самого Азербайджана и Каспийского моря.
Тогда поездка ничего не дала, но во время осенней книжной ярмарки я опять встретил Успенского в Москве. Ему удалось-таки попасть на ярмарку, все-таки получил где-то официальный пропуск. Пропуск, насколько я помню, дал ему не Союз писателей, а организация кинематографистов. Ведь именно среди мультипликаторов его произведения нашли тогда отклик. Именно туда, в дом этой организации он меня возил и кормил в ее частном клубном ресторане; там он чувствовал себя как дома, среди своих.
Каждая встреча с Успенским по-прежнему была словно первая, и знакомство всегда как будто начиналось с начала. Не с нуля, но с изучения азов. Эдуард мог говорить без умолку, у него было столько всего, о чем рассказать и спросить, что я, мне тогда казалось, никогда не успею ответить ни на один вопрос. Когда я составлял в голове предложение и начинал произносить его вслух, он уже менял тему разговора. Если иногда мне случайно и удавалось сразу вставить приемлемый ответ, он, похоже, уже не слушал, потому что говорил дальше, желая знать что-то совсем другое.
О чем он спрашивал, что он хотел, что рассказывал? Главным, что его беспокоило, была коммунистическая система, к ней и ее сущности снова и снова поворачивался наш разговор. Капиталистическая свобода казалась ему розовым сном, который я (тщетно) пытался перевести на более реалистичную основу. Он не без основания ощущал, что его дискриминируют, система давала ему не слишком много возможностей. Достаточно было одного запрета, и все двери закрывались. Он писал, но решение о публикации принимали люди, которым он не без основания не доверял.
Я понимал, что Эдуард считается инакомыслящим, диссидентом, каким по существу не было места в этом обществе. Что такого он сделал, чтобы заслужить этот статус, оставалось, однако, покрытым мраком неизвестности. Колоритность его языка давала основание думать, что он сам своими речами ухудшал свое положение. Не могло же быть в его детских книжках что-то такое, что дало бы основание для дискриминации, думал я.
Правда, Эдуард слушал мои объяснения, позднее это выяснилось. Он и верил мне, и не верил. А еще между нами был языковой барьер – на тот момент я не мог похвастать многолетним сносным, а тем более достаточным владением русским языком, но Эдуард не обращал на это внимания. Ему, казалось, хватало того, что я существую, что я, иностранный издатель и коллега, доброжелателен к нему, ценю его. Сейчас я понимаю, что в стране, в которой его ситуация была совершенно иной, такое должно было казаться чудом.
Одну вещь я понял сразу. Если я действительно хочу познакомиться с Эдуардом, мне нужно подучить русский, еще и еще; и с помощью знания языка начать действительно понимать, что он говорит. Так что своим русским языком, чуть более глубоким, чем у начинающего, я обязан ему. И я называю Эдуарда «Первый учитель», по заглавию книги киргизского писателя Чингиза Айтматова, тогда настолько успешной, модной и такой знаменитой, что Айтматов стал депутатом Государственной Думы. Или наоборот книга стала поэтому известной?
Но это к делу не относится. Эдуард – мой учитель. Или может быть, все-таки, скорее, проводник, некий сталкер, хотевший показать истинное лицо своей страны. Это же был не какой-то профессор, вещающий с кафедры, а человек, которого интересовало все вокруг. Он и сам хотел во всем разобраться. И явно хотел, чтобы и я понял, что у него в голове.
Я начал действительно кое-что понимать. Особенно то, что наше знакомство, кажется, перерастает в нечто вроде дружбы. Мастерская на улице Усиевича со временем становилась уже не просто знакомой, а родной. Мне нравится это заимствованное слово, обозначающее рабочий кабинет. Слово, созвучное слову «мастер», есть во многих языках, а вот «мастерская» – это уже головокружительно русское: место, где трудится мастер… Каждый раз, когда я забирался туда, проявляя чудеса эквилибристики, через балкон, у меня кружилась голова, каждый раз перила были слишком низкими. И, как это ни странно, с годами они становились все ниже и ниже. Тем не менее, руководствуясь лоцманскими указаниями, я всегда успешно попадал внутрь, а потом успешно выбирался. Доброжелательность Эдуарда и его «шайки» была поистине беспредельной.
