Читать книгу Взорванный Донбасс - Ирина Буторина - Страница 2

В тишине ночи шум мотора был как-то по-особому громок, ветер не по-летнему прохладен, а залетающие на борт брызги, казались ледяными.

«Как они не боятся идти через русско-украинскую границу, не прячась? – думал Петр, закутываясь в полы ветровки. – А вдруг сторожевой катер? Должен же кто-то охранять границу?» Не успел он закончить эту мысль, как сидевший на корме у руля рыбак спокойно, то строго сказал:

– Ложись на дно и не высовывайся! Идет катер-сторожевик.

Лежа на пахнущих рыбой и тиной рыболовецких сетях, наваленных на дне баркаса, Петр услыхал звук другого, более мощного мотора, а над баркасом заплясал луч прожектора.

– Прикройся сетями, – услыхал он очередную команду, сказанную бесстрастным тоном. – Люстру включили.

«Ну вот, сейчас закончится мой славный поход, жалко…», – подумал Петя, закапываясь в сети, стараясь оставить лицо открытым, чтобы не задохнуться в тяжелом рыбном запахе. Голова его уперлась в что-то упругое и скользкое, и это что-то вдруг зашевелилось. От неожиданности парень чуть не вскрикнул, но вовремя понял, что угодил головой в сетку с только что пойманной рыбой. «Ненормальный, я же сам помогал тащить сеть из воды», – хмыкнул Петя. – Рыбу испугался, а еще воевать собрался».

* * *

Петр отправился в Донбасс в первые дни июля, разыскав интернете сайт, вербовавший добровольцев для участия в военных действиях на Донбассе. Вначале он рассчитывал, что поможет дядя – отец погибшего Сашки, и даже сумел с ним связаться по телефону. Дядя очень обрадовался его звонку, был рад тому, что племяш практически полностью восстановился после полученных в Одессе травм, но на его предложение приехать воевать в Донбасс ответил резко:

– Мало они тебя потрепали? Наша семья заплатила такую высокую цену за Новороссию. Сашки нет, ты чуть инвалидом не остался, я воюю. Ты что, думаешь тут детские игры или разгул укрохулиганов, как в Одессе? Тут, Петя, война суровая, страшная и грязная. Нечего тебе здесь делать. Да и отец с матерью не пустят.

– Причём тут родители? – перебил дядю Петр. – Мне скоро двадцать два, т. е. я по всем меркам совершеннолетний гражданин. Если бы не учился, уже успел бы в армии отслужить, но и сейчас я в шаге от получения звания младшего лейтенанта.

– Вот и сделай этот шаг. Получи диплом и звание. Помни, ты в нашем роду один остался, что твоя мать и Галина без тебя делать будут? Я уж тут за всех нас повоюю.

– А скажите мне, дядя Гриша, как я жить буду с мыслью о том, что струсил, не отомстил тем, кто убил Сашку, тем, кто издевался надо мной, кто открыто говорил, что русских надо уничтожить? Ты хочешь, чтобы я спокойно учился в ожидании, когда эти ублюдки придут в Россию, чтобы убивать? Да, я жить с этим не смогу, все оставшиеся годы буду считать себя полным отстоем и предателем.

– А тебя понимаю, но и ты должен понять, что здесь – в Донбассе, заваривается крутая схватка, выжить в которой смогут далеко не все, если не единицы.

– Я все понял, – раздраженно ответил ему Петр. – Я тебе перезвоню.

Петя решил, что спорить с дядей бесполезно и стал искать другой путь, чтобы попасть в ополчение Донбасса. Переписка с представителями патриотического сайта, занимавшегося вербовкой добровольцев в ополчение, была короткой. Запросили ответить на короткую анкету: «Кто? Где? Почему хочешь воевать?» На последний вопрос ответил: «Я видел, как убивали людей в Одессе, сам чуть не погиб, хочу уничтожать фашистов». Ответ пришел быстро: «Вам необходимо добраться до Ростова, и там позвонить по телефону. Вам помогут. С собой иметь берцы, каску, камуфляж и, желательно, бронежилет».

Все кроме бронежилета Петя быстро купил в Питере, дав объявление в инете. На бронежилет не хватило денег, оставленных отцом перед отъездом, а еще надо было купить билет на поезд или самолет. Самолет как вариант быстро отпал, так как Петя побоялся, что сотрудники аэропорта, увидев, что находится в его рюкзаке, могут просто не пропустить на борт, и решил ехать поездом. Накануне отъезда позвонил отец и сказал, что знает, куда он собирается. Им позвонила тетя Галя и умоляла не пускать племянника в Донбасс.

– Папа, я вас понимаю, но и вы поймите меня. Я уже мужчина, который не только может, но и должен принимать самостоятельные решения. Я такое решения принял. Лучше помоги мне и вышли пять тысяч на первое время. Те деньги, что ты оставлял я истратил на приобретение на экипировки.

После некоторой паузы отец сказал:

– Ты мой сын, и с этим ничего не поделаешь. Деньги получишь завтра. Мать успокою, скажу, поехал на военные сборы. Держись, удачи тебе!

В это же вечер Петя устроил отвальную в общаге. Посидели с друзьями: Ромкой, Глебом и Пашей за пивом. До прихода ребят, Петя оделся только что купленную военную форму и встретил друзей с бравым видом, стоя у стола, накрытого нехитрой закуской. Ребята, которые до этого не знали о его планах, решили, что он собрался отбывать на летние сборы и удивились: почему им еще форму не выдали? Все стало ясно, когда Петька, приложив ладонь к ловко сидящей на голове каске весело доложил:

– Перед вами боец ополчения Новороссии Петр Шкодин, адъютант его превосходительства подполковника Стрелецкого.

– Что чудишь, Петруха? – засмеялся Павел. – Отпустило, ты опять за свои штучки взялся?

– Осмелюсь доложить: ни как нет, не отпустило. Отпустит только тогда, когда мы эту нечисть сметем с лица земли.

Говорил он это, смешно вращая глазами и напуская на себя воинственный вид.

– Так, хватит придуриваться, говори, чего задумал? – перебил его Глеб.

– Я и не придуриваюсь, – посерьезнел Петька. – Завтра уезжаю на в Донбасс. Экипировку купил, только броника не хватает.

– Слушайте, а ведь он не шутит и впрямь на войну собрался, – догадался Рома.

Все замолкли, глядя на Петю непонимающими глазами. Их друг был большим оригиналом, но не на столько же, чтобы пережив одну заваруху, которая едва не стоила ему жизни, пуститься в очередную.

– Ты что и в правду? – посмотрел на друга Павел.

– Да, вправду, – строго отвели Петр. – Я не могу так больше жить. Там ребята в Славянске гибнут за всех за нас, я тут. Это вы не видели этих фашиков, а я видел и уверен, что, если их сейчас не остановить, эта зараза попрет на Россию, тогда быть большой войне. Да и честно говоря, не могу жить избитым и не отомщенным. Они у меня за все заплатят и за Сашку, и за меня, и за Ириску.

– Боже, а с Иркой-то что? – удивился Глеб. – Я ее вчера видел, но она прошмыгнула мимо и не остановилась.

– С Ирой все нормально. Она просто меня больше не любит, вот и все, – сердито ответил Петя. – Я ей сказал, куда уезжаю. Даже не позвонила, не отговорила, нафиг, я ей нужен? Папика богатого наверное ждет.

– Петька брось молоть ерунду: разлюбила, не поняла, папика ждет, – остановил его Пашка. – Неужели из-за того, что девчонка обиделась, надо переть на войну? Ты ведешь себя, как пацан, который из-за измены любимой девушки добровольно идет в армию.

– Вижу, парни, вы меня тоже не понимаете. Нет, конечно, я иду воевать не из-за Ирины, а за всех русских девчонок вместе взятых, чтобы какой-то поганый нацик-татушник не посмел их пальцем тронуть. Ладно, давайте пива попьем, меня на что-то лучшее не хватило. Отец прислал денег на первое время, но кто его знает, как доберусь, чем там питаться буду. На довольствие брать не обещали, армия-то народная.

– Ребята, это все в серьез, он и в правду в Донбасс собрался, ненормальный! Ну, ты Петруха даешь! Я тебя больше спасать не поеду, – буркнул в сердцах Павел.

– И не надо! – надулся Петр. – Я и не прошу.

– Так, не злись, – остановил его Глеб. – Ты уверен, что идешь воевать за правое дело? У нас на партсобрании выступал один чел и говорил, что это русские олигархи бучу в Донбассе подняли, чтобы выбить Украину с земель, где америкосы с хохлами собрались сланцевый газ добывать. Олигархи, они на все пойдут, только бы прибыль не потерять.

– Я не знаю мотивов этой войны, и кто за ней стоит, но я видел, что творят нацики и уверен, что мы должны их остановить. Когда раньше смотрел немецкие хроники, где народ в Германии в едином порыве славит Гитлера, не понимал, как такое возможно. А теперь своими глазами видел, что может натворить толпа националистов-фанатиков. Их надо остановить, понимаете остановить! Я иду воевать ни за власть, ни за президента, я иду воевать против украинского фашизма, заявившего, что нас – русских надо вздернуть на гиляку, на осину по нашему. Они наглядно продемонстрировали это в Одессе. Мне все равно, что думают про это твои, Глеб, коммунисты, Ромкины монархисты или наши либералы. Мне все равно, что подумает про это власть, я иду воевать против тех, кто объявил нам – русским, а значит и мне лично, войну. Если вы этого не понимаете, это ваше дело, мне же в Одессе это объяснили весьма доходчиво, и я все понял.

– А ты понимаешь, что тебя реально могут убить, что придется убивать самому. Ты думал об этом? – спросил Павел.

Да, Пете было не по себе. Это был не страх, а то состояние, когда замирает душа, понимая, что предстоит рискованный шаг, но ты должен его сделать. Так замирает душа перед прыжком с высоты на землю или в воду, но он отчетливо понимал, что не поехать в Донбасс он не может. Все произошедшее с ним в Одессе стало наваждением, которое не давало ему спокойно жить. Он не мог существовать без новостей с Украины, не мог оторваться от сайтов, которые сообщали о сражениях маленького городка Славянска с украинскими войсками, посланными новой киевской властью, не мог смириться с тем, что эта власть не дает никаких шансов на мирное решение проблемы, а развязала жестокую войну против своего народа. Все это казалось диким, недопустимым и совершенно нереальным. Иногда ему приходило в голову, что все происходит не наяву, а в какой-то виртуальной игре. Что, если напрячься и пройти все уровни, война закончится, все наладится и опять будет мир, и те, кто развязал войну, будут наказаны. Петр чувствовал, что он попал в тяжелую психологическую зависимость от событий на Украине. Он пытался отделаться от этого наваждения, беседуя с людьми. Его сверстники этой темой мало интересовались, преподаватели были удивлены происходящим, но не скрывали уверенности в том, что со дня на день эта безумная история завершится.

Как-то Петр встретил в коридоре Марию Сергеевну, которая очень обрадовалась тому, что парень уже ходит без палочки и нормально выглядит.

– Только глаза у вас, Петя, невеселые. Не можете забыть одесские события?

– Мария Сергеевна, я не только не могу забыть эти события, я поражаюсь тому, что остальные делают вид, что ничего не произошло и в Одессе, и в Донбассе. Я же не нахожу себе места.

– Петр, вы пережили тяжелый стресс, и нет ничего удивительного, что не можете никак отойти от него. Для ваших сверстников Украина – это чужая страна, которая стала независимой еще до их рождения. И что там происходит, их мало касается. Ведь никто возмущается тем, что уже несколько лет идет война в Сирии, что ежедневно там под бомбежками гибнет множество народа, и рушатся города. Да, неприятно, но это же далеко и поэтому их не волнует. Вот и вас наверняка тоже не заботит тот факт, что когда-то цветущая страна Сирия превращается в груду развалин? Наша же уборщица тетя Аня очень за эту войну переживает, так как там живет ее дочка с большим семейством. Когда я была молодой, война шла во Вьетнаме. Там погибли миллионы людей, но я не скажу, что мы с друзьями обсуждали эту тему. И потом, когда десятилетие разрушали Ливию, мы тоже не возмущались, а только удивленно пожимали плечами: «Кто там с кем воюет, ради чего?». Честно скажу, я заволновалась только, когда началась Чеченская война и после ее окончания была уверена, что больше такого на территории бывшего Союза не повторится. И вот тебе на! Полыхнуло в самой спокойной и стабильной стране Украине, где я часто бывала, где живут мои друзья и родственники, где стоит легендарная Одесса, одна из ярчайших героинь многих произведений русских писателей. Поверьте, и меня эти события на Украине тоже держат в постоянном напряжении. Я каждый день ложусь спать с надеждой, что проснусь, и мне скажут: «Войны в Донбассе больше нет. Все помирились и счастливы», но, увы, с каждым днем становится все хуже и хуже, и непонятно, что может остановить это безумие.

– А я знаю! – перебил преподавательницу Петр. – Для этого надо уничтожить вирус войны, носителем которого являются украинские нацисты. Это как с гриппом. Пока антибиотики не пропьешь, температура не упадает. Я много в детстве болел и знаю.

– И как же вы предлагаете их уничтожить? – удивленно подняла брови Мария Сергеевна.

– Их надо собрать всех в одном месте и перебить. И знаю такое место – это Донбасс. Мне кажется, для этого Стрелецкого с командой туда и послали. Сейчас все нацики туда сбегутся, и Россия их одним махом передушит.

