Читать книгу Танго с Пандорой - Ирина Дегтярева - Страница 4

1921 год, РСФСР, г. Москва

Качался горизонт за мутным стеклом иллюминатора в крохотной каюте, куда набилась вся семья Кратов. Им только и хватило их сбережений на билет в эту каюту, чтобы пересечь Атлантику хотя бы не в трюме корабля с крысами по соседству, в вони и темноте. На багажной полке лежали несколько их чемоданов – все, что уцелело после продажи дома и вещей, чтобы хватило на устройство в Советской России.

Неизвестность пугала, особенно волновалась мать. К тому же одна из дочерей пожелала остаться в Канаде, выйдя там замуж без благословения родителей за местного продавца конской упряжи. Он торговал и снаряжением для верховой езды, постепенно его лавка, принадлежавшая еще его отцу и деду, становилась все более дорогим и элитным салоном. Другая дочь осела в Аргентине, тоже выйдя замуж. И тоже за торговца, но занимающегося виноделием, владельца виноградника. Дочери не пожелали помогать родителям и братьям, вернее, их мужья. Они вышли замуж так успешно только из-за своей красоты, которой славились все женщины в роду Кратов, – густые черные волосы и бледная кожа, что особенно ценится у латинос, как и голубые глаза. Во всяком случае, с Педриньо, за которого выскочила Алевтина, было именно так: он как увидал ее на рынке в Буэнос-Айресе, где тогда еще вполне успешные Краты покупали фрукты и овощи, так чуть не заблеял, настолько она ему приглянулась. Отец не слишком возражал, поскольку аргентинцы набожные католики – все же хоть как-то ближе к православию. Христианин.

Отец совсем сдал за последние месяцы перед отъездом. Он сидел в каюте около небольшого откидного столика, подставив кулак под встрепанную рыже-седую бороду, снял пиджак, оставшись в полурасстегнутой жилетке.

– Бесславное возвращение, бесславное… – бормотал он.

Григорий, привалившись к стенке каюты рядом с иллюминатором так, что на него падали блики от бегущих за бортом океанских волн, то глядел на отца с сочувствием, опасаясь за его психическое здоровье, то принимался снова и снова взвешивать, что было бы лучше для него самого.

Он мог остаться в Буэнос-Айресе или в любом другом городе Аргентины. По-испански говорил как на родном языке. Так же, как и по-французски и немного по-английски – семья прожила некоторое время во французской части Канады, в Квебеке. Он и русский не забывал, хотя говорил уже с легким акцентом, вплетались в речь фрикативные испанские звуки, словно дефект речи.

Он мог остаться… Да и желал. Если бы не сестры. Бросать родителей наедине с нищетой и одиночеством он не захотел. Отец с матерью рвались на Родину, как все пожилые люди, желающие на старости лет окунуться в атмосферу детства, пообщаться с близкими. Да и младший брат стремился на Родину, очарованный рассказами мамаши и папаши, романтизированными и ностальгически трогательными. Харьков Иван почти не помнил за малостью лет.

Разбогатеть Григорий в Аргентине не рассчитывал, но мог вполне сносно работать переводчиком, секретарем, в типографии, поскольку окончил курсы в Канаде.

Задымленная табачным дымом просторная гостиная была обставлена еще по-дореволюционному – тут не успели сжечь мебель во время революционной смуты, холода и голода и военного коммунизма – производила впечатление дешевого салона, где принимают гостей разбогатевшие крестьяне, претендующие на то, чтобы выбиться в дворяне.

Шипел граммофон, стоявший у окна, проигрывая пластинки, привезенные Григорием из Аргентины, – звучало танго. Он попал в эту компанию неслучайно. Его двоюродный брат вращался в окололитературных кругах, связанных по большей части с крестьянской поэзией.

Краты приехали из Южной Америки к брату отца, приютившему их в собственном доме в Кунцево. Яблоневые сады, бело-розовые от цветения, изумрудные огороды на склонах реки Сетунь, звон колоколов старинной церкви Николая Чудотворца в Троекурово. Казалось, преобразования новой власти не затронули здешние места. Тихий мирок с коровами и курами. Отсюда молочницы развозили молоко москвичам ранним утром. Просто-таки пастораль.

