Читать книгу В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская - Страница 3

Тремя годами ранее...

— Торопитесь! — громко скомандовал молодой всадник, обращаясь к своим людям. — У нас нет времени. — И, прищурив глаза, чтобы защититься от песка, которым был заполнен раскаленный воздух, с беспокойством окинул взглядом горизонт. С юга на них надвигалась темная непроницаемая стена, грозившая в любую минуту настигнуть усталых, измотанных людей и обрушить на них тонны песка и пыли… В пустыне начиналась песчаная буря.

Молодой человек рассчитывал уже через пару дней вернуться в столицу, но беженцев из разоренных деревень приграничной зоны было слишком много: старики, женщины, дети… среди них раненые и больные… И обдуваемый знойным южным ветром самумом, свирепствующим в это время года в Аравийской пустыне и на севере Африки, караван передвигался очень медленно и растянулся на многие сотни метров...

На третий день пути, ближе к полудню, когда солнце уже почти достигло зенита, неожиданно перестал дуть ветер, стихли все звуки живой природы, и в пустыне воцарилась зловещая тишина… ни шороха, ни звука… это был дурной знак…

Сотни человеческих жизней ежегодно забирали бури, свирепствующие в этих краях по нескольку дней, и потому в целях безопасности было принято решение изменить направление маршрута и сделать крюк в сторону старого оазиса, по счастливой случайности находившегося совсем недалеко, для того чтобы разбить лагерь и с минимальными потерями переждать бурю.

Некогда цветущий спасительный оазис оказался небольшим островком жизни в центре бескрайних песков, с десятком истощенных деревьев и почти обмелевшим родником. Говорили, что когда-то здесь жили люди, разводили скот, но по неизвестной причине они покинули его. Вероятно, это было очень давно, потому что уже не осталось никаких следов их пребывания.

Работы предстояло много: соорудить палатки из подручных материалов, чтобы укрыть людей (использовали одеяла и бедуинские плащи, которые были в наличии у каждого араба, странствующего в пустыне), и привязать животных, чтобы испуганные лошади и верблюды не разбежались по всей пустыне.

Грозного вида мужчина — командир отряда хафракских воинов — притормозил коня возле него и, пытаясь перекричать адскую какофонию, в которую переплелись вой ветра, истошный крик верблюдов и дикое ржание лошадей, обратился:

— Салех… Твоя палатка готова.

— Хамид, спасай людей… Сейчас это важнее… — хрипло произнес севшим голосом Салех и, с трудом преодолевая сопротивление ветра, направил коня вдоль периметра лагеря, чтобы перед тем как укрыться самому, еще раз обойти вокруг и убедиться, что все надежно укрыты и никому не угрожает опасность.

Воздух стал непрозрачным и мутным. Несмотря на то что голова и пол-лица замотаны в арафатку, на зубах захрустел песок, а тело покрылось слоем пыли. Счет уже шел на минуты…

— Всадник… Там всадник! — услышал он за спиной зычный голос Хамида и резко потянул за вожжи. Резвый конь громко заржал и встал на дыбы.

— Это разведчик мухсинов, — нервно выпалил мужчина, поравнявшись с ним. — Видно, шел за нами следом… Сейчас это сучье отродье пожалеет, что на свет родился, — злобно выругался Хамид, собираясь пуститься в погоню.

— Стой, Хамид… не спеши... — крикнул Салех, внимательно всматриваясь в указанном направлении.

Сквозь облако пыли и редкие чахлые деревца напряженный взгляд уловил всадника, который, вероятно, вышел из-за бархана и быстро приближался к оазису с противоположной стороны от лагеря.

— Ты нужен здесь. Поторопи людей, — крикнул он на ходу. — Я сам возьму этого пса.

— Это может быть засадой… Это опасно… — пришпорил коня Хамид, но тот дал ему знак рукой «остановиться» и, не оглядываясь, ускакал, преодолевая мощное сопротивление ветра.

Как только он выскочил из-за деревьев, всадник заметил его и резко остановился, как будто растерялся, что так глупо подставился (учитывая тот факт, что, вероятно, он уже несколько дней следил за караваном, оставаясь незамеченным)… Но быстро взял себя в руки и, развернув свою лошадь, помчался в противоположном направлении. Не сбавляя скорости, Салех помчался следом за ним.

Ветер дико завывал, сметая все на своем пути и поднимая до самого неба столбы песка и пыли… горячая обжигающая субстанция проникала повсюду: в лицо, в глаза, под одежду, но это не мешало всадникам продолжать свою бешеную скачку.

Солнце окончательно скрылось за тучами песка и пыли, стало стремительно темнеть, как будто на пустыню опускался вечер. Мужчина чувствовал, что еще немного — и видимость сведется к нулю. Знал, что в любую минуту его может накрыть тонной песка и ему не избежать неминуемой смерти. Но в эти минуты это мало волновало его. Он не мог себе позволить упустить врага… заклятого врага… мухсина… воина из соседнего халифата Мухсин… которые нападали на приграничные земли, разоряли деревни, похищали людей, угоняли скот…

— Нет… я не дам тебе уйти… пусть даже нас накроет вместе, но ты не уйдешь от меня… нет...