– Как? Войска введет?

– Нет, пошлет туда тех, кто готов пожертвовать собой, чтобы уничтожить эту нечисть.

– И вы думаете, такие люди есть??

– Думаю, да. И один из них стоит перед вами.

– Петя. Вы что собрались идти воевать? – опешила Мария Сергеевна.

– Шучу, – ответил, криво улыбнувшись, Петр, и быстро попрощавшись, ушел, оставив Марию Сергеевну в полном недоумении.

Однако он не шутил. Он был уверен, что не случайно все его мысли заняты войной в Донбассе, что именно его проведение выбрало для того, чтобы уничтожить новоявленных фашистов. Сейчас прощаясь с друзьями, он пытался объяснить им свой порыв.

– Я понимаю, что могу больше не увидеться с вами. Что мне придется стрелять и убивать. Но, как говаривал Высоцкий: «Я не люблю себя, когда я трушу. Я не люблю, когда невинных бьют…». Пришла пора доказать, что я действительно этого всего не люблю, что я не трус и не амеба, которая ждет, когда другие за него отомстят. Мне безразлично, что об этом подумает весь свет и вы, в частности, мне важно, что подумаю о себе я сам. Я люблю жить в ладу с самим собой.

– Не понимаю, чего ты так завелся? – перебил его Паша. – Может быть скоро все успокоится, ну постреляют еще, надоест или договорятся, а ты попрешься, бог знает куда.

– Ребята оставьте его. Вы же знаете, если Петька что-то решил, его не переубедишь, – заступился за Петра Роман. – Давайте пиво пить, хоть я обещал себе, не нарушать режим перед соревнованиями.

Посидели, поговорили и даже пытались шутить, но было видно, что всем не до смеха. Ребят мучили смешанные чувства: непонимание позиции друга, а также чувство вины и неловкости от того, что они не могут поступить так, как он, да и не считают нужным… Расставались, пряча глаза. Вывернув карманы, собрали немного денег для товарища.

– На вот, может быть, там себе бронник купишь, – сунул Пашка ему смятые купюры.

– Не стану я покупать. Я его добуду в бою, – несколько картинно заявил Петя и вдруг почувствовал, что глухая тоска сдавила сердце. Сдавила так, что было не продохнуть, а на глаза навернулись слезы, которые он пытался скрыть, вскочив из-за стола и бросившись открывать форточку.

– Хватит травить мне душу, она и так отравлена Одессой, запахом крови и горелого человеческого мяса в Доме профсоюзов. Я все для себя решил, а за деньги – спасибо, возьму, еще неизвестно, как я туда доберусь.

До Ростова он добирался поездом, взяв билет в плацкартный вагон, и, на удивление, проспал всю дорогу. Так с ним бывало всегда. Пока размышляет, что делать – волнуется, не спит, как примет решение – успокаивается. На вокзале в Ростове его встретил худенький остроносый паренек в футболке, на которой красовалась надпись: «Фашизм не пройдет!» Он опознал Петра по аватарке, вывешенной "В Контакте" и сразу после приветствия, заявил:

– Мы не можем переправить тебя через сухопутную границу, так как для легального прохода возможности нет. Украина задерживает всех мужчин от шестнадцати до шести десяти лет. Для нелегального перехода сейчас не самое подходящее время. Идут боестолкновения по всей русско-украинской границе. Мы тебя отправим морем, через Ейск. Идем, тут недалеко в кафе перекусим, а через два часа в том направлении отходит автобус.

Паренек оказался неразговорчивым, и на вопросы: кто он и кого представляет, не отвечал. Закралось даже подозрение, а с теми ли людьми он связался? Вдруг сдадут в СБУ, когда он доберется до Украины? Однако, выбора не было, и Петя решился ехать в Ейск, по указанному пареньком адресу. Добрался до приазовского городка к ночи, подивившись: как отличается темная южная ночь, от белой – питерской. Довольно быстро нашел указанный пареньком небольшой домик, стоящий на окраине Ейска на берегу моря. На его стук вышел крепкий старик в заношенной тельняшке и без расспросов: «Кто и откуда?» – пустил в дом. В хате с низкими потолками и деревянными полами было тихо и прохладно, что после дня, проведенного Петей в душном, переполненном автобусе, шедшем по раскаленной Приазовской степи, было очень кстати.

– Хорошо тут у вас. Я в автобусе чуть заживо не сварился. Жара!

– Дом саманный, а сверху обложен кирпичом, вот и не жарко.

Дед налил парню тарелку борща и налил пол стакана мутноватой жидкости.

– Вот отведай того, что дед Яша приготовил. Бабки у меня нет, так я сам управляюсь. Борща наварил, самогоночки нацедил. Много не налью, не волнуйся. Море пьяных не любит. Тебе в путь отправляться после полуночи. Сейчас примешь, пару часиков покемаришь, я тебя разбужу и отправлю на правое дело. Знаю, что ты воевать собрался. Не тебя первого переправляю. Генка, тот который тебя встречал; мой внук. Он в партии Апельсинова состоит. Активист.

– Кого, кого? – удивился Петр.

– Ну, этого, книжки еще пишет, против нашей власти идет, за народ.

– Может быть Лимонова?

– Точно Лимонова. Дурацкая, надо сказать, фамилия, но мужик правильный. Помогает русскому народу. Я бы сам пошел воевать, но года не те. Вот и делаю, что могу. Вывезу тебя в море, а там грекам – контрабандистам передам. Они с украинской стороны к нашим берегам рыбу ловить приходят. У их берегов рыбы нет, всю заводы потравили. Народ они серьезный, но деньги любят. Им все равно кто: Янукович, Порошенко, батька Махно или Путин, лишь бы деньги были. Так что, готовь тысячу за переправу.

– Хорошо, есть у меня деньги, – ответил Петя, – почувствовав, что самогонка уже достигла цели, голова закружилась, ноги стали ватными. Хотелось только одного – спать.

Дед разбудил его в момент самого глубокого сна, из которого сложно выйти и осознать, что происходит.

– Вставай, вставай турист! Луна зашла за тучи, пора ехать, чтобы не засекли погранцы.

Петр, помотав головой, наконец-то понял, куда занесла его нелегкая, и быстро собрался.

– Значит так, – начал дед, когда его лодка отчалила от берега, – зря не болтай. Мол, турист, приехал деда проведать в Донецк, а он уговорил съездить на море. Там народ разный живет, кто за Россию, кто и за Украину. Так что длинный язык тебя быстро на нары усадит, а то и к стенке поставит. Помалкивай. Даже тем, кто повезет, ничего не говори: зачем приехал и откуда. Они конечно догадаются, но деньги для них важнее, поэтому и занимаются перевозкой добровольцев. Если кто-то больше заплатит – сдадут. Понял меня?

– Понял, – ответил Петр. – А вы тоже за деньги возитесь со мной?

– Я с тебя хоть копейку взял? Я отставной офицер Черноморского флота, второй помощник капитана крейсера «Великий», да чтобы деньги брал за такое святой дело? Ты же едешь не иза денег себя под пули подставлять. Обидел ты меня, ну ладно молодой еще…

В это время невдалеке послышался тихий шум мотора и дед Яша, насторожившись, крикнул в темноту моря:

– Юра! Ты?

– Я, – отозвалось море.

Еще немного и Петр перепрыгнул с борта дедовой лодки, на подошедший баркас.

– Принимайте еще одного туриста, ребята, – сказал дед двум сидящим в баркасе мужчинам.

– А билет у него есть? – спросил глухой голос.

– Есть, есть, сейчас предъявит, – заверил дед.

Петр, догадавшись, чего от него хотят, достал тысячу рублей и протянул сидевшему поблизости мужчине. Тот молча сунул деньги в карман, и баркас заскользил по волнам в неизвестность.

– Как вы ориентируетесь в такой темноте? – чтобы что-то сказать, спросил Петр.

– По компасу, – получил однозначный ответ, и рыбаки замолчали.

– Помоги сеть достать. Вот тут, тащи на себя, – сказал один из них через некоторое время.

После того, как сеть была выбрана, а рыба собрана, появился сторожевой катер. Луч прожектора, прорезав ночную тьму, осветил баркас, и Петр через сети успел разглядеть двух перевозивших его рыбаков, крепких мужиков лет по сорок, облаченных в рыбацкие доспехи.

– Эй, на баркасе! Почему в нейтральных водах? – раздался крик со сторожевика.

– Заблудились мы, темно, – басовито ответил один из рыбаков.

– А это ты, Юра? А проездной где?

– Сейчас, сейчас, ответил рыбак. – Подойдите поближе, иначе не докину.

– Зачем кидать, это мы тебе конец кинем, а ты привяжи, – и вскоре канат прилетел на борт баркаса, к которому рыбаки привязали полиэтиленовый пакет с трепещущейся в ней рыбой.

– Порядок, езжай, ответили с катера.

Баркас, взревев мотором, пошел к украинскому берегу. Стоило ему ткнуться носом в песок, как подбежал человек, и стал помогать вытаскивать улов и сети на берег.

– Вот тебе Леха турист СССР. Он при деньгах, заплатит – буркнул один из рыбаков. – И рыбы возьми. Надо же отдыхающих кормить.

– Да, да, – засуетился Леха. – Отдыхающие, ой как нужны. В этом году их мало, одни беженцы. Идем, парень.

Леха в отличие от рыбаков оказался человеком общительным и говорил без умолку.

– Устроили, понимаешь, заваруху в Донбассе. И раньше-то мне тяжело было отдыхающих найти, больно переборчивые стали: душ им подавай, туалет, чтоб не воняло, собственный холодильник, а где мне взять? Я стал строителей держать, но в этом году только сумасшедший строиться будет. Как тут строиться? Придут все разбомбят, как в Славянске, и пропали денежки. Так я теперь русских туристов стал принимать и в Донецк возить. Ты из них?

– Да. Я из летнего университетского лагеря еду. Он в Анапе расположен, бодро начал плести свою легенду Петр. – Мне надо деда в Донецке проведать. В Анапе мне подсказали, что могу дорогу сократить и через Ейск и Мариуполь добраться. Вот и упросил рыбаков подбросить.

– Все вы русские туристы вдруг дедов украинских вспомнили. Причем, что характерно, одни внуки активизировались, внучек, что-то не видно. Ну ладно, не хочешь мне правду сказать, я не неволю. К деду так к деду. Заплатишь мне за постой двести рублей в день. Я со своих строителей по сто брал, но с вас – туристов беру по двести или по сто гривен по новому курсу, за риск. За доставку в Донецк еще тысяча. Есть чем платить?

– Есть, – бодро ответил Петя, подумав, что все деньги, которые ему сунули перед отъездом друзья уйдут на дорогу до места.

Леха метров двести вел Петра берегом моря, а потом, свернув в песчаные дюны, завел его во двор, где в жидких рассветных сумерках можно было различить два отдельно стоящих домика: один большой каменный и второй маленький с осыпающимися саманными стенами.

– Вот заходи, – сказа Леха, откидывая густую сеть закрывавшую вход в домик. – Будешь в летней кухне жить. В доме мать живет и еще один турист из местных. Да и на выходных сын с семьей пожалует, не выселять же тебя?

Через небольшую веранду, у окна которой стоял стол, заваленный всяким барахлом вперемешку остатками еды, вошли в крошечную комнатку, где умещалась одна полуторная кровать с панцирной сеткой.

– Вот твое койко-место, располагайся и спи досхочу, – предложил Леха. – В Донецк поедем не раньше, чем через два дня. Мне полный комплект в машине нужен, а вас туристов пока двое.

* * *

Петю разбудило солнце, заглядывающее в маленькое мутное оконце комнатки и нагревшее щеку. Окончательно он проснулся от взрыва хохота во дворе домика. Открыв глаза, он еще немного полежал, прислушиваясь к звукам, доносившимся со двора, но понять над чем смеются, не мог. «Торопиться помогать веселиться, вроде ни к чему. Это на звуки рыданий надо подскочить и бежать на помощь», – раздумывал он, лежа на койке с проваленной от старости сеткой. «Странно, как можно смеяться, когда твоя земля в огне?», – удивился он, выбираясь из своих «хором» на улицу. Судя по всему, был уже разгар дня, который утопал в степном зное. «Жарко, как в сауне», – подумал Петя, оглядывая двор, заставленный сараями и сарайчиками, заваленный железом гниющих старых машин и хламом, которому место на свалке. Посреди этого великолепия, под кроной раскидистого дерева стоял стол, накрытым грязной, порванной в разных местах клеёнкой. На ней стояла разномастная посуда с остатками еды, которую лениво жевала компания из трех из мужчин: двух пожилых и одного молодого. Все они хохотали, наблюдая за передвигавшимся по двору селезнем, который распустив крылья и волоча их за собой, довольно бодро бегал то за курицей, потом развернувшись, устремлялся за кошкой, потом с гоготом рванулся за озадаченным щенком, который жался к ногам пожилого мужика. Это был тот самым Леха – хозяин домовладения, который вчера пустил Петра на ночевку.

– Ой, не можу, весь аж дрожу! – причитал смеясь, сидевший спиной к двери домика парень.

– Ты дывы, какая гадюка, кидается на всэ, шо движется, – бубнил, улыбаясь остроносый мужичок, щуря маленькие глазки. – Чого вин до них пристебался?

– Чего, чего. Он хочет любви, простой и чистой, – ответил, довольно улыбаясь Леха.