Да и салон Миронова, где собирались литераторы, воспевающие русскую деревню, на первый взгляд, можно было отнести скорее к былому времени. Однако слова, которые проскальзывали то в эркере на диване, то в кабинете хозяина, порой попахивали контрреволюцией. Там же Григорий услышал разговор в соседней комнате, где хриплый мужской голос рассказывал, что «в прошлом годе нас с Есениным ночью привели в Чеку…» Затем дверь прикрыли плотнее, но, невольно прислушавшись, Григорий уловил, что допрашивал их следователь МЧК Матвеев, допытываясь о политических взглядах, а Есенин сказал, дескать, сочувствует советской власти. Собеседники рассмеялись, а хрипатый добавил: «Если бы не его приятель Блюмкин, он просидел бы больше, чем три недели…»

Григорий в то время не знал, кто такие Есенин, Блюмкин, ничего не понимал в белогвардейских заговорах, в которых обвинили Есенина и нескольких его товарищей. Впрочем, может, и небезосновательно… Но разговор этот ему не понравился.

Один из гостей оказался близким другом все того же Сергея Есенина, о котором тут часто вспоминали. Однажды он вскользь рассказал, что дрался с басмачами в Туркестане… Григорию кто-то шепнул про него, что в двадцать первом он вышел из партии, не согласный с политикой в отношении деревни. Грабят деревни…

Крат сталкивался с противоречиями новой власти, с которой ему предстояло тесно познакомиться.

Сразу по прибытии он пошел в Мосполиграфтрест, куда входило шесть типографий, и попросился на работу, предъявив заграничный диплом, переведенный на русский. Как ни странно, его охотно приняли – не хватало специалистов, тем более знающих иностранные языки. Он устроился в типографию «Московский рабочий» на Петровке, созданную как кооператив как раз в 1922 году. Еще совсем недавно она называлась «Сфинкс». Там теперь выпускали, помимо книг Владимира Ленина, книги иностранных писателей про революционные движения мира – восстание лионских ткачей, Парижскую коммуну. Григорий выполнял работу метранпажа [Метранпаж – рабочий типографии, сверстывающий наборный материал], но еще его привлекали в качестве переводчика.

Ему как ценному специалисту выделили комнату в самой типографии, где располагались коммунальные квартиры для рабочих. Он не хотел стеснять родственников в кунцевском домике. Там остались только родители. Отец никак не мог устроиться на работу – его, инженера, никуда не брали, хоть и говорили, что нуждаются в специалистах.

…В гостиной поэтического салона в уголке, скрывшись за дымным облаком, сидел мужчина. Григорий видел его здесь уже не первый раз, хозяин называл его Павел Иванович. Их отношения показались Григорию странными. Каждый раз, взглянув на этого гостя, хозяин еле заметно пожимал плечами, словно недоумевая, что тот здесь делает.

Человек выглядел крепким, с угловатым, мрачным лицом северянина – так подумалось Григорию, чисто выбритый, в хорошем европейском костюме, в белоснежной рубашке и при галстуке, туго охватывающем под воротником его могучую шею. У Григория сложилось впечатление, что Павел Иванович либо борец, какие выступают в цирках, показывая чудеса силы, либо тоже из крестьян, как и многие находившиеся в этой гостиной поэты. Но при взгляде на седого незнакомца возникало чувство большой опасности. Его голубые глаза казались словно бы полупрозрачными, какой бывает морская вода там, где глубоко, а дно теряется за много десятков метров.