Злость, кипевшая в груди, придавала силы и подгоняла вперед, несмотря на противостояние сил природы. Конь тяжело передвигался, беспокойно мотал головой и громко ржал, а его ноги то и дело застревали в раскаленном песке. Но мужчина не без злорадства отметил, что дистанция между ними стремительно сокращается… и с каждой секундой все быстрей и быстрей. При ближайшем рассмотрении стало очевидно, что эта кляча под седлом противника уже выдохлась и с трудом передвигает ноги.

Салех, не сбавляя скорости, зашел спереди и резко преградил им путь, заставляя противника притормозить. Лошадь с диким ржанием поднялась на дыбы… От неожиданности выпустив вожжи из рук и не удержавшись в седле, седок мешком рухнул на землю. Избавившись от груза на спине, усталое животное, мотая головой и громко фыркая ноздрями, поскакало дальше, не сбавляя ход.

На скаку спрыгнув с коня и обнажив саблю, мужчина побежал к противнику, но тот, не дожидаясь его, неуклюже поднялся на ноги и, молча пятясь назад, выставил руку перед собой, в которой сверкнуло лезвие ножа…

Щуплый, можно сказать даже хилый парень в огромном бедуинском плаще, который нелепо свисал с его узких плеч и болтался в ногах… под ним виднелась не менее свободная рубаха и штаны, которые казались как с чужого плеча… вид был довольно плачевный и вызывал только жалость… Голова и лицо его были надежно закрыты куфией, кроме глаз — покрасневших от раздражения, огромных испуганных глаз, которые, несмотря на весь ужас, царивший в воздухе, оставались широко открытыми, даже казались светлыми, и в них отражался смертельный страх…

Салех хорошо знал этот полный ужаса взгляд загнанной жертвы... чувствовал… ощущал приторный вязкий запах страха… как зверь, учуявший добычу...

— Хмм… Ну что? Страшно тебе, пес? — чертыхнулся мужчина и брезгливо сплюнул под ноги...

Но стоило ему приблизиться, как тот, пятившийся назад, вдруг резко остановился и, не говоря ни слова, шагнул к нему... обманным движением выбросив руку вперед, полоснул ножом воздух, едва не коснувшись его груди. Отскочив назад, мужчина, мгновенно взмахнув саблей, мощным ударом выбил нож из рук противника — тот отлетел далеко в сторону. Следующее мгновение… еще взмах… и вдруг сгустившийся плотный воздух разрезал отчаянный женский крик… Сверкающее лезвие, готовое полоснуть по шее противника, замерло, едва не коснувшись ее… Напряженно сжимая рукоять сабли, Салех удивленно смотрел на своего визави, не сразу поняв, что это было. Тот стоял сжавшись, спрятав лицо в дрожащих ладонях... плечи едва заметно подрагивали...

— Открой лицо, — глухо скомандовал он и, не дожидаясь, грубо дернул за руку.

Полные ужаса глаза снова смотрели на него не моргая. Они и правда были светлыми, но их цвет в этом хаосе было не разобрать. Не отводя заинтересованного взгляда, он пальцем зацепил край платка и легко потянул… Вскрикнув, она испуганно отшатнулась назад, ибо перед ним стояла юная девушка. Песок залетал ей в нос, в полуоткрытый рот; тяжело дыша, она медленно пятилась назад. Впалые щеки, узкий нос, пухлые потрескавшиеся губы, огромные глаза, белоснежная кожа… хмм… хороша… даже слишком. Спустя мгновения все покрылось слоем пыли и превратилось в серое безжизненное полотно, и только необыкновенные глаза, живые и горящие, все еще неотрывно смотрели на него.

Потрясенный увиденным, мужчина стал с неподдельным интересом ее изучать… Белая женщина в этом песчаном аду… Одна... Что она тут делает? Невооруженным глазом видно, что не арабка… Но кто? Зачем она здесь? Не похоже, что шпионка мухсинов, слишком чужеродна… слишком нереальна… как мираж… как воплощенная эротическая фантазия...

Таинственная незнакомка не сводила с него настороженных глаз, видя в нем главный источник угрозы и с ужасом оценивая степень опасности. А она была… Девушка кожей чувствовала ее: крепкий, как бронзовая статуя, сабля как продолжение руки, слишком силен… ей его не одолеть, да и уйти не получилось… три дня бежала — и все напрасно… все равно поймали, уроды… Возможно, это конец… Она не раз слышала о том, что бывает с теми женщинами, которые попадают к ним в руки… мухсины кровожадны — никаких церемоний, никакой жалости… вначале жестоко насилуют, а потом продают в рабство...

— Ты кто? — крикнул он, заглушая вой ветра, и шагнул к ней.