– Весь в хозяина, – раздался из-под навеса старческий голос. – Усих баб у сели перебрал, и местных и чужих. И с самого детства такий. Малый ще був, в вже пид юбки к девкам лез.

– Мама, что вы меня перед людьми позорите? – повернулся Леха, к сидевшей в тени шаткого навеса древней старушке в байковом халате и в стеганных валенках. – Вот, что про меня наш заморский гость подумает? – кивнул он на Петю, стоявшего у порога домика и с удивлением взиравшего на происходящее.

– Проходи турист, давай позавтракаем, чем бог послал, – протянул хозяин парню широкую, как лопата. руку, а потом, отодвинув локтем стоявшие на столе тарелки, пригласил за стол. Петр сел, предварительно пожав руку сидевшим за столом мужчинам.

– Толик, – представился чернявый глазастый паренек, с узким наивным лицом и оттопыренными ушами.

– Виктор, – протянул узкую ладонь остроносый мужичок.

Услыхав, что гостя зовут Петр, мужики в один голос спросили:

– Не Порошенко? А то у нас теперь других Петров в стране не осталось. Такое имя испоганили!

«Свои!» – с радостью подумал Петя, но тут же Виктор заявил:

– То ли дело Юлька! И баба красивая, ума у нее вагон. Этот же задастый Вальцман, не далеко от Янека ушел. Они даже похоже один на одного.

– Ну, вы со своей Марусей, всегда за Тимошенко, сколько бы она не воровала, а для меня все они на одно лицо. Мне главное, чтобы не мешали жить так, как я хочу, заявил хозяин дома.

– А вы что, дядя Леша, анархист? – спросил чернявый паренек.

– Я свободный житель планеты, – гордо заявил Леха. – Вот ты попробуй, найди мою трудовую книжку. Не найдешь! Ее просто нет, я не имею трудового стажа, как и Витек, как и большинство жителей нашего села. Я имею только паспорт, а, следовательно, обязан считаться с законодательством страны, в которой живу. В украинском законодательстве закона о тунеядстве нет. В СССР он был, но я и там не работал, но жил!

– Неужели такое было возможно? – подал голос Петя. – Тогда же был принцип: кто не работает, тот не ест.

– Еще как, мой друг Петруха! – потрепал парня по плечу Леха.

– Конечно можно, – опять раздался старческий голос. – Завел себе бабу и живи за ее счет, как сейчас живет за счет моей пенсии.

– Мамо, попрекнули! – картинно поднял руки вверх Леха и тут же опустил их, и устремив взгляд куда-то поверх машинного лома, сказал:

– А чего их заводить, сами заводятся. Во, идет, идет наша училка. Влюблена в меня как кошка, надо бы ею заняться, женщина при деньгах и скучает…

Петя посмотрел на Леху и отметил, что, не смотря на свой возраст, он вполне еще симпатичный мужчина, крепкий с кудрявым чубом и голубыми глазами. Потом увидел, идущую по тропинке женщину, катившую перед собой коляску, с сидевшим с ней малышом. Женщина была одних примерно одних лет с Лехой, загорелая и веселая.

– Привет честной компании, – поприветствовала она сидевших за столом. – Все заседаете?

– Да, вот Светлана Петровна, все дискутируем на тему: кто Донбасс будоражит? – деланно интеллигентным голосом ответил ей Леха, немедленно превратившись из Лехи во Алексея Валерьевича, так он ночью представился Пете. – Присаживайтесь и присоединяйтесь к нашей беседе. Пусть Никитка мою живность погоняет. Иди дитё, иди, только вот этого селезня не трогай, заклюет.

– Знаете вы, Алексей Валерьевич, чем меня увлечь, а я, представьте себе, так с той прошлой беседе и не нашла ответа на вопрос: кому это нужно? А обсудить не с кем, из собеседников один Никитка, но ему пока это не интересно.

– Что тут думать? – тут же завелся Витек. – Это все Россия. Захватила Крым, теперь ей Донбасс подавай вместе с углем, заводами и побережьем. Послала в Славянск наемников-террористов, а они сами не живут и народу не дают. Нам звонил наш постоянный отдыхающий из Славянска, просил принять на месяц семью, жить, мол, тут совсем невозможно.

– Я вам, как человек, неплохо знающий экономику нашего края, скажу, что Донбасс вряд ли представляет интерес для России, так как все его угольные ресурсы практически вычерпаны, металлургические заводы отработали свой срок, а народу много. Еще в Союзе ломали голову, что делать с Донбассом. Да так и не придумали, – возразила Витьку Светлана Петровна.

– Не, это наш народ донбасский поднялся против бандер, – с жаром заявил Толик. – У нас на заводе нет ни одного, кто бы был за Майдан, а уж после того, что они в Мариуполе натворили, все поняли, что бандеровцев надо бить, а заодно еще и наших олигархов выгнать. Хватит эксплуататоров кормить. Они бы повкалывали на заводе, как наши работяги за две тысячи гривен, а потом бы спрашивали, кто виноват, что народ поднялся? Одним словом, мои враги – это бандеровцы и олигархи.

– А кого у вас винят в том, что началась смута в Донбассе? – повернулся к Петру хозяин.

– Я политикой не интересуюсь, – ответил Петя. – Мне не до нее, надо учиться и на жизнь зарабатывать.

– Похвально, похвально, – недоверчиво посмотрела на него Светлана Петровна, – вы, судя по говору, из России.

– Точно! – воскликнул Толик. А я думаю, почему этот пацан так шкодно разговаривает, а он оказывается кацап.

– Почему шкодно? – удивился Петя. – Я учусь в Питере, там самый правильный русский язык.

– Тю, на тебя! Щасс, у вас самый правильный! – перебил его Толик. – Самый правильный русский язык у нас в Донбассе. Это тебе любой скажет, а эти уроды нам запрещают на нем говорить!

Сказал он это отчаянно шокая, гэкая и налегая на букву «ы» и «о», т. е. демонстрируя все элементы суржика.

– Кто тебе запрещает? – взвился Витек. – Моя маты казалы, что им Сталин запрещал говорить на русском. Она со своими сестрами в украинской школе учились, а пришел Хрущ, школы стали русскими. Я тоже учился на русском и говорю теперь, как кацап. Так что никто нам тут не запрещает говорить на русском. На каком языке хотим – на том и говорим. Моя Маруся со мной балакает на мове, а я с ней на русском.

– Твоя Маруся, известная бандерка. Уже больше двадцати лет тут живет, а все балакает, – съязвил Леха.

– Чего это она бандерка? Она из Хмельницкой области, а это не Бандерштат, – заступился за жену Витек. – Это Валька, что у кладбища живет бандерка. Приехала на комсомольскую стройку из Ивано-Франковска, нашла себе нашего хлопца и за полвека никак русский не осилит. Вредная баба! Тут кума хоронили, так она полотенца стибрила и не отдает. Все они бандеры такие.

– Ну, кто о чем, а ты все про полотенца. Уже миллион раз об этом рассказывал. Когда это было? За царя Панька? – одернул соседа Леха. – Давай лучше послушаем умного человека, что он думает по данному поводу, – посмотрел он, улыбаясь, на Светлану Петровну.

– Я уже говорила, что особого мнения не имею, но если объективно, то скорее соглашусь с Жириновским, хоть я этого деятеля не люблю. Когда только начиналась волнения в Донбассе, а мы еще могли смотреть российские каналы, он заявил, что раскачивание ситуации в Донбассе дело рук США, которые хотят втянуть Россию в войну с Украиной, затем подключить к этому Европу, чтобы ослабить своего главного конкурента.

– Вот оно как сложно все замешано! – удивился Леха, всем своим видом показывая, как приятно ему общаться с гостьей. – А что ваши коллеги этому поводу думают?

– У нас мнения разделились. Русские и греки в основном за Россию, украинцы за Украину и у каждого вполне обоснованная позиция. Если учесть, что русских и украинцев в Мариуполе поровну, то и мнения таким же образом делятся. Правда, на стороне Украины еще бизнесмены, так как война для них сплошная головная боль. Им при любой власти хорошо, лишь бы была стабильность.

– Мне кажется, что вы не в курсе дела, – перебил ее Толик. – Референдум показал, что большинство в Мариуполе за Россию. Мы с мамкой весь день стояли в очереди, чтобы проголосов ать и все, кто стоял, говорили, что они будут голосовать «за».

– Но ведь там не было вопроса за кого вы, а только хотите ли вы независимости? – поправила его женщина.

– Не было, но все считали, раз за независимость – значит за Россию.

– Ну, а вы за кого? – поинтересовался Витек у гостьи.

– Я – русская и конечно за Россию, вернее была бы рада, если бы Россия забрала себе Донбасс, как и Крым. Ведь это Ленин подарил Донбасс Украине, отняв эти земли у Войска Донского, чтобы и казаков, которые были против революции, наказать и аграрную Украину сделать хоть немного пролетарской. Мои родители приехали в эти края из России. Отца послали по направлению на «Азовсталь». Родители и не думали тогда, что едут на Украину, так условны были границы. Мама до смерти все удивлялась, почему вдруг Мариуполь стал украинским? Ну, а вы, надо полагать, – спросила она у Виктора, – за Украину, как и ваша жена?

– А за кого ж еще? Жена с хмельничины, преподаватель украинской мовы. Я местный, т. е. ни хохол, ни кацап, ни грек. Мне хоть кто, хоть черт, хоть дьявол, лишь бы социальную пенсию платили. У меня же трудового стажа нет, а рыбалить мне уже тяжело. Однако я голосовал против независимости Донбасса, как Маруся.

Пете хотелось послушать, что думает местный народ о событиях в Донбассе, но он боялся вступить в дискуссию и выдать себя. Немного посидел и послушал перепалку гостей хозяина между собой, где женщина отстаивала права русских на эту землю, Витек, кричал, что не только Донбасс, но и вся Кубань, куда царица Екатерина переселила запорожских казаков – Украина. Хозяин подзадоривал их, задавая провокационные вопросы. Через некоторое время Петр, перебив спорящих, спросил:

– Если вы позволите, я все же на море схожу. Я еще в Азовском море не купался.

– Идите, конечно, идите с Толиком, что с нами стариками тут сидеть? – ответил Леха, всем своим видом показывая, что на самом деле он себя стариком не считает.

* * *

Пляж начался сразу за свалками хлама, окружавшими Лехины владения. Грязно было и у воды. Везде валялись пустые пластиковые бутылки и другой мусор, но в метрах двух по разные стороны от двух, стоящих у берега лодок, было чисто и ухоженно.

– Идем на территорию Витька, у него тетя Маруся пляж убирает. Чего нам на этой помойке сидеть? – предложил Толик.

Уселись на теплый песок у самой воды. Пётр видел Азовское море только ночью. Днем оно поразило его полной непохожестью на Черное. Прежде всего, удивляла вода своим буровато-зеленоватым оттенком, резко отличающимся от голубизны моря Черного. Во – вторых оно было мутным. Понятное, дело дно у моря было песчаным, и непрерывно набегающие небольшие волны вполне могли поднимать песок со дна, но в этом случае оно должно быть желтоватым, а не коричневатым.

– Странная вода в Азовском море, грязная и зеленая, – ни к кому не обращаясь, сказал Петр.

– Зеленая, это потому, что йода в ней много, мутноватая потому, что на дне много муляки.

– Чего?

– У нас ил мулякой называют. Он полезный лечебный, моя бабка мазалась и артрит, как рукой сняло. Если бы не эти уроды, то было бы самое лечебное море.

– Кто у тебя на этот раз урод?

– Кто, кто – олигархи наши. Все море загадили, всю грязь с заводов в него сбрасывают без очистки. До майдана я за экологию бился. В бурсе в группу вступил «За чистый Мариуполь», а теперь не до этого, какая тут экология…

– Так ты из Мариуполя? – спросил Петя.

– Точно, соттудова, – подтвердил Толик на местном диалекте. – Только теперь не знаю, когда мамку увижу.

– Что так? – спросил Петя.

– Раз ты с России – скажу. Я тут у Лехи скрываюсь от наших ПСов. Скоро в Донецк поеду, а там и до Славянска не далеко. Хочу я этих гадов пощупать за одно место.

– Ты, кого имеешь в виду?

– Ты давай девочкой не прикидывайся, сам знаешь кого. Леха ведь тебя тоже в Донецк повезет, а може и дальше. Нам до комплекта еще одного туриста надо, а може и двух.

– Тебе то, что националисты сделали? Я знаю, что Псами украинских националистов зовут.

– Они и есть псы. Братка моего убили и еще многих наших положили. Я едва живым вырвался. Так что у меня счеты с ними серьезные. Ты, что не знаешь, что они в Мариуполе натворили?

– Да так, краем уха слышал, но точно не знаю, занимался всю весну, телика в общаге нет, а инет показывает, только то, что закажешь.

– У нас тут такое было! Мариуполь ведь вслед за Славянском поднялся. Народ Горсовет захватил, вокруг автомобильных покрышек навалили. Это еще в апреле было. Народ постоянно возле баррикад собирался, все Майдан ругали, и этих двух: Кролика и Карася недожаренного, то есть. Яценюка и Турчинова. Потом стали в ополчение записывать, чтобы горсовет оборонять. Мы с Колькой записались. Отработаем смену и туда.

– А кем ты работаешь? – поинтересовался Петя.