Григорий, посещая с двоюродным братом сей салон, имел вполне конкретные цели. Ему понравилась Елена, сестра хозяина, и она стала его точкой притяжения. Он ничего не видел, кроме ее милого круглого лица в обрамлении коротко стриженных, по нынешней комсомольской моде, светло-каштановых волос, блестевших в тусклом свете электрической люстры. Он то и дело чувствовал на себе быстрые взгляды ее густо-карих глаз, блестевших озорно. Это дарило ему надежду и мгновения, когда замирало сердце. Она напоминала аргентинок, с которыми у него случались мимолетные романчики в Буэнос-Айресе. Тот же темперамент и море обаяния в ее движениях, мягком голосе и смехе. Ямочки на щеках и на локтях, открытых благодаря фривольным рукавам.

Все шло к интересным событиям в личной жизни, когда вдруг к нему подошел Павел Иванович и присел рядом на узкий диванчик, обитый полосатой и уже подзатертой тканью, и спросил:

– Вы позволите?

Григорий лишь кивнул и снова устремил взгляд на Елену.

– Разрешите представиться, Павел Иванович, – он протянул квадратную ладонь для рукопожатия, и оно показалось Григорию железным. Словно в тиски попал. Он представился в ответ. – Я слышал ваш акцент. Вы приехали из Европы?

– У вас тоже акцент, – с легким раздражением заметил Григорий, оторвав взгляд от Елены, тем более обзор ему теперь перекрывала фигура Павла Ивановича. – Вы из Прибалтики?

– Верно, – чему-то обрадовался собеседник. – Я работал на заводе в Риге до революции. Это потом уже перебрался в Петроград. И там трудился на том же заводе, который эвакуировали частично в Петроград, а частично в Харьков в июле пятнадцатого из-за войны.

– А я родом из Харькова, – удивился совпадению Григорий. – И кстати, мой отец работал на этом рижском заводе. Впрочем, может, я ошибаюсь…

– На Русско-Балтийском электромеханическом?

– Ну да, – неуверенно согласился Григорий.

– Как вы сказали ваша фамилия? Курт?

– Крат, – поправил он Павла Ивановича.

– А отца вашего зовут Петр Сергеевич, если я не путаю?

Павел Иванович улыбнулся очень тепло, и у Григория притупилось чувство опасности, которое он испытал, когда впервые увидел этого человека.

– Верно. Вы его знали?

– Конечно. Надеюсь, он в добром здравии? Познакомились, когда мы перевозили оставшуюся часть завода из Петрограда в Харьков. Сопровождала оборудование группа петроградских рабочих. Чудесный человек, отличный инженер. Он где сейчас работает? Такого специалиста любой завод захочет заполучить.

Григорий нахмурился.

– Нигде. Его не берут на работу. – Увидев недоумение на лице Павла Ивановича, он пояснил: – Мы возвращенцы… Так ведь это теперь называется? – Он грустно усмехнулся. – Уехали из России до революции, решили теперь вернуться домой, в новую Россию, а нам почему-то здесь не слишком рады. Пусть хоть семи пядей во лбу, а сидит отец без работы.

– Этот вопрос можно решить. Сейчас образованные люди везде требуются, а перестраховщиков и дураков как раз в избытке.

Хоть отец и не вспомнил Павла Ивановича, тем не менее благодаря ему уже через два дня в домик в Кунцево, вызвав в семье Кратов смятение, прибыл нарочный с завода с приглашением к директору. Личная встреча с директором завода и приглашение на работу – это было как в сказке. По щучьему велению…

Благодарный Григорий, встречаясь с Павлом Ивановичем в гостиной Миронова после того, как отец устроился на завод, как-то незаметно для самого себя рассказал все о семье и об их мытарствах, которые они претерпели на чужбине. Теперь-то уж он с уверенностью мог назвать чужбиной страны, которые на какой-то отрезок времени показались ему своими.

– И что же, Григорий Петрович, только лишь нужда заставила вас вернуться? – однажды во время таких разговоров спросил Павел Иванович, и в его голосе прозвучала ирония.

Григорий помолчал и все-таки ответил:

– Нужда? Да. В какой-то степени. И все-таки мы с братом могли не возвращаться. Одному мне было бы легко – молодой, полный сил, профессия хорошая в руках, я и здесь устроился без проблем в отличие от отца, который уж не в пример мне имеет опыт и талант инженера. Ведь и сестры остались там с мужьями. Одна в Канаде, другая в Аргентине. – Он снова замолчал. – И родителей бросать мы не хотели… Хотя тут их близкие. Да и папаша еще вполне ничего…

– Вас не пугала смена власти в России?