К головокружению я не привык, но временами понимать речь на слух начал. Да и вообще прогресс был налицо. В квартире на нижнем этаже обнаружилась жена – брюнетка с терпеливым нравом. Внешность человека может, как мы знаем, меняться, но имя, как правило, остается. Ее звали Римма. Это же имя я невольно присвоил маленькой девочке в «Господине Ау», из-за его благозвучности. И это сочли здесь доброй приметой. А маленькую спящую девочку звали Татьяной или Таней. Будить в тот раз ее не стали: сокровище мне только показали. И я был очарован. Есть ли более милое зрелище, чем маленькая девочка, безмятежно спящая на своей подушке, приоткрыв ротик, глубоко и спокойно дыша, витая где-то в стране своих снов?
Дочка Успенского родилась на два года позже моего сына. Позднее, когда мы еще лучше познакомились с Эдуардом, то договорились, что мой сын Лаури женится на Тане. Да и что могло быть разумнее? Разумеется, ничего, раз мы, господа писатели, так порешили. Но дети, как правило, решают (и может, к счастью) почти всегда иначе.
Была у Эдуарда и собака; нередко их было несколько. Но тогдашнюю – единственную – звали Астрой. Эта кличка по-русски означает цветок. Астра была умной, старой и белой, блестяще породистой беспородной собакой.
Она действительно понимала, что говорят люди. Астра жила в шкафу, над которым висела табличка с написанным Успенским печатными буквами текстом: «Свободу узникам тирана Эдуардa».
– Хорошая собака, умная собака, – поглаживал Эдуард ее по голове, трепал, почесывал и похлопывал. А я, не особый любитель собак, только кивал.
Эдуард, тем не менее, сразу увидел, что я не верю в исключительность его собаки. Он хотел, чтобы я испытал собачий ум. Мне было приказано произнести, что мы, мол, собираемся на улицу и возьмем собаку с собой. Было подчеркнуто, чтобы я никоим образом не повышал голоса, произнес фразу как бы между делом и не упоминал имени собаки. Но Астра сразу поняла эту произнесенную мной по-фински фразу и залаяла в своем шкафу. А выбравшись оттуда, сама принесла свой поводок и подала Успенскому ошейник, неистово виляя обрубком хвоста.
Это было чем-то похоже на то, как я общаюсь по-русски: инстинкт и интуиция перевели мои слова непосредственно на собачий язык.
Мы отправлялись на улицу выгуливать собаку и немножко протрезветь. А нередко заодно и гостя проводить, доставить в гостиницу. Вызывать такси было бесполезно, но если из-за выпитого алкоголя сам Эдуард за руль сесть не мог, в растерянность это его не повергало. Он поднимал руку, останавливалась любая машина, о направлении и цене договаривались с водителем, и затем меня заталкивали в салон.
Спектр этих неофициальных арендуемых машин был тогда еще довольно трогательным: от грузовиков «Газ» и карет «скорой помощи» до «Волг», «Москвичей» и «Жигулей» (по-фински – «Лада»). А иногда даже до «Зилов» или им подобных, аналогичных «Роллс-Ройсу» черных бронированных лимузинов, на которых днем перевозили больших боссов. Большинству не лишним был приработок. Водители понимали нужды людей – ведь и сами они были людьми. Хотя в то время ходить по Москве было еще безопасно даже ночью. Если опоздал на последний поезд метро – пешие переходы были, мягко говоря, длинными. Да и люди хотели тогда вполне искренне помочь друг другу.
Небольшой дополнительный приработок никогда не был лишним и для профессиональных шоферов. Свободное такси было тогда найти практически невозможно, а даже если такое и попадалось, это еще не значило, что тебя подвезут. Если направление не устраивало водителя, везти он отказывался. Дескать, у него перерыв, или он направляется в гараж… Поскольку месячный оклад выплачивался в любом случае и потребности в заработке не было, не обнаруживалось и особого желания трудиться. Если только «голосующий» не соглашался заплатить, например, двойную цену черным налом.