– Шихтовщиком. Ну, это тот, кто шихту, из которой в домне плавят чугун, на рудном дворе разгружает. Вагоны приходят на эстакаду, там их опрокидуют, шихта валится на наклонную площадку, а потом в подбункерные помещения. Моя задача – не давать шихте на площадке застревать, а кочережкой – длинной железякой со скребком, стаскивать вниз.

– С ума сойти, там же пыльно! – удивился Петя. – Что другой работы нет?

– Да, уж работа пыльная, в конце дня эта пылюка набивается во все щели: за воротник, в ботинки в глаза в нос рот, но другую работу на комбинате найти. Эта-то только по блату. У меня мамка на вагоноопрокидывателях работает, так она упросила начальство меня после окончания бурсы взять на завод, а Кольку мамкин кум устроил на Ильича слесарем в железнодорожный цех.

– Бурса – это фазанка?

– В смысле профтехучилище? Нет, бурсой у нас техникум, т. е. колледж называют. Я там на сталевара учился. Тоже тебе скажу, работка та еще, но платят хорошо, не то, что нам шихтовщикам.

– Много, это сколько, по-вашему?

– Где-то тысячи четыре гривен, т. е. пятьсот долларов, а шихтовщикам только две тысячи.

– С ума сойти, за такие гроши пыль глотать! – возмутился Петя. – Ни за чтобы не стал этого делать.

– А де бы ты делся? Жрать-то надо, а больше никуда не берут. Браток, хоть и слесарил, а тоже столько же получал. Говорил, что на такие деньги ему никогда семью не завести. Вот и не завел.

Толик, сглотнув застрявший в горле ком, лег на песок и устремил глаза в небо, пытаясь видимо разглядеть ту далекую даль, куда улетела душа брата.

– А как он погиб? – спросил Петр.

– Застрелили у военной части. Короче, пошли наши активисты, что у Горисполкома дежурили, к военной части требовать, чтобы мариупольских ребят – срочников, отпустили домой. В первый раз пришли одни активисты, помитинговали и ушли, никто к нам не вышел. Во второй раз, матеря этих пацанов поприходили, родичи, наши хлопцы. Стали колотить в ворота части – она прямо в центре стоит, среди хрущоб. Опять голяк. Никто не идет, тогда взяли арматуру, и стали бить ею в ворота. Вот тут и раздались выстрелы. Как потом говорили, стреляли снайперы, которых расставили на крыше соседних пятиэтажек. Потом ПСы на машинах подъехали и пошли нас из автоматов поливать. Браток сразу упал, я дотянул его до ближайших кустов, там и заховались. Убежать не мог, думал, что брат еще живой. Видел, как народ убивали у ворот воинской част: пацанов, теток и мужиков. Страшне! Меня санитары со Скорой из кустов вытянули. Сказали, что брат мертвый и увезли его, а меня втихаря отпустили, чтобы Псы не видели, а я за домами, за домами и на хату. Короче, выжил. Братка нам так и не отдали, сколько мамка не ходила в морг и в милицию. Мне запретила высовываться, чтобы не арестовали. После этого расстрела пошли задержания по городу. Похорон так и не было. Где Колькино тело и другие убитые у воинской части, никто не знает. Наши говорят, погибло больше ста человек, а официально сказали двое. Только их и отдали. Бойню же на нас – антимайданщиков свалили. Типа, это мы всех перебили, по своим стрельбу устроили…

– Все как в Одессе, – глухо произнес Петя.

– А ты откуда знаешь? Говоришь, ничего не смотришь, не слушаешь, а только учишься и бабки заколачиваешь.

– Я был в Одессе и попал под раздачу, но трепать об этом не советую, чтобы нас с тобой еще до Донецка ваши Псы не замели.

– Понятно. Ну, держи – протянул Толик руку Петьке. – Мы с тобой на такое дело едем. Так что ты мне теперь вроде как брат. Заметано?

– Заметано, – ответил Петр, пожав шершавую, покрытую мозолями руку Толика. – Бойня в Мариуполе еще до одесской была? Я ведь пока по мозгам не получил, этой темой не интересовался.

– Первая у воинской части в апреле, а вторая на девятое мая. Ты не мог не слышать.

– Мог, потому что несколько дней в больнице в коме лежал, а потом долго не мог подняться, чтобы в холл выйти и телик посмотреть. Уже, когда немного в себя пришел, что-то видел, но так толком и не понял, с чего все началось.

– Началось все с парада на девятое мая, – начал Толик свой рассказ, – всегда это был праздник в Мариуполе. Ветераны одевали ордена, выходили на митинги у театра. Народ, кто не на дачах, гулял. Молодежь, дети в парках и скверах тусили. Перед праздником по телику объявили, что митинга не будет и, что такого праздника Победы на Украине нет, чтобы все сидели по домам. Народ же уже был на взводе. Все знали, что произошло у воинской части, город вроде и небольшой, но про этот ужас знали все. Только не верилось, что это все взаправду, думали, что выгоним мы этих псов и будем праздновать не их бандеровские праздники, а свои родные. У нас Колькой, например, дед погиб на Курской дуге. Батя послевоенный голод в Мариуполе пережил. Тюлькой и бычком, что сам пацаном в море ловил и сам выжил, и семью поддержал. Одним словом, в нашей семье (заметь хохлов Карпенков), девятое мая был большим праздником. Зря эта училка говорит, что русские за Россию, а хохлы за Украину. Я так скажу, все нормальные люди в городе за Россию, а эти упоротые свидомые, которые неожиданно из всех щелей повылазили, – за Украину. Вышиванки понадевали, бандеровские рожи на рушныках носят! Парад пидарасов в Киеве задумали проводить! Тьфу, – в сердцах плюнул на песок парень.

– Ну и пусть походят радужные, кому они мешают? – пожал плечами Петя.

– Кто, эти уроды? Значит ветеранам нельзя, а этим можно? Ты что из них? – глянул Толик на Петра злыми глазами и даже слегка отодвинулся.

– Да ладно, я натурал, я девочек люблю, – миролюбиво заметил Петя. – Вон смотри, какая моделька по пляжу зажигает. У тебя девчонка есть?

– Нету, а шо? – уже помягче ответил Толик.

– Если нет, то давай подклеим, – пошутил Петька, пытаясь снять раздражение с нового друга.

– Себе и клей, а мне не надо. Я воевать иду, к тому же мне тощие не нравятся. Мне кажется, что они холодные, как лягушки.

– А ты их щупал? – засмеялся Петька, наблюдая как мимо них прошла высокая девушка с удивительно длинными ногами, – Моя девчонка тоже тоненькая, но поглаже и пониже этой будет.

– У тебя, что барышня есть? Чего же ты тогда сюда подался? Сидел бы с нею рядом.

– Не все так просто, друг Горацио, – загадочно ответил Петр, не переставая наблюдать за высокой девчонкой, – Ты не отвлекайся от темы, что дальше-то было на девятое мая?

– Что было, что было… Эти уроды понавезли накануне в Мариуполь солдат на БМП. Наш народ прибалдел и голыми руками стал их на улицах останавливать. Как же, остановишь эту железяку! Они поперли по улицам, деревья валили, потом развернулись, и давай по горисполкому стрелять, где наши активисты сидели. Пожар начался на верхнем этаже здания, наши хлопцы стали разбегаться. Потом войска окружили городской отдел милиции и давай по окнам стрелять, а тех, кто выбегал с оттудова, расстреливали из пулеметов БМП. Дом загорелся, менты стали выпрыгивать из окон, по ним тоже стреляли. Женщины, которые там работали, стали сигать из окон в одном белье, без формы, чтобы не думали, что они менты. А эти уроды не только в ментов стреляли, но и по зевакам целились. Народ то вначале не понял, что происходит. Все из соседних домов повыскакивали, стоят, смотрят, а по ним снайпера бьют. Наш дом рядом с МВД стоит. Я тоже выскочил смотреть, что это бахает? Только калитку открыл (мы в одноэтажном доме живем), народ стал ломиться во двор. Хотели на другую улицу пробраться, а у нас двор закрыт со всех сторон. Мечутся по двору женщины, воют от страха, а я онемел от ужаса, но потом всех, кто был во дворе, в дом пустил, чтобы отсиделись. А одного соседа на нашей улице убили. Он вышел с собакой погулять, стоял у своей калитки наблюдал. Тут пуля и прилетела прямо в лоб. Кто так попасть мог? Только снайпер. Милиция горела целый день и ее практически не тушили. Много там ментов погорело, никто даже не знает сколько. Объявили около сорока.

– Похоже, это такая стандартная цифра жертв. В Одессе тоже про сорок пять погибших объявили, хотя все говорят, что было втрое больше, – перебил парня Петр.

– Точно. Вот скажи мне, за что они народ побили и ментов? За то, что мариупольцы не захотел жить по их бандеровским законам? За что? Не уговаривали, ни слова не сказали, а подогнали БМП, и давай нас убивать. Вот поэтому весь Мариуполь и вышел голосовать на референдуме против этой фашистской власти. Я же фашиков ненавижу, и буду рвать их голыми руками.

Парень говорил с нескрываемой злостью, его лицо стало не по-юношески жестким, большие черные глаза налились ненавистью, трудовые ладони сжались в угловатые кулаки, готовые ударить в ненавистное фашистское рыло.

– Тише митингуй, на нас уже обращают внимание. Так и до Донецка не доберемся, – остановил его Петр. – Лучше посмотри, что эти серфингисты делают, показал он взглядом на мужчину давешнюю девушку-модель, которые возились возле разложенного на песке виндсёрфинга.

Мужчина, по всей видимости, отец девушки, пытался установить парус на доске серфинга, но что-то у него не получалось. Девчонка пыталась ему помочь, но парус не поддавался. Петя долго на них смотрел, потом рывком встал с песка и подошел к серфингистам.

– Давайте, помогу, – предложил он.

– А ты, что серфингист? – скептически улыбнулся мужчина, глядя на которого стало окончательно ясно, что он отец девушки, так похожи они были. – Отойди Соня, пусть парень поможет.

Помощь была своевременной, и вскоре серфинг уже качался на волнах.

– Спасибо, – сказал мужчина, в след удалявшегося на свое место Пети.

– Что, покататься не предложили? – спросил его Толик.

– Да нет, мне и не надо, я еще на серфингах не катался. Сейчас посмотрим, поучимся.

Как выяснилось далее, учиться было особо нечему, а вот посмеяться повод был.

Отец Сони – спортивный и еще вполне молодой человек, лихо кинулся укрощать серфинг, но далеко не сразу сумел удержать равновесие на доске, и несколько раз плюхался в воду, поднимая облако брызг. Человеком он был, по всей видимости, упорным и попыток своих не бросал, не обращая внимания хихиканье, загорающей на пляже публики. Она, утомленная солнцем и ленью, была рада понаблюдать за бесплатным шоу с виндсёрфингом. Укротитель этого заморского плавсредства наконец закрепился на доске и даже стал устанавливать над ней парус, поднимая его за веревку. Однако парус, как и доска, тоже оказался строптивым, и непрерывно падал в воду, причем валился то на одну то на другую сторону, раскачивая отчаянного серфингиста и вынуждая его соскакивать в воду. Наконец ему это занятие надоело и, крикнув дочери:

– Держи серфинг за веревку, я за кедами. Ноги скользят, – покинул пляж.

Соня взяла веревку в руки, стараясь не дать волне утащить серфинг в море, но стоило папе скрыться с глаз, как она удивительно ловко вскочила на доску и, рывком подняв парус, заскользила по волнам по одобрительные хлопки отдыхающих.

– Вот дает девчонка, видно умеет, а папахен валенок, хоть и мачо, – с восхищением сказал Петя, глядя как девушка, широко расставив свои длинные стройные ножки, легко удерживает равновесие на доске.

– Да, уж утерла нос папику, а так посмотришь, шкиля-шкилей, а на самом деле крепкая, – поддержал его восхищение Толик.

* * *

Не успели зрители обсудить такой феномен победы девчонки над серфингом, как его уже унесло далеко в море, и фигурка девушки над водой стала не больше стрекозы на ветке. Потом она и вовсе исчезла. Заинтересованные зрители вскочили на ноги, пытаясь понять, куда пропала девчонка. Только дальнозоркие разглядели, что она барахтается в воде, пытаясь забраться на доску. Подождав немного Петя, сказал приятелю:

– Ты гони к дяде Лехе, пусть организует спасательную лодку, а я поплыву за ней. Похоже, ей там сейчас невесело.

Недолго думая, он кинулся в воду и быстро преодолев широкую илистую мель, поплыл в направлении незадачливой сёрфингистки, отметив, что вода в Азове хоть и грязная, но сравнению с Черным морем, но практически пресная. Приближаясь к терпящему бедствие серфингу, Петя понял, что Соня пытается залезть на доску, но то, что у нее хорошо получилось на мелководье, тут на глубине не получалось ни в какую, да и силы уже были на исходе. Когда до доски оставалось не более пятидесяти метров, девушка увидела, плывущего к ней спасателя и, прекратив свои попытки обуздать серфинг, легла на него поперек и начала беспечно болтать ногами, всем своим видом показывая, что все у нее в порядке, просто решила искупаться.

– Привет, Сонча? Тебе тут не скучно? – весело спросил ее Петя, пристраиваясь рядом.

– Видишь, загораю, и почему это вдруг Сонча? – косо взглянула на него девчонка, не выразив на лице ни благодарности, ни радости от того, что она теперь не одна с этой неуправляемой доской.

