Читать книгу В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская - Страница 2

Небо с раннего утра затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, зависшими над морем черным непроницаемым полотном, не пропуская ни единого лучика солнца, щедро согревающего этот благословенный край круглый год... Мрачное и неприветливое — совсем непривычное для южных широт. Слегка накрапывал мелкий дождь. Прохладный северный ветер, дувший с моря, с силой бил беспокойные волны о берег, раскачивая десятки кораблей, стоящих на рейде в ожидании погрузки или разгрузки в грузовом порту Джидды, раскинувшемся на живописном берегу Красного моря.

Темная вода с шумом ударялась о борт небольшого грузового судна, пришвартованного на причале под британским флагом, готового с минуты на минуту к отплытию к родным берегам, накрывала капитанскую рубку и стекала по иллюминатору на палубу, оставляя на холодном стекле влажные соленые разводы.

Закрыв за собой дверь и наконец оставшись одна, девушка прошлась глазами по спартанской обстановке каюты, которую ей щедро уступил помощник капитана, перебравшись на время обратного пути в каюту для моряков. Потухший взгляд равнодушно скользнул по небольшому рабочему столу со стопкой аккуратно сложенных папок в углу, по старой газете месячной давности, на первой полосе которой король Георг V поздравлял своих подданных с наступающим 1929 годом, по железной, гладко заправленной кровати, по афише на стене с изображением девиц кордебалета во фривольных позах и остановился на иллюминаторе напротив... И чувствуя, что задыхается, не обращая внимания на мерно покачивающийся пол под ногами, небрежно сбросила с плеча мешковатую холщовую сумку и медленно, как сомнамбула, держась рукой за стену, направилась к нему глотнуть свежего воздуха.

Следом полетел длинный в пол бедуинский плащ, полностью скрывавший ее хрупкую стройную фигуру, и осталась она в мужской, долгополой, свободной рубашке, подпоясанной кожаным ремнем, с традиционной арабской саблей на боку, и в мягких ботинках из дубленой овечьей шкуры — обуви воинов-всадников в пустыне, защищающей ноги от раскаленного песка и удобной для верховой езды.

Держась одной рукой за спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, непослушными, дрожащими пальцами коснулась запотевшего стекла иллюминатора, осторожно провела по нему ладонью, ощущая под кожей приятную, освежающую прохладу. Характерный скрип стекла вывел девушку из состояния оцепенения, взгляд остановился на каплях дождя, напоминающих слезы, падающих на холодную поверхность и неторопливо стекающих куда-то вниз, оставляя за собой влажные следы… как будто сама природа грустила вместе с ней, оплакивая ее разбитое сердце и разрушенную до основания жизнь…

Спустя мгновения мысли опять захватили ее и, вырвав из реальности, унесли назад, в самые потаенные закоулки памяти… Тяжелое дыхание… застывший взгляд, устремленный далеко за горизонт… она не замечала ничего вокруг: ни всадников, странным образом оказавшихся на берегу, ни капитана, стоявшего на палубе и о чем-то негромко переговаривающегося со своим помощником, с беспокойством поглядывая на небо, ни снующих по палубе моряков, выполняющих последние приказания боцмана перед отплытием, ни шквалистого ветра, скорость которого увеличивалась с каждой секундой… ни приближающегося шторма… шторм, бушевавший в ее душе, был гораздо сильней и разрушительней… он не прекращался ни на миг, сметал, ломал и крушил все на своем пути, оставляя внутри лишь хаос, разруху и холодную зияющую пустоту.

Перед глазами рваными обрывками проносились события последних лет и больно, словно удары тупым ножом, бередили душевные, не заживающие раны… Мысли путались в голове, не желая сосредоточиться на настоящем, и снова уносили ее в прошлое… далеко… за сотни верст от этого шумного, беспокойного города, который никогда не спал… на восток… в самый центр Аравийского полуострова, в сердце бескрайней пустыни, где на много верст вокруг только безжизненные золотые пески, с мягким шелестом перекатывающиеся с бархана на бархан, безоблачное голубое небо и безмолвное южное солнце, нещадно палящее круглый год. В край суровых, немногословных мужчин — бесстрашных воинов... и знойных, роскошных женщин… в котором она познала любовь и предательство, слезы и радость, страсть и ненависть… где встретила свою самую главную в жизни любовь и где навсегда осталось ее трепетное, любящее сердце, в величественный и гордый Хафрак.