Успенский получил инженерное образование. Я понял, что это правда, только тогда, когда он продемонстрировал разные сконструированные им радиоприемники. Я тоже делал такие вместе с сыном: но только один из них вообще издавал звук – и то слишком тихий. А у Эдуарда приемники работали… Я поэтому и не говорил о своих собственных попытках, особенно когда понял, что жена Римма тоже инженер. Человек с математическим складом ума мыслит иначе, то есть разумнее, чем гуманитарий, в это я до сих пор верил. Это же мне терпеливо пытался втолковать и Антти Туури.
Исключения встречаются и среди инженеров: в голове у Успенского были не только математические формулы. Он был человеком, слова и поступки которого перемещались со скоростью света и иногда шли в противоположных направлениях так же быстро, как машины, проезжавшие мимо нас, когда мы стояли на обочине Кутузовского проспекта и Эдуард пытался устроить, чтобы меня подвезли. Намахавшись руками, он все-таки смог остановить какую-то машину, меня загрузили в салон и всунули в руку несколько рублей, которыми предполагалось расплатиться за поездку. Я не боялся – никогда не боялся, и особенно в те времена, когда имел дело с обычными людьми.
Я начинал потихоньку доверять России – не как политической системе, а как сообществу людей. Все плохое, что могло бы со мной случиться там, могло произойти и в Финляндии. Это чувство спокойствия добавляло комфортности пребывания в стране, как и то, что товарищ Успенский вновь и вновь по-разному продолжал радовать меня. Каждое слово открывало пути в неизведанный мир, каждый представленный Эдуардом новый знакомый позволял больше узнать о народе, к которому он принадлежал. Какой-то человек начинал нравиться чисто инстинктивно, а в обществе Эдуарда мне всегда становилось как-то хорошо и спокойно: в обществе такого непоседы время не тянулось. Однако и темп в ужас не приводил.
Я опять возвратился в Финляндию, но с настроением лучше прежнего. Когда поезд остановился в Вайниккала и были выстояны очереди на собеседование и в туалет, я был по-прежнему весел, ведь в качестве гостинцев я вез кое-какие дополнительные новости. И главным было то, что собственное желание Успенского прибыть в нашу страну никуда не пропало. Шансы выехать были, правда, прежними, то есть доволно мизерными: все будет зависеть от воли Союза писателей СССР. Он приедет в гости только в том случае, если Союз даст пропуск: разрешение и билет. Дело казалось трудным, но даже после пары запретов и отказов мы не сдавались. Вместе с Мартти мы отшлифовывали тактику и держали постоянную связь с Обществом дружбы «Финляндия – СССР». Мы еще раз решили собрать силы. Темная осень 1977 года перешла в зиму, приближалось Рождество. При благосклонном содействии Пааво Хаавикко мы организовали в издательстве «Отава» торжество в честь Эдуарда Успенского. Созвали всевозможный народ и распорядились отнести на почту отпечатанные приглашения.
Весть о приготовлениях уже давно достигла Союза писателей СССР. Тем не менее там все еще колебались. Возможно, они размышляли, что теперь выбрать в качестве основания для отказа – болезнь или же другую, сопоставимую со смертью причину? Однако наша новая, разработанная Мартти тактика состояла в том, чтобы теперь в ногу со временем бомбардировать Союз писателей телеграммами. Активно действовало и Общество дружбы «Финляндия – СССР». И надо же, случилось чудо. Когда мы сообщили в последней телеграмме, что уже разосланы по почте приглашения на торжество и отмена на данном этапе невозможна, то получили ответ: приезд Успенского был делом решенным. Он прибудет московским поездом. И в ответе были даже дата и время прибытия поезда.
Сомнения в приезде Успенского при этом еще были, я уже усвоил: ведь в последний момент могла неожиданно нагрянуть «болезнь» – даже реальная. Все это было известно и в связи с другими представителями творческой интеллигенции, считавшимися диссидентами. Тем не менее в воздухе повеяло небольшой надеждой.