– Я вообще-то Петр, разрешите представиться, – церемонно ответил Петя, скрывая тот факт, что догнать серфинг ему было нелегко, – а вот вы, мадмуазель, далеко не Соня, а самая настоящая Сонча. Потому, что Соня никогда бы не рискнула встать на этот неуправляемый снаряд, а девочка Сонча, такая же дерзкая, как ваше южное солнце сделала это, не задумываясь о последствиях.

– Ты, что из России? – ответила на его сентенции девушка.

– Точно, с оттудова, как говорит мой друг Толик! А как ты догадалась? Я же в одних плавках, ни тебе косоворотки, ни сапог, ни гармони, ни бутылки самогона за поясом, ни медведя рядом.

– А чего тут понимать? Я бы в осадок выпала, если бы кто-то из наших так загнул: «рискнула», «дерзкая», «последствия» и «г, г, г, г, г».

– Что не нравится? Мне тут уже ставили на вид, что я шкодно разговариваю, а я просто Шкодин Петр и говорю по-питерски.

– А чего ты сюда припхнулся?

– Да, лексикончик у вас, мадмуазель, еще тот! Но, если припхнулся, означает – «приплыл», отвечаю, спасать мисс Приазовье, терпящую бедствие в водах Азовского океана.

– Припхнулся на Украину. Что москалям Крыма мало?

– Ах вот оно что! Я имею дело с мадмуазель Укропчик! Ну ладно, я тогда поплыл дальше, может быть, там хорошие девчонки тонут. Или все-таки будем спасаться?

– А почему ты в шляпе плаваешь? – вместо ответа спросила Соня.

Петя, как вышел на берег в панаме, так и поплыл в ней в море, резонно полагая, что в воде загореть можно сильнее, чем на суше. Панаму защитного цвета с большими полями с двумя дырочками на боку он купил в Питере и носил, глубоко надвинув на лоб, чтобы солнце не припекало полосы ожогов на лице, а люди не донимали его вопросами, что на нем начерчено. В воде поля панами намокли и обвисли, еще больше занавесив лицо.

– Это моя купальная шапочка, к тому же, я уже совсем лысый, и не хочется, чтобы лысина обгорала на вашем сумасшедшем солнце.

– Брешет ты все, слишком молодой, чтобы быть лысым, – сердито заявила Соня, давай поплыли к берегу, я уже замерзла.

– Да, уж в любезности вас мадам, не заподозришь, – заметил Петя и, развернув доску носом в берегу, положив на нее парус, предложил:

– Плывем к берегу, будем за края держаться и ногами работать, так сказать, на двух-моторном двигаться. Ты раньше то, каталась на серфинге? – поинтересовался он, когда расстояние между ними и берегом стало сокращаться.

– Нет, а что? – последовал нелюбезный ответ.

– Ну, ты и отчаянная, не каталась, а взобралась и понеслась.

– У нас тут все смелые. Только полезьте, отдачей замучаетесь, – сердито ответила она.

Потом плыли молча, и когда до берега уже оставалось половина пути, от него отошла лодка, на веслах которой сидел Толик и отец Сони. Отец не стал выговаривать дочери за то, что чуть не умер от страха, когда узнал, что ее унесло в море, он не хотел позорить себя и ее перед незнакомыми парнями, и, поравнявшись с серфингом, он только сказал:

– Залезайте в лодку, веревку отдай мне.

Привязав серфинг к корме, он молчком сел на весла, и через пять минут лодка уперлась носом во влажный песок пляжа.

– Вадим, – подал мужчина руку Петру. – Спасибо тебе за дочку.

«Крепкая у папаши хватка, – заметил Петя после обмена рукопожатиями. – Силен мужик, только с серфингом сплоховал».

– Так, спасатели, – продолжил Вадим, – Толик мне уже обстановку доложил. Помогите мне занести серфинг домой.

Доску с парусом несли втроем и сразу за первым рядом домов уперлись в высокий длинный забор, обложенный темной кафельной плиткой, смахивающий на скучную тюремную стену. Это впечатление усиливала бронированная калитка с домофоном и глазком видеонаблюдения.

«Не хило! – подумал Петя, – Серьезно устроились».

За мрачным забором открывался вид на большой серый дом, современной архитектуры в стиле хай-тек, окруженный зеленым газоном с пятнами цветов. Стоило открыться воротам, как к вошедшим с веселым лаем выскочил пес породы Акита Ину. Он был по-настоящему красив: рыжий окрас с белым подпалом, аккуратные острые ушки и умная морда с черными глазами.

– Персик, Персик, – запричитала над ним Соня, склонившись к псу. – Где ты был, почему ты меня не спасал? Перс припрыгивал от радости и норовил лизнуть хозяйку в нос.

Оригинальным было и внутреннее убранство дома, с большим холлом и картинной галереей на первом этаже и тремя спальнями и обширной открытой верандой на этаже втором. Поражало то, что в этой загородной, стоящей на берегу моря вилле, было мало окон, посему в доме на всех этажах было сумрачно и горел свет, а сам дом фасадом бы развернут не в сторону моря, а на лиманы.

– А почему ваш дом развернут на лиманы? – поинтересовался Петя у проводившего экскурсию по вилле Вадима.

– Вид на море соседние дома загораживают, а лиман ничем не закрыт и вечером с веранды мы наблюдаем за закатом солнца. Великолепное, я вам скажу, зрелище! Может быть, и вы полюбуетесь, дело к вечеру. А пока пойдем, посмотрим, что там нам молодая хозяйка большого дома приготовила.

– Не молодая хозяйка, а маленькая, – вышла из кухонной ниши Соня, мрачно насупившись. – Я что-то не пойму, почему мужчины ходят в помещении в головном уборе?

При этих словах она неожиданно подскочила к Петру и стащила с его головы панаму, которую он так и не решался снять.

– А! Я же говорила, что брешет! Нет, у него лысины, а есть рыжие кацапские лохмы! – заскакала Соня по комнате, размахивая над головой еще не высохшей панамкой.

– Соня, ты чего спятила? Как ты гостей встречаешь? – прикрикнул на девчонку отец. – Ребята не обращайте на нее внимания, проходите в холл.

В просторном холле нижнего этажа здания с огромным плазменным телевизором на стене, вокруг низкого стола, заставленного тарелками с бутербродами, стояли глубокие плетеные кресла, с белыми подушками.

– Присаживайтесь, – широким жестом пригласил хозяин.

Петя сразу откликнулся на его приглашение и буквально утонул в мягких подушках кресел, а Толик, в видавшем виды спортивном костюме, долго топтался, не решаясь присесть. В конец концов он с виноватым видом все же сел на краешек кресла, бросая жадные взгляды на тарелку с бутербродами. Однако до них дело дошло не сразу. Вначале выпили вина за счастливое спасение Сони, которая, однако, всеобщей радости не разделяла, а сохраняла мрачное выражение лица. Как ни странно, это ее совсем не портило. Красавицей ее вряд ли можно было назвать, но неправильные черты лица ее были так удачно подогнаны друг к другу, что и улыбаясь, и хмурясь она выглядела весьма привлекательно и наверняка знала об этом. Бутерброды улетели быстро, хотя ребята с опаской брали некоторые из них. Еще бы, гостеприимный хозяин непрерывно угощал, приговаривая:

– Вот этот с осьминогом, а этот с кальмарами, этот с креветками.

Когда была выпита уже вторая бутылка французского вина, Вадим, желая видимо вывести дочь из сумеречного настроения, сказал:

– Соня, что ты все дуешься? Все ведь хорошо закончилось. Ты спасена, теперь давай развлекай гостей.

– Я дуюсь? – вдруг встрепенулась Соня. – Ничуть ни бывало! Сейчас развлеку.

После этих слов она встала перед телевизором и голосом ведущей школьного концерта объявила:

– Выступает Петренко София. Песня. И тут же затянула: Вино, пиво, водочка, плывет по морю лодочка.

Пела она, кривляясь и пританцовывая. Парни недоуменно смотрели на нее, не понимая, шутит она или все это всерьез.

– Соня, ты чего? – перебил ее отец.

– А что не нравится? – округлила глаза девушка. – Тогда спою русскую народную: «Гуляй Россия и плачь Европа, а у меня самая, самая, самая красивая опа!».

Исполняла она этот куплет, повернувшись к зрителям спиной и похлопывая себя по упругим ягодицам.

– Так, все понятно, у нас истерика после пережитого стресса. Идемте парни, я вам лучше картины покажу.

Ребята ушли, а Соня демонстративно уселась смотреть телевизор.

«Странная девчонка. Совсем на Ирину не похожа. Та мила и скромна, а это просто чертенок какой-то. Вредничает, злится, придуривается. Чего ей неймется?», – раздумывал Петя, переходя от одной картины к другой. Как он не старался все забыть, но мысли об Ирине постоянно приходили в голову. Ее образ неотступно преследовал его, заставляя сравнивать ее со всеми попадающимися на пути девчонками. Его мучали эротические сны, где они были вместе, и он стонал от подступившего желания. Однако глубокая мужская обида за то, что не поняла, не поддержала в нужное время, уткнувшись в свои проблемы, останавливала его и не давала возможности набрать номер ее телефона и крикнуть в трубку: «Ириска, я люблю тебя!» Сама она так и не позвонила, а он ждал ее звонка с той самой минуты, как они расстались у метро. Не ждал знаменитых трелей МегаФона только тогда, когда качался на шаланде в море, резонно полагая, что сеть в море не ловится. Все остальное время, сам того не желая, он все время ждал, что вдруг зазвучат аккорды: «тата, тата, тата, тата, тата та», он услышит любимый голос.

Задумавшись, Петр вначале даже не понял, что автором, картин, развешенных по стенам просторного холла, был хозяин дома, так не вязались эти полные тонкой поэзии полотна с чайками, морем и ковыльной степью с брутальным видом хозяина. «Ему бы крутые тачки писать или гонки, а он птичек и цветочки рисует. Странная семейка, одна злючка, а это лирик-тяжеловес», – удивлялся молча Петя. Когда осмотр вернисажа закончился, Вадим предложил парням подняться на веранду полюбоваться закатным солнцем.

– А можно я телик посмотрю? Давно не видел. У Лехи нет, – спросил его Толик.

– Да, пожалуйста, а мы с Петром пойдем, полюбуемся закатом, с готовностью ответил Вадим.

Лиман в лучах заходящего солнца выглядел потрясающе. Главной частью закатной картины было солнце, ярко красное ярило, садящееся в ярко алые облака, укрывавшие горизонт.

– Ветер завтра будет, солнце красное и облака, – произнес Вадим, потом помолчав немного неожиданно спросил: – Скажи, зачем это тебе?

– В смысле чего? – удивился такому вопросу Петр.

– В смысле того, что зачем тебе лезть в наши местные разборки?

– Я вас не понимаю. Какие разборки? – искренне удивился Петя.

– Все ты прекрасно понимаешь, – раздраженно заметил Вадим. – Могу спросить яснее: зачем ты сюда приехал, зачем собрался воевать, зачем решил отдать свою молодую жизнь за чужие интересы, о которых не имеешь ни малейшего представления?

– Странные какие-то вещи вы говорите…, – начал было уходить от ответа Петр, удивляясь, откуда известна Вадиму цель его приезда в Донбасс.

– Ничего странного в моих вопросах нет. Я знаю, что Леха промышляет извозом добровольцев в Донбасс. Тут многие об этом знают, но молчат. Народ еще не понимает за кого держаться, и чья возьмет. Если бы были уверены, что новая власть победит, давно бы сдали Леху, что набрать себе очки. Народ местный совершенно безыдейный. Никто из них не работает, а поэтому от любой власти хотят только одного, чтобы их не трогали.

– Да, Алексей Валерьевич говорил, что здесь никто не работает, – решил увести разговор от опасной темы. Я только не пойму, чем живут?

– Это ты Леху так величаешь? Я и не знал, что у этого балабола такое пышное имя и отчество. Я у него рыбу покупаю. Сам ловит, и ему греки дают, он им сети вяжет. Леха зарабатывает на всем, лишь бы не сильно напрягаться и быть вольной птицей. Тут действительно никто не работает ни на заводах, ни у фермеров. Кто рыбачит, кто помидоры растит, кто отдыхающих в сараях держит, а кто, как Леха, зарабатывает всем, чем придется. Они и в Союзе не работали. Власть никогда особо не почитали, ну а теперь совсем в анархию ударились. Но ты меня от темы не уводи, зачем воевать собрался?

– Я приехал в Донецк к деду, родители попросили его проведать, а он меня сюда отправил покупаться и позагорать. Я всего на три дня и назад.