– Чего пугаться? Я не монархист и никогда им не был. Но и едва ли коммунист. Просто хочу жить спокойно и работать.

– Зайдем с другой стороны, чтобы выявить вашу истинную позицию, – улыбнулся Павел Иванович. – Случись сейчас война… А она случится скоро, уж поверьте. Вы пойдете воевать за Россию, за такую, какая она сейчас, за советскую?

– Конечно, – удивленно пожал плечами Григорий. – По-моему, даже неприлично задавать такой вопрос. В нашей семье мужчины никогда не повели бы себя иначе.

– Но вы же уехали за кордон, – напомнил Павел Иванович без малейшей тени ехидства.

– Знаете как бывает? Открыл дверь, подул сквозняк, и все листки со стола выдуло в окно. Я даже не помню, что послужило пусковым моментом. Доверчивость, наивность… Папаша у нас человек неискушенный в подобных вопросах. Кто-то из знакомых уехал и расписал ему в письме, какой там порядок, какие перспективы, он и поддался. А я был мал тогда. Меня не больно-то и спрашивали. Рассказали мне красочно, что там нас ожидает интересная жизнь, я и побежал, разинув рот. А там ничего красочного, тем более интересного. Работа для денег, чужая речь, которая не сразу далась. Жались мы к таким же русским эмигрантам, а их в Канаде хватало с Украины… И начали только просаживать деньги, потому что там за каждый чих надо платить. – Он взглянул на собеседника с интересом, словно о чем-то вспомнил: – А что вы сказали о неизбежности войны? Кто с кем? Вроде бы Гражданская окончилась. Коммунисты повернули вспять несущуюся в пропасть Россию, взяли все под контроль. Сейчас НЭП, и все, кажется, налаживается… Или я неправ?

– Вы жили за границей. Видели тамошнее отношение к русским? Не слишком дружелюбное.

– Когда как, – не согласился Григорий. – Люди везде разные.

– Вы знаете историю российскую. Никогда не оставляли нашу страну, пытались завоевать. Так ведь? А теперь что? Немцы сейчас только сил наберутся и двинутся вновь, да и другие. Ведь как вши на истощенного, голодающего человека ринулись интервенты со всех сторон, когда у нас началась Гражданская, со всех портов в Россию лезли. Немцы сунулись в Киев – мать городов русских. Американцы на Дальний Восток и так далее, и так далее… Вытеснили мы их. Но лицо-то и намерения свои они обозначили четко. При любой возможности, при любой нашей слабости пойдут на нас войной. Но теперь уж не только газом травить будут, как в Мировую, а война моторов предстоит – техника-то шагнула вперед. А те же немцы славились своими талантами в изготовлении механизмов. Самолеты, опять же… Готовиться нужно к худшему. Война будет на новом витке большой и затяжной.

– Вы же заводской инженер, а рассуждаете как военный, – хмыкнул Григорий.

– Я вижу, к чему все идет. У нас на заводах много немецких специалистов… Вы же отстали от наших реалий, – спохватился он, увидев недоумение на лице Григория и пояснил: – Теперь, чтобы поднять нашу экономику, привлекают иностранные капиталы. Создаются так называемые концессии. Немцы и другие иностранцы нам оказывают помощь в организации работы, привозят станки, собирают, обучают, как их обслуживать. Ну и получают прибыль в несколько сотен процентов: пятьсот – шестьсот как минимум. Там сложная схема, в том числе чтобы избежать исков от иностранных хозяев заводов, предприятий из-за национализации. Советская Россия пытается наладить взаимоотношения с зарубежными акционерами, не прослыть пиратским государством. А немцам эти концессии позволяют обходить ограничения по Версальскому договору. Японцы, британцы, китайцы – все здесь. По добыче угля, нефти и газа. Вот только их шпионы тоже оказались здесь под видом инженеров и специалистов. Мы слишком открыты и вынуждены так вести себя, поскольку обескровлены войной, обескровлены финансово и людскими ресурсами.