Память услужливо восстанавливала все самое прекрасное, что было в ее недолгой жизни, и то, что она так отчаянно и безнадежно пыталась забыть… От нахлынувших воспоминаний грустная улыбка едва заметно коснулась сухих губ, и кровь ударила в бледное лицо, заставив ее на мгновение смутиться и покраснеть…

Закрыв глаза и прижавшись лицом к холодному безжизненному стеклу, девушка попыталась остудить разгоряченную кожу, все еще находясь в плену воспоминаний, как вдруг, спустя секунды, пароход истошно загудел, выпуская из трубы густые черные клубы дыма, напоминая экипажу о скором отправлении и возвращая ее в реальность. Вздрогнув, девушка в отчаянии зажала уши руками, словно надеясь отгородиться от звуков, разрывающих её душу.

Время остановилось, наконец пришло запоздалое понимание того, что больше некуда спешить, ее уже ничего не ждет впереди, а все лучшее безвозвратно осталось в прошлом… Осознание неотвратимой потери словно железными тисками сдавило горло и как будто чем-то острым пронзило грудь, терзая и без того измученное сердце и причиняя невыносимую боль…

— Мгновения… — беззвучно шептали бледные губы. — Последние мгновения, и судьба навсегда разбросает нас по разным мирам…

Рука непроизвольно сжала спинку кровати до хруста в суставах, и она, как рыба, выброшенная на берег, хватая ртом прохладный воздух, попыталась отдышаться и привести себя в чувство… но сознание, чтобы хоть как-то притупить непрекращающуюся боль, из последних сил цеплялось за обрывки дорогих сердцу воспоминаний.

— Я так отчаянно пыталась бежать от тебя и твоего, как мне казалось, дикого и жестокого мира в свой, привычный и понятный с детства, и жить своей жизнью, которой я была лишена по стечению многих обстоятельств, щедро уготованных мне судьбой… но, одержимая ненавистью к тебе, была слепа, глуха и бесчувственна и упорно не замечала, что за твоей бесстрастной брутальной внешностью скрывалось горячее любящее сердце… отказывалась признавать, что с самого начала ты был единственным, кто любил меня по-настоящему, бескорыстно, ничего не требуя взамен, прощал все мои выходки, окружил заботой и любовью, как может только любящий мужчина, и терпеливо ждал… ждал и делал все для того, чтобы заставить мое упрямое сердце дрогнуть и раскрыться навстречу чувствам. А я, как птица в клетке, задыхалась и жаждала вырваться на свободу из плена твоей безумной, всепоглощающей любви… твоих чувственных, жарких объятий… необузданной, сумасшедшей страсти, которые пугали меня, душили и лишали воли. Свобода — грустная улыбка едва коснулась губ. — Эта глупая, навязчивая идея заслонила собой все остальные мысли и желания, еще не понимая, что яд твоей любви капля за каплей уже проник в меня, течет по моим венам и неторопливо распространяется по всему телу… что я уже больна… больна тобой… и эта болезнь неизлечима…

Как же я мечтала вернуться в свой дом, на родную землю, но как же поздно я осознала, что мой дом только там, где ты, рядом с тобой, а другого мне не надо… и только с тобой я смогу быть по-настоящему счастлива, как, возможно, ни с кем и никогда уже не буду… но, к сожалению, мое счастье оказалось слишком скоротечным, и в твоей жизни, как и в твоем сердце, не оказалось места для меня… Это был только твой дом, и он так и не стал нашим.

Возможно, я сама виновата в этом… как и в том, что потеряла все. Очевидно, что другая женщина, удачливее и счастливее меня, займет это место возле тебя, руку которой ты возьмешь в свою сильную руку, назовешь своей любимой… и поведешь по жизни вместе с собой… — опять что-то больно кольнуло в груди, как будто сердце чем-то острым пронзили насквозь. — А я… Я навсегда уберусь в свою сырую, дождливую Англию, войду в свой привычный мир, снова стану светской дамой из общества, буду одеваться по европейской моде… но как вылечиться от тебя? Как вытравить тебя из сердца? Как забыть твои руки, ласки, ночи, полные любви и страсти?

Как продолжать жить и делать вид, что ничего этого не было, тщательно скрывая за бесстрастной оболочкой свою неутихающую боль… И с горечью осознавать, что все самое лучшее, что могло произойти со мной, — уже произошло, что оно неразрывно связано с тобой и навсегда осталось в прошлом?

А может, просыпаясь промозглыми, холодными ночами в полном одиночестве, буду внушать себе, что ты всего лишь мой сон, мираж, что я придумала тебя — все было слишком хорошо, чтобы быть правдой… Опять это «слишком» — грустно пронеслось в голове. — С тобой всё «слишком»… Слишком мудр и безрассуден... Слишком холоден и горяч… Слишком любила и без остатка отдалась своим чувствам… Слишком любил, но твоя любовь оказалась как смерч — бесконечно яркой, страстной и разрушительной — и оставила во мне лишь вечную боль в груди и зияющую, страшную пустоту.