– Не хочешь говорить, не говори, но меня послушай. Здесь начинается кровавый замес, мясо полетит по всему Донбассу. Сейчас долбят Славянск, потом по всему региону пойдет. Замутили это все наши олигархи, когда киевские клоуны с днепропетровскими решили у них заводы отжать. Однако они, по глупости своей, власть из рук отпустили, поссорившись с Янеком. Донецкий криминал долго его растил, наверх своего человека протолкнул, легализовался при нем и стал самой уважаемой частью общества. Днепровских победили, всей страной стали управлять, отстегивая своему гаранту по малости. Однако, Янек став президентом, тоже захотел свой кусок масла на свою краюху хлеба. Терпел, пока сыны не подросли, а потом давай своего требовать. Свою банду сколотил, своих людей в силовые структуры поставил. Забыковал и давай оставшуюся госсобственность себе отжимать. Его друзья – олигархи возмутились: «А нам?» и объединившись со своими конкурентами – днепропетровскими замутили Майдан. Янек со своей «семьей» быстро слинял, а донецкие остались. Быстро догадались, что попали – сожрут их днепропетровские и центровики, у которых теперь власть в руках – поживиться-то есть чем. Капитал нашего главного олигарха больше, чем у остальных вместе взятых. Вот и давай народ в Донбассе баламутить, захватывать одну горадминистрацию за другой, своих ребят там сажать. Типа, народ власть в руки взял. В Мариуполе посадили смотрящими двух братьев – бандюков. Создали народные отряды самообороны из своей и нанятой братвы. Мало того, перетерли с русскими бизнес-партнерами и те им командос выслали, во главе с бывшим ГРУшником Стрелецким, чтобы изобразить поддержку России.

– Вы, что хотите сказать, что Стрелецкий с командой пришел в Славянск по приглашению местных олигархов? – не вытерпел и спросил Петя.

– А ты что решил, что идешь воевать в отряде с российских Робин Гудов, которые вдруг собрались и пришли помогать братскому народу? Запомни, только одиночки могут быть добровольцами, а если пришла команда, пускай и из пятидесяти человек, то наверняка по предварительному сговору и при спонсорской поддержке. Я даже знаю это спонсора, мы с ним пересекались по бизнесу, он все спасителя России из себя изображал. Стрелецкий у него отдел безопасности возглавлял. Он человек войны, воевал во всех горячих точках, быстро собрал команду и вперед за русский мир! Не Кремль же выслал его воевать Украину такими малыми силами? Причем заметь, никто их не тронул: ни милиция не СБУ, ни внутренние войска. Такое могло быть только, если делалось по воле хозяина Донбасса, которым был наш олигарх Алиев. Однако, Киев, не будь дурак, буром попер на Донбасс за алиевским добром. Яйцеголовые: Турчинов с Яценюком антитеррористическую операцию объявили, войска послали Славянск воевать, Коломойский Беня раскошелился на добровольческие батальоны. Наверняка ему металлургические заводы Донбасса были обещаны. Вот началось рубилово за большие бабки. Зачем оно тебе?

Вадим говорил это очень эмоционально, было видно, что высказанное не было экспромтом, а это его продуманная и выстроенная позиция.

– Для чего я тебе все это рассказываю? – спросил он Петю. – Просто вижу, хороший парень приехал, по всей видимости, мстить, не понимая, что отомстить можно только одному, ну группе людей, а системе отомстить нельзя, можно только погубить себя.

– Я вам повторяю, что я приехал сюда отдыхать и скоро возвращаюсь назад, но если бы даже приехал мстить, то, безусловно, в одиночку бы под ваши танки бы не бросился. Вы же не будете отрицать, что в Донбассе начинается гражданская война? – ответил Петя.

– Да, как это не ужасно звучит, но ты прав. Донбасс запылал. Сейчас во всю грохочет Славянск и все вокруг него, и нет гарантии, что огонь не распространится по всей территории Донбасса. Любому дураку понятно, что разводить костер на ветру на сухой траве нельзя! Однако, наш олигарх университетов не кончал, что там университетов, школу наверняка не закончил. Никаких законов развития природы и общества не знает. Отнять и убить – знает, как бабки прокрутить тоже, а вот что такое классовая ненависть и борьба не догадывается. Он зажег костер на сухой траве народной ненависти, которая не могла не появиться при том уровне эксплуатации, который есть в Донбассе. Ведь простой народ никогда свое советское прошлое не забывал, где все были примерно равны и одинаково бедны. Это их больше устраивало, чем нынешнее положение, когда они с сошкой, а другие с поварёшкой, себе по полной, а рабочим, только чтобы не сдохли. Я ведь тоже бизнесмен и аналогично себя веду. Меня отец и мать – бывшие коммунисты стыдят, а я говорю, что по-другому нельзя, прогорю. Тем более, мне и конкуренты не простят, если я своих работников буду баловать.

Было заметно, что Вадим немало выпил, как это и положено русскому человеку хочет покаяться, или, по крайней мере, выговориться, понимая, что беда подступает к его дому и он сам отчасти в этом виноват.

– Да, с народом у нас промашка вышла. Мы думали, он нам руки должен целовать за то, что ему работу даем, а он только и ждал, чтобы нам красного петуха пустить и народное добро, нажитое в советской стране, вернуть. Стоило этим Майданом власть ослабить, олигархам народу оружие в руки дать, а яйцеголовым начать мирные города обстреливать, как народ в ополчение потянулся, а кто и просто на большую дорогу с обрезом вышел. Вожаки для народного бунта всегда найдутся. Кто раньше слышал про Мозговых, Бетменов, Бесов, а теперь весь инет ими бредит. Еще бы народные атаманы, требующие народовластия, национализации и равноправия. Что уж про Стрелецкого говорить! Все были уверены, что за ним не какой-то малоизвестный шеф, а вся Россия стоит, и она то, своих в беде не бросит.

Когда наши олигархи поняли, что сами свой дом подожгли, тут же кинулись в Киев договариваться, а те давай пожар керосином тушить: Славянск, Мариуполь, Одесса. А народ в ответ референдум в Донбассе устроил и сказал Киеву: «Пошли вы… мы теперь независимые!» И понеслось! Я думал Порошенко придет, войну остановит и все наладится, а он пришел, еще инаугурацию не провел, а уже Славянск стали бомбить с удвоенной силой. Одним словом, беда у нас в Донбассе, и она будет только разрастаться и разрастаться.

– А вы сами за кого? – спросил Петр.

– Я за свою семью, за свой дом и за свой бизнес. Я за мир, так как всему тому, что я люблю, нужен мир.

– А дочка?

– Она за Украину. Им в школе и в универе, сильно мозги запудрили древними украми, русскими оккупантами и европейским происхождением. Кому не хочется считаться великой нацией, прародительницей всей цивилизации? Кому не хочется стать законным, а не географическим европейцем?

– Русским, например, – ответил на этот риторический вопрос Петр.

– Это потому, что вы самодостаточные, а украинцы никак в своей нации не укрепятся, им все подпорки нужны.

– А вы кто по национальности?

– Я родился и вырос в России, но родители этнические украинцы из Чернигова. Уже взрослым переехал сюда, женившись на украинке, здесь основал бизнес, так что теперь и я украинец. Зря ваша пропаганда все твердит, что мы единый народ. Нет этого единства уже давно, и Украина уже состоялась, чтобы кто об этом не говорил. Хромая, бедная склонная к склокам и скандалам, но страна, где большинство не считает себя русскими. Так что знай, без боя они свою Неньку не отдадут, разве что на полное содержание, а оно вам надо?

– Мне Украина не нужна, но и терпеть на своих границах фашистское государство я не хочу. Не мне, так моим детям придется воевать с нацистской Украиной. Вон главарь ваших фашиков – Ярош говорит, что процветание Украины возможно только в условиях, когда не будет России и призывает воевать с нами. Что мы должны в этих условиях делать? Только бить врага на его территории.

– А так ты идейный оказывается, а прикидывался. Чем ты лучше Яроша?

– Буквально два месяца назад я не был идейным, но дружки Яроша в Одессе мне хорошо объяснили, что будет с русскими, возьми они верх. В отличие от него, я не собираюсь завоевывать Украину, я собираюсь уничтожать здесь фашистов.

– Так ты в Одессе в замес попал, а я смотрю, что это у тебя лицо в ожогах. Тогда хватит дискутировать, тебя не переубедить, но ты должен отдавать себе отчет, что тебе есть, что терять на этой войне, ты не Толик. Что его – работягу ждет впереди? Пыль и грязь, тяжелая работа, нищая зарплата и пьянство от этой скотской жизни. У тебя же вся жизнь впереди: учишься в Питере, парень симпатичный, язык хорошо подвешен, речь правильная – это прекрасный социальный лифт, как сейчас говорят, а ты его хочешь подставить под шальную пулю или еще хуже под мину или снаряд, который разнесет его вдребезги. Не жалко?

– Если я скажу жалко, я начну колебаться, а этого, когда собираешься делать серьезное дело, допускать нельзя, поэтому я отвечу так. Все у меня получится и победа над фашизмом и социальный лифт, – серьезно ответил на слова хозяина дома Петр.

– Да, не случайно родители дали тебе такое имя. Петр – кремень в переводе с латыни. Сказал, как отрезал. – Покачал головой Вадим, ладно пусть все так и будет, а пока давай зайдем еще в одну комнату, которую я вам не показывал.

В комнате со стеклянными стенами на полу стояли картины, с которых на мир глядело солнце, цветы и сияла радуга.

– Это картины Сони, она не хочет их вешать рядом с моими.

– Я и говорю, что она Сонча, а не Соня, а она не верит, – произнес Петя, разглядывая картины. – Радостные они, совсем не такие хмурые, как она сама.

– Да это что-то на нее нашло, сам не пойму? Веселая она девчонка. Может быть, в тебе врага видит? Хотя в прошлом году мы были у моих родителей на Урале, и она хорошо дружила с русскими ребятами. Ладно, идем вниз, может быть уже отошла.

Похоже, Соня действительно уже отошла, потому, что снизу из холла послышался ее веселый смех, повизгивания и удивленное бурчание Толика:

– Ты чего, сбрендила?

Как выяснилось, в холле шла битва. Толик сидел, вжавшись в кресло, а Соня лупила его подушкой, сверкая глазами и сияя ямочками на щечках, которые необыкновенно ей шли.

– Соня, прекрати. Сколько можно истерить? – вырвал из рук дочери подушку Вадим. – Все ты уже не в море, а на суше, хватит, пора приходить в себя. Веди лучше ребят на пляж, они из-за тебя искупаться путем не смогли.

– Чеканутая какая-то. То сидела тихо, а потом услыхала, что вы идете, вскочила и давай меня подушкой дубасить. Не больно, конечно, но непонятно, чего пристебалась? – заворчал Толик, когда отец с дочерью пошли переодеваться.

– Да, уж, девушка с перчиком, – задумчиво, произнес Петя. – Но рисует хорошо. Солнечные у нее картины.

– Понятно, все они художники чеканутые. Нам наш учитель по рисованию на уроках такие хохмы про них рассказывал! Прикинь, один грузин на клеенках в столовках рисовал, другой, походу испанец, на палочке скакал, а наш земляк художник Куинджи (он в Мариуполе родился) свои картины жег. Нарисует, не понравится – сжигает. Лучше бы городской галерее подарил. Нас из школы и из бурсы тысячу раз туда водили, поглазеть на единственную картину земели. А там, короче, смотреть не на что. Степь она и есть степь, – продемонстрировал свои познания в живописи Толик, почесывая холку сидящему рядом Персу.

Пока были на море, Сонино настроение скакало, как по волнам. То она взялась плавать наперегонки с ребятами, заметно опередив Толика, но существенно отстав от Пети, потом, по всей видимости расстроившись из-за своей неудачи, принялась их дразнить.

– Толик, почему у тебя такие большие уши? – приставала она к Толяну.

– А уши у меня как у бати, а у него как у бабушки, – беззлобно отбивался парень.

– Петро, скажи, а что означают полосы на твоем лице? Я их успела дома разглядеть.

– Это тайные знаки, – отвечал Петя, глубже натягивая панаму на голову.

– Чьи? – удивилась, не ожидавшая такого ответа, Соня.

– Марсианские, видишь, написана буква «М», – стащил Петя на миг головной убор с головы. – Меня марсиане поймали и знак свой поставили.

– Марсианин, марсианин, – развеселилась Соня и захохотала, запрокидывая голову и хлопая в ладоши.

– А ты лучше расскажи, кто ты? – поинтересовался у девушки Петя.

– Я – украинка, живу в Донецке. Там у родителей огромный дом, у меня собственная квартира, а здесь общая дача, – гордо ответила та. – Учусь, студентка второго, вернее уже третьего курса Национальной академии экономики.

– Понятно – академик, и на кого же ты в донецком Гарварде учишься? – неосторожно съехидничал Петр.

– Да наша академия одна из сильнейших в Европе! – с полуоборота завелась Соня, может быть и не Гарвард и не Оксфорд, но по рейтингу мы далеко обгоняем многие университеты мира и России в том числе.

– Да уж куда нам тупым и убогим ватникам до вас! – пытался отшутиться Петя, но это только подлило масла в огонь и Соню понесло.

Она с жаром расписывала достоинства своей академии, не имеющей аналогов ни в Украине, ни в Европе. Расхваливала Донецк, где два года тому назад проводился чемпионат Европы по футболу «Евро12», где построен лучший в мире аэропорт, стадион «Донбасс-арена», новый железнодорожный вокзал и масса торгово-развлекательных центров. Она с восторгом рассказывала, как город буквально за несколько лет превратился в настоящий европейский центр, такой, каких в России нет и быть не может.

– Да, видимо пора мене, Толян, перебираться из Питера в Донецк, раз ваша шахтерская столица лучше северной столицы России. Что же ты молчал? Я бы сейчас не сидел тут с вами на пляже, а пешком бы ушел в этот центр мировой цивилизации.

– Тю, а откуда я про то знал? Я ведь ни в Донецке, ни в Питере не был ни разу. Я вообще с Мариуполя никуда не выезжал, – ответил ему простодушный парень, но Соня, видимо, завелась не на шутку.