– Звучит грустно, – вздохнул Григорий, снова взглянув на красавицу Елену, стоящую у окна. – Но может, все не так пессимистично, как вы описали?

– Все еще гораздо серьезнее. – Павел Иванович поднялся с дивана, где они сидели с Григорием. – Позвольте откланяться. Если пожелаете, мы с вами возобновим этот разговор, но не в этой фривольной обстановке. Под пластинки граммофона все звучит легко и непринужденно, даже трагические слова.

Григорий посмотрел ему вслед. Павел Иванович пересек гостиную, пожал руку хозяину и вышел. Хотел было Григорий снова поглядеть на Елену, но так и замер, глядя на темный дверной проем, где скрылся Павел Иванович. Чувство опасности нахлынуло с новой силой. Он оглядел гостиную, и ему показалось все фальшивым: и эти люди, читающие никому не интересные стихи, завидующие друг другу, и эта музыка – осколок его былой аргентинской жизни, сгоревшей, как фейерверк, быстро и с треском, Елена, строящая ему глазки… Он последовал к выходу, не желая более оставаться здесь в духоте.

У входа дорогу ему пересек Миронов, нервный и напряженный. Григорий подумал, что он кокаинист, слишком уж дерганый.

– Гриша, хотел тебя предостеречь…

– От чего?

– От кого. Этот человек, – Миронов махнул себе рукой за плечо на входную дверь, за которой несколько минут назад скрылся Павел Иванович, – может быть опасен.

– Так он же твой гость! Приятель… – не так уверенно добавил Григорий.

– Я его практически не знаю. Меня попросили, чтобы он сюда пришел.

– Кто попросил?

– Это неважно, – быстро ответил Миронов. – И вообще, если ты продолжишь с ним общение, то лучше к Елене не приходи. Уж извини за прямоту.

Григорий ступил на пыльную московскую улицу, запах навоза из ближайшей конюшни нанесло душным облаком.

* * *

Григорий вышел на крохотное скрипучее крылечко дома в Кунцево. Гремела гроза, над лесом за речкой висела сизая пелена идущего там дождя, он надвигался неумолимо, гоня перед собой пыльный душный воздух, наэлектризованный, густо пахнущий озоном и яблоками белый налив. Когда первые капли расплылись по ступенькам крыльца темными пятнами, громыхнуло прямо над крышей и старым дубом, река, которая виднелась с крыльца, пошла волнами и рябью, а Григорий испытал облегчение после сегодняшнего удушающего дня и впервые после приезда в Россию почувствовал себя дома.

В душе поднималось торжественное чувство, волновавшее и подбиравшееся слезами к глазам. Ему хотелось лечь прямо на тропинку, ведущую к покосившейся калитке, и обнимать землю, срастись с нею, укрепить ее как корни сосны, росшей на пригорке у реки. Огромные узловатые корни пронизывали весь холм насквозь. Если бы все так хотели и могли…

Увиделись с Павлом Ивановичем они около парка, у ворот на скамейке. Именно там Берзин назначил встречу Григорию. И там же, под нависающей над ними ивой, под предгрозовым чернильным небом, сказал, что давно присматривается к Григорию и хочет предложить ему служить России. Работать в военной разведке после прохождения краткого курса спецобучения. На большее у их страны теперь нет времени. Нужно спешить и готовиться к войне.

Григорий сам удивился, услышав свой взволнованный голос:

– Конечно, я согласен.

Он не мог ожидать такого предложения, даже не догадывался, что подобное возможно, но только теперь понял, что все это время после приезда существовал словно во сне, подспудно ожидая чего-то подобного, – перемен он ждал всем сердцем. Как все молодые люди, которым весной неосознанно хочется бежать сломя голову, неважно куда, неважно зачем, но будоражат запахи и звуки весны и просто хочется бежать. Теперь уже середина лета – и в прямом, и в переносном смысле, – яблоки стучат по ночам, падая на землю. И ему нужна определенная зрелость, степенность, осмотрительность. А все же нестерпимо хотелось бежать, совершать поступки, пока есть силы, желание и необходимость их совершать.