Природа разбушевалась не на шутку: огромные черные волны с жутким ревом бились о берег, накрывая собой все, что встречали на своем пути. Дождь усилился и исступленно барабанил по крыше, мощный ветер, дико завывая, разгонял капли дождя и с силой трепал мокрый флаг… Несколько моряков побежали в сторону трапа, чтобы поднять его и подготовиться к отплытию. Экипаж судна занял свои позиции и был готов к выполнению поставленных задач. И только она все еще находилась в состоянии прострации и, боясь окунуться в реальность, напрасно тешила себя призрачными надеждами.

И вдруг, сотрясая воздух, пароход прогудел во второй раз.

Снова острая боль в груди… теперь это ее крест по жизни, и никуда от нее не деться... Измученное сознание вернулось в суровую реальность, сердце сжалось от осознания того, что жизнь уже никогда не будет как прежде… как прежде уже не будет ничего… Ее мир в одночасье

рухнул, и все надежды, что теплились в измученной душе, все, что было дорого сердцу, осталось там… под его обломками… в руинах... В каюте воцарилась жуткая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Кусая губы, отчаявшаяся и усталая, она сползла по стене на пол, повторяя снова и снова: «Это конец… Конец...»

Ей казалось, что все слезы уже выплаканы… их больше нет… но плечи непроизвольно содрогнулись от душивших рыданий, и горькие, соленые капли обожгли глаза и неторопливо потекли по бледному лицу. Медленно стянув с головы куфию (араб. арафатка), обмотанную чалмой в традиционной арабской манере, уткнулась в нее лицом, пытаясь заглушить рыдания. Роскошные русые волосы густым каскадом рассыпались по плечам и спине, как когда-то давно, в прошлой жизни… когда Он распускал их при каждом удобном случае, как только они оставались одни, и, неторопливо наматывая локон на палец, пожирал ее возбужденными глазами… когда, как обезумевший, заключал ее в кольцо своих крепких рук, а горячие, требовательные губы жадно накрывали поцелуями разгоряченное тело, вознося ее к вершинам наслаждения и заставляя забыть обо всем на свете…

Когда жаркими восточными ночами без остатка отдавались любви и страсти, не в силах насладиться друг другом… Когда и часа не могли прожить в разлуке, бесконечно придумывая поводы, только чтобы встретиться еще раз и незаметно для окружающих хотя бы коснуться друг друга… а потом, сгорая от нетерпения, ждать новой встречи… Как же давно это было… и как же безвозвратно ушло...

Целый месяц… одна в бескрайней пустыне… словно слепой котёнок, брошенный в раскалённое безмолвие песков… каждый шаг — как по лезвию ножа, где ошибка равна гибели. — Я знала, на что шла, знала, что будет трудно, что в любую секунду могу погибнуть, сгинув навечно в этой бездушной, проклятой пустыне, знала, чего мне это будет стоить, но все равно бежала, лишь бы только вырваться на волю... От призраков прошлого, неотступно преследовавших меня… От твоей нелюбви, горечь которой по капле отравляла мне жизнь… От своей удушающей несвободы… Но Господь услышал мои молитвы… Я добилась того, что хотела, теперь я свободна, но почему мне не стало легче? Почему? Мне удалось уйти от тебя, но как уйти от себя? Как вырваться из ада этих болезненных, безответных чувств и наконец избавиться от невыносимой, мучительной боли в груди, которую не смогли излечить ни разлука, ни время, ни расстояния.

— Самовлюбленный эгоист… Ненавижу тебя! — вдруг отчаянно крикнула она, глотая слезы и мысленно обращаясь к нему. — Ненавижу…

Но в глубине души боялась признаться в этом даже самой себе; отдала бы все на свете только за то, чтобы открылась эта чертова дверь и он вошел в эту холодную, безликую каюту… чтобы в последний раз взглянуть в его проникновенные глаза, прижавшись к крепкому телу, зарыться лицом в грудь, вдохнуть пьянящий запах его смуглой кожи, ощутить тепло рук и тела… И если бы только он позвал, то простила бы ему все и пошла за ним хоть на край света… не раздумывая… не оглядываясь… и не жалея ни о чем…

Судно тяжело качнулось и, издав последний протяжный гудок, под усиливающийся гул моторов стало медленно отчаливать от берега… Забившись в угол и уткнув лицо в колени, девушка в отчаянии зажмурила глаза и с силой зажала уши.