— Нет… Нет… Не надо… — шептала она одними губами, мотая головой, и снова попятилась назад.

— Стой! — жестко гаркнул он и рывком сорвал куфию с ее головы.

Захотелось увидеть ее волосы — почему-то казалось, что они должны быть светлыми, шелковистыми, особенными… как, впрочем, и сама она. Чем привел ее в невообразимый ужас...

— Нет! — громко взвизгнула девушка и, сорвавшись с места, побежала, но успела сделать всего несколько шагов. Сильный шквал ветра сбил ее с ног и как пушинку протащил десятки метров по склону бархана, по пути расцарапав в кровь лицо и руки. С трудом преодолевая сопротивление ветра, мужчина добежал до нее и накрыл собой. Нужно срочно прятаться, или их сейчас засыплет песком и пылью и они тупо задохнутся.

— Не трогайте меня… Отпустите! — закричала срывающимся голосом на арабском, с заметным акцентом.

— Успокойся и послушай меня! — крикнул ей прямо в губы, но она ничего не слышала… брыкалась и отбивалась как дикая необузданная лошадь, пытаясь скинуть его с себя.

— Пожалуйста, отпустите… Умоляю, не трогайте меня! — разрыдалась в голос, мотая головой.

— Я не трону тебя… Не бойся, — попытался он успокоить ее, обхватив руками голову и заставляя поднять на себя глаза.

Вываленная в пыли, сквозь свежие царапины и ссадины, густо облепленные песком, сочилась кровь. С каждым вдохом раскаленный песок забивался ей в нос, в глаза, залетал в рот, обжигая все внутренности и забивая легкие… стало душно, больно, нечем дышать… она задыхалась и, как рыба, выброшенная на берег, широко открыв рот, пыталась вдохнуть глоток воздуха, но глотала только песок…

Стянув с головы куфию, он быстро накрыл ею ее лицо, оставив открытыми только глаза, и громко крикнул:

— Дыши… ты слышишь меня? Дыши глубже… Ну… Давай! — И сразу почувствовал, как, лишившись преграды, вся муть из воздуха с каждым дыханием проникает в него… дышать и правда было нечем…

— Уберите руки… Что вам нужно от меня? — голос сорвался на хрип, и, изловчившись, она расцарапала его лицо…

Размахнувшись, он отвесил пощечину и жестко заговорил:

— Дура… заткнись и слушай меня! — Она была явно не в себе. Отвешивать реверансы уже не было времени, да и другого способа привести ее в чувство тоже…

Несмотря ни на что, ему было жаль ее. Она не понимала, что, пытаясь сейчас бежать от него, обрекает себя на верную гибель. Кем бы она ни была, но точно чужачка и ни черта не смыслит в суровом и переменчивом климате бескрайней Аравийской пустыни… он не мог отпустить ее и позволить сгинуть в этих песках… Да и к тому же она слишком хороша… и очень молода… А волосы и правда светлые, нежные, белесые, как пески на побережье Красного моря…

— Не бойся меня, я тебя не трону. Нам нужно спасаться, или мы погибнем... Оба… Понимаешь? — он кричал ей прямо в ухо, чтобы перекричать гул ветра. Она как-то сразу стихла и обмякла и молча кивнула.

— Нам надо укрыться от ветра… Это нужно сделать сейчас… А потом, когда стихнет буря, ты можешь уйти… Ты слышишь? — она опять молча кивнула. — Я не буду тебя силой удерживать… Ты не бойся меня…

— Надо обработать твои раны, — прозвучало в полумраке возле самого уха.

— Нет, — едва слышно, но твердо ответила она.

— Да… или они загноятся, — прозвучало настойчиво.

Соорудив из плащей подобие палатки с подветренной стороны большого бархана (которые обычно очень медленно меняют свои очертания под натиском ветра), они молча сидели в полумраке, привалившись спинами к песчаному склону, почти касаясь друг друга. Напряженно обхватив себя руками, девушка всячески старалась отодвинуться от него и сохранить хотя бы минимальную дистанцию, но все было напрасно: он был слишком близко, слишком рядом и заполнял все то небольшое пространство вокруг.

— Пусть… Это мои раны... — жестко отрубила она.

Позволить этому мухсину-убийце прикасаться к себе даже под самым благовидным предлогом после того, как они убили Мустафу и Нуран… НИКОГДА… Пусть не он, а другой... какая разница… все они убийцы… Лучше бы я умерла, чем позволила этому гаду спасать мою шкуру и делать вид, что ничего не произошло… Болезненные воспоминания разбередили совсем еще свежую душевную рану и острой болью отозвались в груди. Крепко сжав зубы, чтобы не расплакаться, попыталась взять себя в руки и успокоиться, но горячие соленые слезы медленно потекли по щекам.