– Вы понимаете, что с этого дня вы не будете себе принадлежать? Вас будут звать по-другому, у вас будет другая судьба или даже судьбы, в зависимости от легенды. Вам придется рисковать жизнью ежечасно, жить в напряжении, осторожно, тихо, незаметно. В разных странах мира, с разными заданиями…

Григорий кивнул, пытаясь свыкнуться с услышанным. Слова собеседника свинцовым грузом медленно опускались на дно его души. Осознание придет позже, как и тяжесть, которую он будет нести на своих плечах долгие годы.

– Тогда еще раз представлюсь. Меня зовут Ян Карлович Берзин, – вдруг сообщил его визави. – Но можете называть меня как прежде, Павел Иванович. Во всяком случае, для других – для всех ваших друзей и близких – пусть будет так. И о вас никто ничего теперь не должен знать лишнего.

Спустя полгода Мануэль Родригес через несколько других европейских стран добрался до Франции со своим первым заданием…

1922 год, Советская Россия, г. Москва

Поезд из Новороссийска прибыл на Казанский. Вокзал еще достраивался, но временный деревянный уже сломали. В облаках паровозного пара сновали пассажиры и грузчики в белом фартуке под ремень. Григория никто не встречал – конспирация соблюдалась и на родине. Он отправился в особняк на Гоголевском сразу же с вокзала, как и было оговорено год назад, когда уезжал во Францию.

Едва он зашел в прохладу здания Разведупра, его тут же проводили до кабинета Берзина, при этом по дороге он ни с кем не увиделся в коридорах, понимая, что об этом позаботился Ян Карлович. Уже в предбаннике кабинета его встретил сам замначальника по агентурной работе, он тепло поприветствовал разведчика и пожал ему руку.

– Рад, что все обошлось, Григорий Петрович. Будем теперь разбираться что к чему. Придется выдержать ряд неприятных опросов, ну вы же понимаете. Я вас предупреждал об этом в самом начале. Проходите. – Он провел его в кабинет, а сам сказал сотруднику, который выполнял на тот момент функции секретаря: – Миша, проследи, чтобы никто с ним не встречался, он побудет у меня некоторое время, а потом пусть сядет в четырнадцатой комнате. Никого к нему не пускать.

– Опрашивать вас будут в ИНО ГПУ, – продолжил он, когда за секретарем закрылась дверь. – Когда вы уезжали во Францию, это еще называлось ИНО ВЧК. Контрразведка.

– Погодите-ка, Ян Карлович, а как же Особый отдел? Когда я уезжал, был ведь Особый отдел…

Берзин оглянулся на массивную дверь кабинета.

– Сейчас все проверки военных разведчиков переложены на плечи оперативных сотрудников ИНО.

– С чем это связано? – невольно понизив голос, спросил Григорий. – Я слышал о Кронштадтском мятеже… На Западе, как вы понимаете, эта история раздувалась с определенным пропагандистским задором.

– Она на самом деле была серьезной. Не без участия западных эмиссаров. Из Финляндии активно работают организованные в Европе боевые организации белоэмигрантов. Поддерживают их финская и английская разведки. Впрочем, у нас и своих проблем хватает, которые поспособствовали мятежу. НЭП только сейчас стал набирать обороты, начались послабления по многим направлениям. А до того было совсем тяжко. У нас сотрудники голодают, что уж говорить о солдатах и матросах. После штурма крепости Котлин несколько тысяч мятежников ушли в Финляндию. И с ними еще кое-кто…

– Иван? – встрепенулся Григорий, сразу же подумав о брате.

Когда он сам оканчивал спецкурс перед заброской в Париж, неожиданно узнал от Берзина, сказавшего ему полунамеком, что младший Крат тоже поступил на спецкурсы и усиленно осваивает финский в добавление к своим испанскому, английскому и французскому.