– Я тоже не была в Питере. Мне хватило Москвы, где одни автомобильные пробки и не продохнуть. Моя мама, которая была в Санкт-Петербурге, говорит, что и ваш город тоже не подарок, грязный и серый, тучи прямо по головам ходят. Вы сами не можете жить по-человечески и нас в Европу пускать не хотите! – выкрикнула девушка, да так сердито и громко, что лежавший у ее ног Перс, вскочил на ноги и загавкал на парней.

– Ню, ню, – ваша взяла, – криво улыбнулся Петя. – Признаю, Питер не Донецк, живем мы в грязи, и моря не роем, поэтому мы сейчас с Толиком лучше пойдем, а то споры с украми до добра не доводят. Еще поцарапаешь меня. Мне это ни к чему, марсиане до тебя постарались, да и тебя великие дела ждут.

– Какие дела? – не чувствуя подвоха спросила Соня.

– Море Азовское надо углубить, и берега подравнять, видишь, лишку намыло, – показал Петя рукой на выступающий в море берег. Черное вырыли глубокое, а на Азовское, видимо, силенок не хватило, – обнажив в улыбке ровный ряд зубов, ответил ей Петя, и, лихо чмокнув, озадаченную его речью девушку в щеку, поднялся и пошел в сторону дома Лехи, увлекая за собой Толика.

– Не, ну больная, на всю голову больная, а ты ее еще целуешь, – ворчал Толик, следуя за приятелем.

– Это акт усмирения строптивых! Ты же не хочешь, чтобы она разоралась, привлекла внимание к нашим особам, чтобы нас повязали еще до прибытия в Донецк. К тому же отец у нее хороший, накормил, напоил и не сдал. Он знает, кого Леха возит в Донецк. Надо бы быстрее отсюда выбираться, как бы он не передумал он лояльничать под напором дочки-укропихи.

– Ну, что ребята накупались? – встретил их словами Леха, сидящий в очередной компании за распитием пива. – Завтра едем, в Мариуполе еще одного человечика подхватим и вперед.

Выехали при первых лучах солнца на машине Лехи, которая пряталась за шеренгой машинного хлама. Проехали селом, которое вытянулось вдоль моря. Село было крепкое, зажиточное. Вдоль улиц тянулись дома с четырехскатными крышами старой постройки. Они были разбавлены новыми домами, по всей видимости, дачами горожан, однако разглядеть эти дачи из-за высоких заборов было сложно.

– Понастроили буржуи еврозаборов, едешь, как в туннеле, – ворчал Леха.

А почему евро? – удивился Петя.

– Потому, что на Украине все евро: евроаэропорт, евроремонт и еврозабор, только страдает от этого укрозадница простого человека, – буркнул Леха.

– Какое длинное ваше село, – удивился Петя, едем, едем, а конца не видно.

– Мы уже из своего села выехали и уже еще два поселка проехали. Тут вдоль моря один поселок, сменяет другой, и нет между ними никакой границы, – ответил ему Леха, – сейчас вдоль левобережного пляжа поедем.

Действительно, скоро слева от дороги потянулся пляж, и сразу за ним открылся вид на выходящую в самое море странную гору, над которой висело бурое облако, накрывавшее большую территорию.

– Это завод, где я работаю. Это шлаковая гора, куда весь шлак из всех печей сливают, а облако – это дым от конвертерного цеха. Он прямо на берегу стоит на старой шлаковой горе, тоном гида стал пояснять Толик.

– Я что-то не пойму, что ваш завод расположен прямо в курортной зоне, на пляже? – удивился Петя, разглядывая мелькающие за окном заводские трубы, проглядывающие сквозь бурый дым.

– Это, Петруха, наша южная Магнитка во всей своей красе, ее «Азовсталью» зовут. Толик ее не только видит каждый день, но и щупает за вымя, – внес разъяснения Леха. – У нас не заводы у пляжа расположены, а пляжи у завода. В Мариуполе, все, что не пляж, то завод или порт, так вот и живет народ. Правильно бандеры донбасовцев рабами зовут. Только рабы могут жить в таких страшных условиях и не выступать. В городе пыль, ее видишь, нюхаешь, ощущаешь на ощупь и пробуешь на зуб. Поэтому я и не работаю на заводе и живу за городом.

– Прав дядька Леша! Он еще не сказал, что и трудимся мы за копейки. Пусть бы наш Алимов эту тяжеленный скребок потягал целый день, я бы на него посмотрел, – мрачно поддержал родственника Толик.

– А кто это такой? – поинтересовался Петр.

– Владелец всех наших заводов, газет, пароходов, – ответил за парня Леха. – Главный олигарх Украины. Все захапал, весь Донбасс, да и не только, его. Сейчас увидишь его владения, которые ему советский народ построил, а он прихватизировал.

Машина шла вдоль высокого забора, сложенного из шлакоблоков. За ним стояли огромные грязные корпуса и частокол труб, выбрасывающих в воздух тяжелые дымные облака, которые медленно оседали на землю.

– Дышите глубже, проезжаем Сочи, – пошутил Толик, когда в салон автомобиля наполнился резким тяжелым запахом. – Едем вдоль Коксохима. Там хуже даже, чем в доменном цехе. У нас, по крайней мере, не так воняет.

Въехали на мост, соединяющий берега узкой речушки, потом повернули на улицу, застроенную старыми убогими одноэтажными домами.

– Старый Мариуполь, Торговая улица, – прокомментировал Толик. – Сейчас центр будет.

Центром города, по всей видимости, была довольно широкая улица, вдоль одной стороны которой стояли сталинские дома, а вдоль другой дома дореволюционной постройки, но этажностью повыше, чем на Торговой улице. Улица раздваивалась вокруг сквера, где стоял, вполне симпатичный драматический театр, и опять сходилась в широкий проспект, застроенный хрущовками и брежневками. Над этим архитектурным великолепием возвышалась облезлая пятнадцатиэтажка, с пристроенным к ней зданием пониже, с выбитыми стеклами и закопченным фасадом.

– Высотка – это здание «Азовгипромеза». Его не штурмовали, оно было порепанным еще до Майдана, – продолжил экскурсию Толик. – Рядом горисполком, который укры штурмовали на девятое мая. Верхние этажи сгорели. Уже два месяца прошло, а исполком не ремонтируют. Боятся, наверное, что скоро мы его опять возьмем.

– Сейчас заедем во двор, подхватим приятеля и вперед, – перебил Толика Леха. – Он в свое время был большим милицейским начальником в городе, а теперь пенсионер. Мы давно друг друга знаем. Вчера, как узнал, что я в Донецк еду, попросил, чтобы и его захватили.

Только заехали во двор одного из зданий, стоявших на центральной улице, как открылась дверь крайнего подъезда и из нее вышел немолодой сухопарый человек в камуфляжных брюках и серой футболке, с рюкзаком за спиной. Он тут же нырнул на переднее место в машине, предусмотрительно оставленное для него.

– Здравствуйте, – по-военному сухо произнес новый пассажир. И отдал команду:

– Поехали, Алексей.

Вырулили на широкую людную улицу, с которой опять открылся вид на заводские трубы.

– Я думал, что завод остался позади, а он впереди. Мы что возвращаемся? – удивился Петя.

– Нет, это другой завод, металлургический комбинат «Ильича», – внес разъяснения Толик.

– Боже, а сколько же их у вас? – удивился Петя.

– Два, а еще «Азовмаш», но он тоже почти металлургический, так как делает оборудование для металлургической промышленности. И представьте, все эти заводы принадлежат одному человеку, вернее – акуле капитализма, которая проглотила народное добро и не поперхнулась, – вступил в разговор бывший мент. – Но ничего скоро они все подавятся.

– Что опять будет пролетарская революция? – усмехнулся Петя. – Мне тут один буржуй говорил, что народ Донбасса решил свое добро силой вернуть.

– Правильно говорит, чует кошка, чье мясо съела. Или как говаривал Маяковский: Ешь ананасы и рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй, – почти весело продекламировал стихи Лехин приятель, которого тот называл Михайловичем.

– Слышу вы, молодой человек, не мариупольский. Из России? – повернул он к Пете свое жесткое лицо с цепким взглядом.

– Да, я из Питера, приехал отдохнуть на море и деда в Донецке проведать.

– Нашел, как говорится, время и место для отдыха, – хмыкнул Михайлович. – У каждого свои вкусы, а может быть на сафари в Донбасс приехал?

– В смысле чего? – напрягся Петя.

– В смысле того, что сейчас богатые люди и их детки едут за экстримом в горячие точки, чтобы поучаствовать в реальных боевых действиях и уровень адреналина в крови поднять. Их принимают добровольцами обе враждующие стороны.

– Ну что вы! Я простой студент, кстати, машиностроитель, из семьи военного, всю жизнь с батей по гарнизонам мотался. Я слышал, что есть уроды, которые на войну ездят, чтобы развлечься, но я бы никогда не стал бы рисковать жизнью, ради какого-то адреналина. У меня его и так через край.

– А с лицом что? – не отставал от него мужик, хотя Петя сидел в глубоко надвинутой на глаза панаме.

– Нормально с лицом, обжегся немного, теперь от солнца и прячу, – буркнул Петя.

– Понятно, что обжегся, а где?

– Извините, у нас с вами не экзамен, не зачет и не допрос, чтобы вы меня опрашивали. Это мое дело, где обжегся, но, если это интересно скажу. Напились с друзьями в общаге, я упал на нагреватель лицом, получил ожоги. Вас такой ответ устроит? – начал сердиться Петр.

– Нет, не устроит, так как ожоги другого характера, да и ты алкашом не выглядишь. Я же задаю вопросы потому, что хочу знать с кем еду в одной машине. Вот этот хлопец, сразу видно наш, мариупольский, наверняка работает на заводе.

– Откуда вы знаете? – удивился Толик, – На «Азовстали» пашу, шихтовщиком.

– Михалыч, ты все же настоящий мент, – обратился к приятелю Леха, – что ты ребятам допросы устраиваешь? Едут они с тобой в одну сторону и с той же целью, а ты их пугаешь, – вступился за ребят Леха. – Лучше расскажи нам, как могли ваши менты так подставиться, что их Дырявый девятого мая всех единым махом уничтожил. Можешь говорить прямо, как есть. Петруха и Толян парни надежные, я ручаюсь.

– Ну, раз ручаешься, тогда скажу. Уже третий месяц идет зачистка Мариуполя от пророссийских сил. В апреле возле воинской части перебили активистов, в мае в МВД уничтожили тех, кто мог к ним примкнуть с оружием, т. е. милиционеров. Теперь идет отлов оставшихся, кого не успели перебить. Все это хорошо спланированные операции, поэтому и проходят так успешно.

– Успешно говорите? Получается вы за них? – сердито сказал Толик и посмотрел на бывшего мента с нескрываемой ненавистью.

– Нет, я из тех, кого не добили.

– А кто это организовал? По телику говорили, что это русские диверсанты бойню устроили, – поинтересовался Леха.

– Бойню в Мариуполе устроила киевская хунта. Россия тут не при чем. Мой огромный опыт оперативника и те сведения, которыми я располагаю, дают основания нарисовать такую картину. Сдав без единого выстрела Крым, по глупости или по сговору, новая власть перепугалась, что чего доброго так и вся Новороссия разбежится, и начала действовать. Харьков, который больше всех выступал и крутого россиянина из себя строил, сдался быстро. Какие россияне из этих Дупы и Гепы? Одесса город интернациональный и богатый тоже начал трепыхаться. Его усмирять послали, коменданта Майдана. Опыт у него подходящий, это он устроил расстрел Небесной сотни. Того, что под его руководством натворили националисты в Одессе, хватило насмерть напугать торговый город. Донбасс дело другое. Тут народ не слабый, у кого русские корни, у кого криминальные. Строили его раскулаченные, репрессированные, расконвоированные, и, конечно, комсомольцы – добровольцы. Все их потомки теперь шахтеры и металлурги. Наших на испуг не возьмешь. Испугались только новоявленные хозяева Донбасса, поняли, что, разрушив склоками свое донецкое единство, проиграли многолетнюю битву днепропетровским и к их заводам уже тянет руки Беня Коломойский. Но главное, чего они испугались – это был народ, который поднялся и против хунты, и против олигархов, пообещав вернуть себе обманом отнятое. Наши капиталисты, а именно так называются олигархи, помчались в Киев замиряться с хунтой. Замирились и начали дружить против народа, где обманом, где обухом.

В Мариуполе все хитро провели. Народная власть, посаженная в горсовете, состояла из людей Алиева и тех, кто по наивности к ним прибился, приняв за настоящих оппозиционеров существующей власти. С этими наивными возле воинской части разобрались, куда их провокаторы повели солдат-срочников освобождать. Люди ничего не подозревая пошли. В первый раз им дали уйти, а во второй раз, когда их много собралось, окружили и расстреляли на месте. С этой задачей легко справились ПСы.

– Вот тогда моего братка и убили, а я едва спасся, – глотая слезы, произнес Толик.