— Пусть? Хмм… — хмыкнул мужчина и удивленно уставился на нее. — Вижу, ты не догадываешься о том, ЧТО тебя ждет. — Выждал паузу, но она молчала, низко опустив голову. — Царапины на твоей коже остались от колючих кустарников, шипы которых содержат смертельный яд. Очень скоро у тебя начнется жар, потом галлюцинации и бред. Начнут воспаляться ссадины… — он заметил, как она вздрогнула, напряглась и накрыла уши ладонями, вероятно, чтобы не слышать его. — Всю ночь ты будешь гореть как в аду, испытывая невыносимые боли, а утром... — он замолчал, нагнетая и без того напряженную обстановку.

— Что утром? — еле слышно спросила она после некоторой паузы, подняв на него глаза.

— Если сейчас же не дашь обработать свои раны, то утром отправишься к праотцам, — прозвучало безапелляционно и слишком кощунственно, особенно учитывая то, что они сделали с близкими ей людьми… Нелюди… Ничего святого… Слезы опять предательски потекли по щекам...

— Еще скажи, что тебе жаль меня… — срывающимся голосом крикнула она. — Ну… Что ты молчишь? Скажи… Скажи, как тебе жаль меня.

— Что с тобой? — он мягко положил ей руку на плечо. Вероятно, психика не выдержала.

— Не трогай меня, сволочь! — истерично взвизгнула она и скинула его руку с плеча.

— Нравится тебе это или нет, но я не дам тебе так глупо погибнуть… Понятно? — рявкнул он, схватив ее за плечи.

— Возомнили себя богами… Уверены, что вправе решать, кому можно жить, а кому нет! — крикнула она, срывая голос. — Вы еще хуже, чем я думала… Ненавижу вас всех…

— У тебя уже жар. Не думал, что это так скоро начнется… может, потому что кожа слишком нежная. Ты бредишь, — примирительно произнес он, не обращая внимания на ее слова.

— Нет… бред — это ты и все, что ты несешь... — захлебываясь слезами, крикнула она. — Убийца! Одной рукой убиваете, другой как будто спасаете… Я была там… Я все видела… Ты не заставишь меня поверить в свою бескорыстность! — и стала колотить его кулаками в грудь.

— Это все действия яда… Галлюцинации… Еще немного — и будет поздно… — обняв ее, он крепко прижал ее к себе, не давая возможности вырваться, и стал мягко гладить по голове, плечам. — Успокойся… Сейчас я обработаю раны, и тебе станет легче…

— Не смей говорить со мной как с сумасшедшей... Я еще в своем уме! — голос сорвался на рыдания, слезы текли по щекам. — Боишься потерять свои кровавые гроши… Пусть лучше я отправлюсь к праотцам, чем дам тебе заработать на себе… — попыталась вырваться из захвата, но так и не смогла. — Мухсин проклятый… ты меня не получишь…

Три дня она крепилась, не давая себе расслабиться, пока отчаянно блуждала в пустыне, а теперь долго сдерживаемые слезы вырвались наружу, превратившись в истерику.

Несколько мгновений он ошалело смотрел на нее, осмысливая услышанное:

— Какой мухсин? Какие гроши? Ты о чем? — громко спросил он, заставив ее поднять на него глаза. — Ничего не понимаю.

— Все ты понимаешь… Не прикидывайся… Три дня как зверь ты шел по моему следу, а теперь забыл, зачем шел? — она снова попыталась вырваться, но он был слишком силен. — Отпусти меня, урод.

Было уже довольно поздно. В непролазной темноте имитированной палатки ее огромные глаза сверкали праведным гневом, но он не ослаблял захвата, пока она не успокоится и не перестанет буянить.

— Кажется, я начинаю понимать. Возможно, ты из одной из приграничных деревень, которые разорили мухсины. К счастью, тебе удалось бежать, и теперь по ошибке ты приняла меня за одного из них… Я угадал?

Она тяжело дышала, все еще упрямо пытаясь вырваться, не подтверждая и не отрицая его предположение.

— Угадал… — ответил он сам себе. — Только ты ошиблась. Я не мухсин, я из Хафрака. Сопровождал караван с отрядом воинов. Мы собирались переждать бурю возле оазиса, когда я увидел тебя и принял за шпиона мухсинов. Как видишь, мы оба ошиблись, но, к счастью, все обошлось без жертв.

— Я не верю тебе, — наконец негромко произнесла она.

— Я и не ждал, что ты мне сразу поверишь. К утру, когда буря стихнет, мы вернемся с тобой в оазис, и ты сама во всем убедишься.

— Я не совсем понимаю, куда и как ты теперь собираешься возвращаться, но благодаря тебе у меня уже нет лошади… и вообще ничего нет… Ничего…

— Значит, вот почему ты злишься? — улыбнулся он. — Не волнуйся, мой конь привыкший ко всему и не боится бури. Точно знаю, что он никуда не сбежал и сейчас находится где-то рядом.

— На твоем месте я не была бы так уверена. А вдруг у него случился инфаркт и он и правда лежит где-то рядом, только дохлый? — мгновенно отпарировала она.