– Вы знали о готовящемся мятеже? – в лоб спросил Григорий. – Как иначе он мог потом в толпе бежавших матросов и офицеров оказаться своим?

– С вами тяжело, вы слишком прозорливы, – заметил Берзин, довольный, что когда-то ухватился именно за кандидатуру Григория, хотя были и другие. Ян Карлович всегда считал, что одних навыков, как и где добывать информацию, как делать это максимально конспиративно, катастрофически мало, если нет вот такого дара прозрения, сложившегося из опыта, интуиции, аналитического склада ума. Как у Шерлока Холмса – выводы кажутся волшебством, если не начать объяснять, на чем они строились. Порой на эфемерных вещах, но в сумме они складываются во вполне конкретные вещи и, как правило, безошибочны. Григорий в полной мере обладал этим даром. – Имейте в виду, я вам ничего не говорил… Просто ваши родители наверняка переживают. Иван пошел служить на флот за месяц до событий. Пропал без вести. Они, возможно, считают его убитым…

– Неужели были агентурные донесения о начале мятежа? Почему не предотвратили?

– Были проблемы, были осложнения… – уклончиво ответил Берзин. – Солдаты не доверяют чекистам, а в то же время руководство ГПУ считает, что, работая в тесной связке с крестьянской армией, озлобленной на крайние меры, принимаемые руководством для спасения страны, сотрудники Особого отдела могут в какой-то момент принять сторону солдат. Есть серьезная опасность мятежа. Поэтому Особый отдел теперь больше военно-милицейская структура. Их лишили права арестов и ведения предварительного следствия. Так-то. На данном этапе это, может, обоснованно, но в случае ведения войны ИНО не будет справляться, тем более армейская сфера – специфическая, а сотрудники закордонной разведки, к тому же политической, все-таки слишком другие, нет понимания всех нюансов. Впрочем, пока есть и плюсы – относительная лояльность оперативных сотрудников, проводящих опросы вернувшихся разведчиков.

В кабинете на Лубянке все происходило обыденно и рутинно. Для оперативника ИНО, но не для Григория, который, впрочем, понимал, что работа контрразведки оправданна. Где гарантия, что вернувшийся разведчик не был перевербован западной разведслужбой? В случае с Григорием Кратом, еле унесшим ноги после провала части разведывательной сети во Франции, это могло быть вполне вероятным. Что, если на самом деле его тогда в Марселе арестовали? Ведь только с его слов известно, что он ушел от наружного наблюдения, избежал ареста и, перейдя на нелегальное положение, покинул Францию. Вывести его на чистую воду могли только длительные опросы, сбивающие с толку вопросы – повторяющиеся, монотонные, многочасовые, да и, чего там говорить, унизительные… Ведь Григорий был убежден в своей порядочности. Оставалось только убедить в этом сидевшего напротив товарища, представившегося Николаем Петровичем, хмурого, усталого, с пепельными кругами заядлого курильщика под синими упрямыми глазами, бритого под Котовского, но довольно молодого.

Уже в десятом часу вечера, когда расспросы, а вернее, допрос, длился уже четвертый час, оперативник вдруг сказал:

– А вы знали, что поручик Борисов полгода назад завербован французской контрразведкой?

– Не знал, – удивившись, но не подав виду, ответил Григорий.

– Вот ваша шифровка о том, что вы не намерены вербовать Борисова, – оперативник протянул ему через стол лист бумаги с вклеенными полосками шифровки. – Вы кого-то покрываете, не желаете говорить? Это ведь начальник Разведупра настаивал на проведении вербовочного подхода, не так ли? Почему вы не хотели сближаться с Борисовым? Что вас насторожило?

– Ничего конкретного, интуиция, если хотите. Если бы было что-то более весомое, я бы доложил в Центр свои соображения.

Он пожал плечами, чувствуя, что опрос утекает не в то русло, а туда, где сильное течение, которое уже тянет его неумолимо, и где множество острых подводных камней. Григорий опустил голову и рассматривал мыски своих лакированных ботинок, покрытых московской въедливой пылью. Пытаются получить его показания против начальника?