– Все с тобой понятно, пацан, сочувственно посмотрел на парня Михайлович, – держись! Однако того расстрела оказалось мало. Мариупольцы вместо того, чтобы перепугаться стали митинговать, требовать самостийности и возврата в Россию. Милиция была на их стороне, а это уже вооруженные люди. С ними даже бешенные правосеки справиться бы не смогли. Подтянули войска с бронетехникой. Есть оперативная съемка, где Ляшко обсуждает детали разгрома оппозиционеров в Мариуполе, и эту операцию назначает на 9 мая. За неделю до праздника Мариуполь из Киева прислали нового начальника горотдела милиции Андрющенко. Девятого мая утром, он собрал всех милиционеров в актовом зале горотдела и сказал, что поступил запрет на проведение митинга, который в день Победы всегда проводили у драмтеатра и милиции поручено пресекать все попытки горожан в нем участвовать. Народ конечно возмутился, начал кричать, что не станут подчиняться таким преступным приказам. Тогда начальник выхватил пистолет и выстрелил в одного из самых активных крикунов. После этого он в сопровождении своих прихлебателей, сбежал в свой кабинет, где забаррикадировался и позвал на помощь Ляшко, который уже ждал команды. Войска на БТРах быстро вошли в город и практически одновременно ударили по горсовету, разметав баррикады и разогнав протестных сидельцев, и по МВД, где уже в свою очередь забаррикадировались милиционеры. Много в интернете роликов, где наглядно видно, как солдаты из пулеметов БМП и стрелкового оружия расстреливают вооруженных одними пистолетами милиционеров. Многих из них я хорошо знал, а некоторых воспитал и сделан настоящими ментами. До сих пор я не могу поверить в то, что их уже нет, что здание горотдела милиции, где я проработал без малого сорок лет, куда пришел еще студентом металлургического института, увлеченный идеей борьбы со злом, сожгли по приказу ублюдков – самозванцев, изображающей из себя власть.

Михалыч замолчал и, достав из кармана пачку сигарет, спросил:

– Можно? Я пять лет не курил, а в тот день закурил опять, – сказал он затягиваясь.

Потом после нескольких затяжек, повернулся к ребятам:

– Вы, наверное, хотите спросить меня, где я был в это время? Я с другими ветеранами милиции и остатками не ссучившихся регионалов-добровольцев был в оцеплении, которое должно было охранять митинг ветеранов, пришедших на празднование 9 мая. Нас зажали с двух сторон солдаты, они были с автоматами, но мы навалились на них и оцепление прорвали, кто-то даже автомат сумел у этих пацанов из рук выхватить, но стрелять не стали, а вот они открыли стрельбу. Нескольких человек из наших убили. Мы стали отводить ветеранов в соседние улицы, а тут мне позвонили ребята из горотдела. Описали обстановку, просили помощь. Я обзвонил все милицейское начальство и в Мариуполе, Донецке и Киеве. В Мариуполе просто не отвечали, из Донецка говорили, что уже не подчиняются Киеву, а в Киеве говорили «разберемся», хотя наверняка знали, что происходит. Обзвонил своих друзей свою партячейку (я свой партбилет не сдавал). Подтянулись мы к Горотделу милиции, когда он уже пылал. Народ, который до этого пытался остановить БМП на центральной улице буквально голыми руками, уже начал разбегаться, поняв, что это все не шутки, что их пришли усмирять и пощады им не будет. Вечером по телевизору сказали, что МВД было подожжено пророссийскими террористами – титушками, которые вначале подожгли горисполком, где до этого сидели, а потом пошли на штурм Горотдел милиции и сожгли и его. В результате погибло около сорока милиционеров.

– Все как в Одессе. Псы нас напали, убивали, жгли, а на нас же все и свалили, – не удержался Петя.

– Я так и подумал, что ты обгорел в Одессе. Что случайно попал, или…?

– Случайно, – перебил Михалыча Петр. – Мы с девушкой ездили туда на майские праздники, к моей родне. В Дом профсоюзов зашли по пути за моим двоюродным братом-активистом и вместе с ним попали под раздачу. Его убили, меня искалечили, пламенем зажигалки одна сволочь выжгла на лице букву «М», так что я здесь не случайно. Я должен отомстить за брата и за себя.

– Девушка то жива? – поинтересовался Леха.

– Жива, но мы расстались, не хочу говорить об этом. – ответил Петя, – Меня другой вопрос сейчас занимает. Я не пойму, если активистов уничтожили возле воинской части, милиционеров в Горотделе милиции, кто же тогда одиннадцатого мая, провел в Мариуполе референдум о самостоятельности Донбасса? Он же у вас состоялся. Я в инете видел, толпы шли голосовать. Не могла же провести референдум украинская власть или Правосеки?

– В том то все и дело, что, так называемую народную власть, в Мариуполе хунта якобы свергать не стала. Надо же было на кого-то вину свалить за расстрел милиции и активистов. Украинские СМИ так и заявили, мол, пророссийские сепаратисты штурмовали воинскую часть, а девятого мая они сожгли горсовет и милицию. Ради такой дезы даже референдум дали возможность провести. Наверняка надеялись, что народ испугается и не придет, а он пришел возмущенный и расстрелом и этой наглой брехней. Люди же видели, что стреляли военные, которые приехали в город утром на БТРах, сметая на главное улице все, что попадалось на пути: билборды, деревья, рекламу. Некоторые смельчаки их руками хотели остановить, все думали, попугают и уйдут, а когда поняли, что пощады не будет ринулись на референдум. Только поздно уже было. В городе народная власть была уже уничтожена.

– Кто же тогда на Первомайской улице сидел в университетском корпусе? – удивился Толик. Они себя народной комендатурой назвали. Чечен у них главным был.

– Это были типичные подсадные утки. Они старательно изображали из себя народную власть Мариуполя, а скорее всего, были людьми Алиева, который после расстрела милиции организовал народные дружины в городе для охраны предприятий.

– Ну вот, а я к ним ходил в добровольцы записываться, – расстроился Толик. – Меня не взяли, сказали, что не надо, что людей хватает.

– Для этого их туда и сажали, чтобы не дать организоваться народу и собирать информацию о том, кто в городе против хунты. Тебя, что прессовать начали, что ты в Донецк бежишь? – спросил Михайлович.

– Не, мы с мамкой уехали на огороды в Талаковку, там у нас контейнер стоит. Я там заховался. На работу больше не ходил и домой не возвращался. Когда мои дружки из активистов стали по одному пропадать, я дяде Алексею подался, он нам дальняя родня. Теперь в Донецк еду.

– А местные газеты пишут, что это власти в середине июня разгромили народную комендатуру и Чечена уничтожили, – подал голос Леха. – Народ их не любил, говорили, что они бандиты и беспредельничают.

– Дискредитация народной власти тоже входило в задачу этих подсадных. Надо было показать мариупольцам, что с такой властью, которая занимается рэкетом, вымогательством и откровенным бандитизмом им не по пути. Чечен и его дружки с успехом с этим справлялся. Когда народ стал, что-то подозревать, устроили показательный штурм Народной комендатуры, правда Чечена там уже не было. Он сбежал из Мариуполя задолго до этого. Мне ребята говорили, что он жив, здоров и находится в официальном розыске. И его ряженные ополченцы сбежали чуть позже, буквально за несколько часов до штурма. Восками под командованием доблестного патриота Ляшко оставалось только для вида пострелять по окнам здания университетского корпуса, где был штаб ополчения, и объявить о победе над бандитами. Если бы это клоун знал, что они окажут сопротивление, он бы не зашел в Мариуполь. Говорят, он еще около четверти миллиона долларов на этой афере по очистке Мариуполя от мнимых сепаратистов заработал.

Все время беседы с Михайловичем, Петр смотрел в окно. Мимо пролетали городские пейзажами, заполненными унылыми блочными домами, закопченными заборами, из-за которых выглядывали заводские корпуса, железнодорожные составы и ржавые железные конструкции. Все это купалось в удушливом белом смоге, расцвеченном рыжими и черными дымными хвостами, валящими из сотен труб. Когда машина выехала на прямую трассу Мариуполь – Донецк, проскочив стоящего на въезде в город фигуру сталевара, Михайлович, спросил его:

– Ну как тебе наш славный город?

– Как вам ответить, чтобы не обидеть? – сказал Петр. – Я много поездил с родителями по городам России и Украины, но такого города, как Мариуполь никогда не видел. Его, по-моему, и городом можно назвать только условно, быстрее это поселок городского типа, построенный на гигантской заводской территории.

– Ну, ты гонишь! – обиделся Толик, – Красивый у нас город, а без заводов как? Где работать?

– Толян, я не стану с тобой спорить, ты должен любить свой город, но будь я президентом Украины, только за одно то, что народ тут живет и работает, ему бы низко в ноги поклонился, а ваша власть в вас стреляет.

– Донбасса весь такой, – вздохнул Михайлович, – работяга, работягой, но кто это ценит? «Ватники, рабы, колорады», – кричат западенцы, а сами за наш счет живут. Вот мы им и покажем, кто из нас на Украине хозяин. Так хлопцы?

– Так, – ответили те хором.

– Единственное вы должны понимать, что воевать, из мести нельзя. Воевать надо только за идею. Вот за какую идею идешь воевать ты – русский? – спросил Михайлович у Пети.

– После Одессы, я понял, что Украину захватили фашисты. И, если их не уничтожить, они вначале перебьют нормальных людей в своей стране, а потом примутся за Россию. Так что моя идея – уничтожение украинских нацистов, – ответил Петя.

– Я тоже за это, но еще я буду воевать за справедливость, – взялся формулировать свою идею Толик. – Я буду воевать против олигархов, которые из народа кровь пьют. Нам работягам платят копейки, а сами жрут в три горла и никак не нажрутся.

– Так бы и говорил, что ты коммунист! – воскликнул Петя.

– Не, я не коммунист, я за народ. И у нас на комбинате все работяги за народ, чтобы работа была и зарплата высокая. Мне предки говорили, что при советской власти народ тоже не жировал, но зато и этих наглых олигархов не было. Миллиардеры, блин, а тут живешь от зарплаты до заплаты, и ничего не остается.

– То есть, ты за всеобщее равенство? Мне эта идея не близка. Один тупой как валенок, другой семи пядей во лбу, а получали при социализме одинаково. Это что правильно? – разгорячился Петя. – Я против равенства в оплате труда, но и против того, чтобы одни уничтожали других только по тому, что один украинец, а другой русский.

– А ты пойди, поработай шихтовщиком, тогда поймешь, что такое равенство. Одни в белых халатах, а другие в грязных робах, – возразил Толик.

– Ну, уж это кто на кого учился, – беззлобно ответил ему Петр.

– Так товарищи, хватит спорить, – остановил спорщиков Михайлович. – Я вас понял, идея у вас есть – можно за нее воевать.

– А сам-то ты, за что воевать собрался? – поинтересовался Леха.

– Я как был коммунистом, им и умру, – твердо ответил Михайлович.

– Да ладно, все вы коммунисты одинаковые и ваши главные коммунисты Горбачев с Ельциным все сделали, чтобы Союз развалить, а остальные партийные билеты сожгли и в капиталистов перековались, – с нескрываемым сарказмом заявил Леха.

– Все, да не все. Я и многие из моих друзей ни партбилетов не сжигали, и капиталистами не стали. С одним даже курьезная история в девяностые произошла, я еще работал тогда. Звонит мне: «Приезжай, меня ограбили». Взял ребят, приехал. Сидят у него в гараже двое урок со связанными руками, и матерятся на чем свет стоит, а вокруг менты от смеха по полу катаются. Воров кто-то навел на моего дружка, сказали, мол, он коммерческий директор большого завода и у него сейф в гараже стоит, наверняка денег наворовал и там хранит. Дом стоял в частном секторе, гараж рядом с домом. Подломили они его ночью, стали сейф вскрывать, а он ни в какую. Утащить невозможно, неподъемный. Возились, пока их хозяин не засек. Вызвал милицию, те урок повязали, а тут и мы подъехали. Но самое удивительное, что, когда милиция уже во двор входила, воры таки вскрыли сейф и обалдели. Денег в нем не был, а весь он был набит коробками с партийными билетами членов партийной организации завода, которую возглавлял мой приятель. Когда пошел массовый отказ от партбилетов, он их собрал и спрятал в сейф в надежде на то, что народ одумается и вернется за своими билетами. Так что, как видишь, были среди нас не только те, кто отказывался от партии, но и верили, что и другие в нее вернутся.

– Придурок твой приятель, – сквозь смех заявил Леха. – А я ни за кого, моя хата с краю. Меня интересуют только деньги на день насущный. Дальше я не заглядываю.

– В таком случае, может быть, тогда вы нас прямо до Славянска подбросите? Больше заплатим, – спросил у водителя Петя.

– В Славянске уже делать нечего, – ответил за водителя Михайлович. – Сегодня ночью Стрелецкий со своим отрядом покинул Славянск и движется к Донецку. Там с ними и встретимся.

– Покинул Славянск? – в один голос спросили остальные пассажиры машины.

– Да, покинул, больше оставаться в Славянске было невозможно. Полное окружение, ни запасов еды, ни боеприпасов.

– Значит разгром, полный разгром, – расстроился Толик. – Куда же мы тогда едем?

– Разгрома нет. Отступают в Донецк, чтобы его защитить, вот мы Стрелецкому в этом деле и поможем, – спокойно ответил Михайлович.

Все затихли, размышляя о том, что ждет их впереди. Машина неслась через степное Приазовье по прямой дороге в неизвестность. Раскаленный степной воздух, врывающийся в открытые окна машины, не давал отдохновения от жаркого летнего дня и забивал дыхание. Известие о падении Славянска, за героическим сражением которого ребята следили почти два месяца, вера в его непобедимость, потрясла их, но не сломила. Они выбрали свой путь, и сворачивать с него не собирались.