— Допустим… А как насчет твоей клячи? Ты совсем исключаешь возможность счастливого воссоединения с ней? — он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Боюсь, что она испустила дух от страха в ту же секунду, когда ты выскочил ей наперерез, — не сдавалась она.

— Или все-таки естественной смертью? — улыбнулся он. — Например, от старости.

— Теперь неважно. Ничего уже неважно. Пешком, без воды и еды нам никогда не выбраться отсюда, — сказала она с какой-то грустью и взглянула на него. — Мы умрем, да?

Глаза неестественно блестели во мраке, возможно, это были слезы. Стало жаль ее и стыдно за себя. Перестав шутить, он быстро добавил:

— Не бойся, нас найдут мои люди, это совсем несложно. Мы недалеко ушли от лагеря.

Она ему нравилась все больше и больше, даже восхищал ее грамотный разговорный арабский с каким-то трогательным, ласкающим слух акцентом и приятный приглушенный голос. Девушка молчала, опустив глаза, а потом отрешенно прошептала:

— Я уже ни в чем не уверена, — как будто наконец осознала весь ужас ситуации, в которой оказалась. Голос стал слабым, безжизненным, дыхание участилось, страшно болела голова... начинался жар. Перестав сопротивляться, она притихла и обмякла в его руках.

Достав из кармана небольшую плоскую фляжку с водой, он приложил ее к ее губам:

— Выпей, тебе станет легче.

Ей, конечно, очень хотелось пить, но все, что было с собой (вернее то, что осталось — немного воды и еды), хранилось в холщовой сумке, привязанной к седлу лошади, которая и пропала вместе с лошадью. А пить воду этого незнакомого мужчины ей было неудобно. Отказов он не принимал и уже несколько раз насильно заставлял ее пить. А потом он промокнул длинный лоскут ткани, предварительно оторванный от подола своей рубашки, и в кромешной темноте стал очень осторожно, чтобы не причинить ей боль, тщательно очищать ее лицо и ладони от песка, пыли и крови.

Такая горячая, резкая, безрассудная… он невольно улыбнулся в темноту. Лицо почти касалось лица… глаза пленили глаза… открытый невинный взгляд, но он по личному

опыту знал, что в глубине его… там… на самом дне... дремлет дикая, необузданная страсть… А какие соблазнительные губы… Проводя по ним кончиками пальцев, он задержался на несколько мгновений, ощущая их волнительную, чувственную припухлость… Было безумно приятно прикасаться к ней, слушать биение ее сердца, ощущать дыхание на своем лице…

Все его мужское естество отзывалось на нее, тянулось к ней, желая сорвать с нее это ужасное мужское тряпье и, забыв обо всем на свете, на этом самом месте, в центре пустыни, в самом сердце беснующейся стихии, ночью, присыпанные песком и пылью, любить, ласкать, жадно целовать каждый кусочек, каждый миллиметр ее молодого тела. Мощным рывком войти в ее упругое тесное лоно до упора, заполнить ее всю собой и чувствовать, как она судорожно сжимается вокруг него... заставить змеей извиваться под собой, стонать от удовольствия и на самом пике наслаждения, в порыве дикой страсти, наконец сорвать с ее усталых покусанных губ свое имя…

Привыкший ни в чем себе не отказывать, Салех стоил себе огромных усилий, чтобы держать себя в руках, но так было надо: он не хотел ее пугать. Почему-то для него стало важным, чтобы она верила ему. Доверяла. Чувствовала себя с ним защищенной. Потому что знал, что никуда ее от себя не отпустит. Заберет с собой в Хафрак и сделает своей женщиной, не допуская и мысли о том, что она может быть чьей-то женой, дочерью или матерью. И станет тем единственным мужчиной для нее, который будет обладать ею и разбудит в ней страсть.

— Как тебя зовут? — в голове вертелись сотни вопросов, мучившие его на протяжении всего вечера и на которые он наконец собирался получить ответы. Еще раз промокнув лоскут, он уже протирал ей ладони и чувствовал, как она внимательно наблюдает за ним.

— Шакра, — прозвучало негромко, что стало полной неожиданностью для него.

— Шакра? — переспросил он с недоверием. — То есть блондинка… светловолосая… Кто ты? Откуда?

— Я не знаю… Я ничего о себе не знаю… — вздохнула она тяжело. — Вернее, не помню.

— Что значит «не помнишь»? Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто ты? — непонимающе уставился он на нее.

— Меня нашли в Маруре — приграничном рыбацком поселке. Я лежала на берегу и не подавала признаков жизни, и если бы не добрые люди, то, возможно, так бы и умерла, не приходя в сознание. Старый рыбак Мустафа и его жена Нуран подобрали меня. Целую неделю я не приходила в сознание, была в бреду. Нуран не отходила ни на шаг и выходила меня. А когда пришла в себя, то ничего не вспомнила. Совсем ничего. Ни как меня зовут, ни откуда я родом, ни кто я такая вообще. В голове был просто чистый белый холст, на который можно было нанести все что угодно. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось.

Достав из кармана небольшой пузырек из обожженной глины, Салех откупорил его.

— Прости, мне нужно смазать твои ранки. Будет больно...

— Вода… Мазь... все с собой? А ты предусмотрительный, — и, закрыв глаза, она повернулась к нему лицом. — А я все хранила в сумке, привязав к седлу лошади; думала, что так и надо, и всего лишилась.

— А если бы догадался еще пару лепешек с сыром запихнуть в карман, то сейчас они нам точно не повредили бы, — усмехнулся он и очень осторожно, чтобы в темноте не попасть в глаза, стал тонким слоем наносить ей на лицо. — Что было дальше? Никаких воспоминаний?

— Нет... Я так ничего и не вспомнила. Возможно, произошло крушение корабля, на котором я находилась. Меня волной выбросило на берег, и я оказалась по счастливой случайности единственной выжившей. При мне ничего не нашли, что могло бы пролить свет на мое происхождение.

— Кажется, я понимаю, почему тебя назвали Шакрой, — подал Салех голос.

— Несложно догадаться, — грустно улыбнулась она. — Из-за цвета моих волос.

— Никто тебя не искал? Никаких новостей о затонувшем корабле? Зная порт отправки судна, можно попытаться найти кого-то, кто, возможно, видел тебя или знал.

— Марур — это маленький заброшенный поселок. Всего несколько покосившихся старых лачуг, в которых давно уже никто не жил. Говорили, что в последние годы рыба ушла от этих берегов и те несколько семей, которые проживали там, уехали кто куда. Только Мустафа и Нуран отказались покидать свою землю. За полгода, что я там прожила, нас никто не посетил.

— Ты неплохо владеешь арабским. Откуда ты его знаешь? За полгода невозможно так выучить язык.

— Я не знаю… Когда я пришла в себя, то понимала их… и свободно говорила с ними… правда, вначале было немного сложно — разница в диалекте, но очень скоро я подтянула его.

— Ты не арабка, в этом нет сомнений… но у тебя литературный язык, видно, что ты для чего-то изучала его… изучала по книгам… Но для чего?

— Ой… Больно… Щиплет! — вдруг завизжала девушка.

— Все верно… это мазь начинает действовать, — спокойно отреагировал он.

— Горит… Лицо горит… Больно… Не могу! — слабо застонала она, кусая губы, и почувствовала, как большая тяжелая ладонь взяла ее за затылок и мягко повернула к себе…

Лицо совсем рядом… глаза в глаза... и вдруг легкий прохладный ветерок, как живительный источник, слегка касаясь разгоряченной кожи, стал ласкать и остужать ее, помогая бороться с болью… показалось, что боль и правда отступила... Обычно любящие мамы так дуют на ссадины своего ребенка, чтобы успокоить любимое чадо и унять его боль… Наверное, так же было и в моем детстве, я совсем не помню, но зато как же было приятно снова почувствовать себя маленькой и защищенной. Как же это трогало... Осталось дело за малым — поцеловать рану как заключительный аккорд и объявить, что она зажила и ее больше нет…

Только успела подумать об этом, как почувствовала прикосновение его губ… легкое, нежное, воздушное, как взмах крыла бабочки. От неожиданности девушка растерялась и замерла… Они касались глаз… щек… кончика носа… спустя мгновение коснулись полуоткрытых губ… еще и еще раз… Чувствуя на себе знойный взгляд смуглого красавца, невольно поежилась, но не решилась поднять глаза… все было слишком волнительно, чувственно и нереально… как во сне…

Баловень судьбы, красавец, окруженный любовью и вниманием, он никогда не мог устоять перед женской красотой, искренне восхищаясь ею и преклоняясь перед ней. Вот и теперь смотрел в ее глаза и чувствовал, как что-то теплое и волнительное зарождалось в его душе и неторопливо разливалось по всему телу...

— Ты вся дрожишь… Что с тобой? — спросил он участливо, с теплотой в голосе.

— Мне очень плохо... Холодно… Очень... — прошептала негромко и покорно опустила голову ему на плечо…

Ее знобило… Крутило… Жар то усиливался, то спадал, но благодаря чудодейственным свойствам мази, которую придворный врач изготавливал из вытяжки сотен лекарственных растений с добавлением змеиного яда, была высока вероятность того, что ночь она проведет более или менее спокойно.

— Будет немного больно… Потерпи... Но я здесь... Я рядом с тобой… — шептал он успокаивающе и, снова достав фляжку с водой, заставил ее выпить воды, а потом, стянув с себя рубаху, быстро накрыл ею девушку и, мягко обняв, притянул к себе. Его голый мускулистый торс, плотно прижатый к ней, невольно смутил ее, заставив покраснеть до кончиков волос, но спустя мгновения она почувствовала, как жар его тела плавно переходит к ней и приятно разливается по всему телу… Удобно расположив голову на его крепкой груди, под мерный стук его сердца, она немного расслабилась и даже почувствовала себя лучше.

— Лучше? — спросил мужчина через несколько минут, с беспокойством наблюдающий за ней.

— Да… Спасибо, — едва кивнула она.

— Шакра… — прошептал он одними губами, проведя ладонью по ее волосам. — А как ты оказалась в пустыне? Да еще одна… Куда ты направлялась? — Салех знал по личному опыту, что сейчас девушка испытывает страшные боли (иммунитет борется с ядом, попавшим в организм), и единственное, чем ей можно помочь, — это отвлечь ее, заставить говорить. — Почему ты покинула Марур?

Несколько долгих минут девушка силилась, пытаясь взять себя в руки, чтобы не расплакаться.

— Марура больше нет, — выдавила она с трудом.

— Как нет?

— Так — нет… Его нет больше… Нет... Понимаешь? — вспылила она, и как ни старалась, но слезы ручьями потекли из глаз. Она почувствовала, как напряглось его тело и сжались кулаки.

— Когда мухсины вошли в поселок, Мустафа отвязал лошадь и выпустил ее. Она хоть и старая была, но все равно было жалко ее отдавать. Сказал, что она вернется назад, она приученная. А меня он спрятал под свалкой старых гниющих сетей на берегу. Они так воняли, что там бы никто не стал ничего искать. Нуран отказалась прятаться, сказала, что в ее возрасте стыдно кого-то бояться. Они разворошили весь дом и собирались поджечь, как и все заброшенные лачуги вокруг, но Мустафа мужественно до последнего отстаивал свой дом и даже набросился на одного из них, за что и был убит. Я видела, как Нуран достала старую винтовку, тщательно спрятанную в заброшенном сарае по соседству, и застрелила обидчика… Они убили и ее… — она не боролась со слезами, они текли и текли, а вместе с ними из нее вытекала вся боль, терзавшая ее: обиды, страхи, ненависть — все, что накопилось в ней и тяжелым грузом лежало на душе.

Девушка говорила и говорила, а Салех молча слушал ее, прижимая к себе и не мешая ей выговориться.

— Они подожгли Марур и ушли. Ночью я похоронила Мустафу и Нуран в песках. Рядом друг с другом. Они прожили всю жизнь вместе и вместе ушли. Мустафа учил меня, как ориентироваться по звездам, так, на всякий случай. Говорил, что в пустыне лучше всего передвигаться ночью по звездам, а днем отсыпаться... А иначе можно заблудиться и сгинуть в песках. Считал, что знаний лишних не бывает, и кто знает, может, мне придется их когда-нибудь в жизни применить… Так и вышло… Лошадь, как он и говорил, вернулась. Я собрала на пепелище все, что можно было употребить в пищу, заполнила водой старый бурдюк, в котором Мустафа хранил вино, оделась в его одежду и покинула разоренный поселок. — Она замолчала… а слезы все текли и текли.

— А куда ты направилась?

— На юго-восток. Надеялась встретить караван в Эр-Рияд и примкнуть к нему. Мне Мустафа и Нуран много рассказывали о нем. Это большой город, думаю, там я смогла бы заработать себе на пропитание и выжить. А может, ко мне когда-нибудь память вернется, и я смогу попасть к себе домой… Где бы он ни был, мой дом, я очень по нему скучаю…

— И память вернется, и все будет хорошо… Как давно ты в пути?

— Уже три дня как блуждаю по пустыне… Днем я пряталась, боялась столкнуться с мухсинами, а ночью пускалась в путь. Я еще издалека приметила этот оазис и очень обрадовалась, что смогу набрать воды, а если повезет, то и фиников собрать... с едой у меня было негусто… и потому, наплевав на осторожность, я быстро направилась к нему. Тем более что надвигалась буря, и я рассчитывала переждать ее там, — она тяжело вздохнула и замолчала.

— Но тут ты увидела меня…

— Ты так неожиданно появился… Я очень испугалась, думала, что мухсины меня выследили, и попыталась бежать… А дальше ты знаешь…

Прекрасная нежная мелодия вылетала из-под тонких изящных пальцев, легко порхавших по черно-белым клавишам, и заполняла все пространство вокруг. Она звучала повсюду, наполняя дом атмосферой уюта и спокойствия, и плавно сливалась со звуками природы, доносившимися из сада сквозь настежь открытое окно. Большие прозрачные капли дождя звонко стучали по подоконнику, оставляя брызги на влажном стекле. Легкий летний ветер шуршал листвой огромных старых деревьев, а временами, забравшись за строгую штору, в такт божественной музыке раскачивал ее…

Проснувшись, Шакра не спешила открыть глаза, а по привычке наслаждалась божественными звуками музыки, которые продолжали звучать в голове… Каждую ночь один и тот же сон: чьи-то красивые пальцы порхают по клавишам, и бесконечно нежная, чарующая, выворачивающая душу наизнанку мелодия заполняет все пространство вокруг. Было в ней что-то трогательное, успокаивающее, родное... казалось, что она звучит откуда-то издалека и неразрывно связана с ее прошлым… Но что именно? Чьи это руки? Что это за мелодия? К чему этот сон? То ли это воспоминания из ее прошлой жизни, укрывшиеся глубоко в подсознании и напоминающие о себе только во время сна… А то ли просто уставший мозг дает возможность под волшебные звуки музыки отдохнуть от чужой — а может быть, и не чужой вовсе, она не знала этого наверняка, но незнакомой ей реальности — хотя бы во сне.

Открыв глаза, перед взором предстала странная картина… незнакомый молодой мужчина крепко спал, откинувшись на спину и прижимая ее к себе одной рукой, а она лежит рядом, положив голову на его голый торс… Затаив дыхание, с ужасом уставилась на него, судорожно вспоминая, как оказалась с ним в одной постели, но взглянув на свои руки, заботливо перевязанные лоскутками, некогда бывшими частью его рубашки, вспомнила и облегченно вздохнула. Правда, только начало вечера, а дальше все смешалось как в тумане… жар, холод и бесконечная боль… потом, наверное, заснула и проспала до утра.

Надо срочно вставать, или умрет от стыда, если он проснется и увидит эту картину. Он может неправильно понять…

Судя по абсолютной тишине снаружи, буря уже прошла, и наконец можно смело выйти из укрытия и сходить за бархан, все-таки вчера она выпила много воды, которая теперь просилась наружу. Но восхищенный взгляд прошелся по крепкой груди, которая мерно вздымалась от каждого его вдоха. По широким квадратным плечам, по длинной мускулистой руке, лежавшей вдоль тела, и крупной ладони с затвердевшими, возможно, от сабли мозолями на внутренней ее стороне... по шее, как у племенного быка, и плавно остановился на лице.

Хотелось разглядеть этого таинственного незнакомца, спасшего ее от неминуемой смерти. Потом, когда он проснется, пялиться на него будет неудобно.

При свете дня, расслабленный и спокойный, он выглядел совсем молодым, возможно, всего лишь на пару лет старше нее, не больше… А вчера казался взрослым, умудренным жизненным опытом мужчиной.

Ей было так спокойно рядом с ним, как будто родной, близкий… Как будто знала его всю жизнь... но только сейчас вспомнила, что даже имени его не знает и вообще не знает о нем ничего.

Чем дольше смотрела на него, тем труднее было отвести взгляд. Несмотря на то что выглядел как дикарь, он был слишком хорош собой и ладно скроен, а судя по его поведению, «начинка» была вполне достойна роскошной обертки. Спутанные, черные как смоль волосы касались плеч, многодневная густая щетина на смуглой коже была покрыта пылью, четко очерченные темные брови придавали строгости лицу. Полные чувственные губы откровенно соблазняли, манили к поцелую…

И вдруг отчетливо вспомнила его губы на своем лице, шее, губах… такие жаркие, чувственные… на ощупь… на вкус... смущенно опустила глаза и тыльной стороной перевязанной ладони прикрыла горячие потрескавшиеся губы...

Такое с ней было впервые: от волнительных воспоминаний кровь прилила к лицу, кожа горела, стало душно… хотелось вырваться на воздух, вдохнуть полной грудью и не оглядываясь бежать… бежать, не разбирая дороги… как можно дальше… бежать от себя и от своих пугающих ощущений… бежать от этого незнакомого, но опасного мужчины, который легко, как по щелчку пальцев, едва коснувшись ее, заставил учащенно биться сердце и забыть обо всем на свете... бежать…

Подняв край рукотворной палатки, аккуратно разгребла рукой песок, который нанесло за ночь, и очень осторожно, чтобы не разбудить своего спасителя, вышла наружу... Было раннее утро, солнце только вставало из-за горизонта, и потому его яркие лучи еще не успели согреть воздух и раскалить песок… Оглядевшись вокруг, Шакра с наслаждением прислушалась к девственной тишине, царившей над бескрайними песчаными просторами… Ни шороха, ни звука… Ни единой живой души...

Природа не спеша пробуждалась ото сна и после разрушительной стихии осторожно возвращалась к жизни.

Подняв лицо к небу, девушка несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы вытеснить из памяти, из души, из сердца все дурные воспоминания и открыться навстречу новой жизни. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, и девушка облегченно вздохнула, наслаждаясь приятными ощущениями.

Босиком, в старых больших штанах, подвязанных веревкой на талии, и в огромной выцветшей мужской рубахе, которая почти достигала колен, с многократно подвернутыми рукавами, она стояла на вершине бархана и задумчиво смотрела вдаль. Не было прошлого, как, впрочем, и настоящего… и никаких перспектив на будущее. Как будто ее жизненный путь пришел к своему логическому завершению, и теперь она стоит у самой крайней черты в ожидании неминуемого конца… но внутренний голос подсказывал, что все, что было до сих пор, было предисловием к чему-то очень важному и значимому, предначертанному свыше, что все в ее жизни только начинается, а самое главное ее ждет впереди.