– Мне бы такое чутье, как у вас! – неожиданно сказал оперативник. – За вас активно вступаются и Зейбот, и Берзин, и Сергей, который встречал вас в Стамбуле. И собственно, ваш отчет у нас не вызывает нареканий.

– Сергей ведь сотрудник Коминтерна? – не удержался от вопроса Григорий.

– Можно и так сказать, – хмыкнул оперативник.

Он еще задавал незначительные вопросы, которые только подтверждали данные из отчета Григория Крата, но уже без энтузиазма.

В этот же день, вернее, ночью, Николай Петрович отпустил Григория Крата восвояси.

Берзин, когда Григорий снова, со всеми конспиративными предосторожностями, пришел на Гоголевский, сказал, что в самом деле, уже когда Крат перешел на нелегальное положение, пришла информация от ИНО о контактах Борисова с французской контрразведкой.

1925 год, РСФСР, г. Москва

– Мы сейчас готовим справочник по вооруженным силам Франции, по обучению и тактической подготовке германской армии, о службе связи в германской армии, об экономической и военной мощи Италии.

Берзин докладывал Ворошилову об информационно-аналитической работе Разведупра РККА, о которой он заботился особо, считая, что это одно из самых важных направлений. Доводить до сведения красных командиров и руководства страны все это – значит, создавать объективную картину тех сил, что окружают Советскую Россию, клубятся и сгущаются. Он это понимал как никто другой, потому что к нему стекались все ручейки источников, создавая полноценную информационную реку, прозрачную и понимаемую однозначно, без иносказаний. Слишком разные источники, слишком независимые друг от друга, находящиеся на разных континентах, а информация в ключевых моментах схожа как под копирку.

Климент Ефремович Ворошилов, недавно назначенный наркомом по военным и морским делам СССР, и член политбюро ЦК ВКП(б), в прошлом член Реввоенсовета при штабе Первой конной армии, человек невысокий, но крепкий, большой любитель спорта и здорового образа жизни. При нем подчиненные не решались закурить, мог без церемоний вырвать папиросу изо рта. Он ходил пешком по десять километров в день.

Однажды неподалеку от его дачи, возвращаясь из конспиративного загородного дома, где встречался с агентом, отправляющимся в Японию, Берзин увидел идущего по обочине Климента Ефремовича. Ян Карлович хотел было попросить своего водителя остановиться, чтобы предложить подвезти Ворошилова, но увидел в нескольких десятках метрах впереди на перекрестке служебную машину наркома.

Берзин его запомнил на похоронах Михаила Фрунзе – шинель до земли, шашка на боку… Ворошилов жил на территории Кремля, здесь же и работал. Тимур и Татьяна, дети Михаила Фрунзе, с которым дружил Ворошилов, после недавней смерти Фрунзе на операционном столе, воспитывались в семье Ворошиловых. Такая традиция была у старых большевиков. К тому же у Ворошилова детей не было, они с женой воспитывали мальчика-сироту.

Кто-то считал наркома недалеким – он и в самом деле не имел образования. Но Берзин знал, что именно при Клименте Ефремовиче начались модернизация армии и оснащение ее оружием и техникой. Несмотря на вспыльчивый, задиристый характер, на который, возможно, повлияло то, что его сильно избивали в Крестах после ареста за революционную деятельность, с тех пор он страдал сильными головными болями, он умел слушать и вникал, когда говорили толково и по существу. А Берзин, поработавший в молодости некоторое время учителем, всегда излагал внятно и доходчиво.

Именно Ворошилов вместе с Дзержинским поддержал кандидатуру Яна Берзина на должность начальника Разведупра, когда количество неудач военной разведки стало настораживать Политбюро. К тому же Зейбот и сам не держался за свою должность.

– Всестороннее исследование вооруженных сил и вероятных театров борьбы возможных противников – вот основная наша цель сейчас, до войны, которая неизбежно будет. Нужно вести пропаганду среди населения о том, что необходимо готовиться уже теперь, готовить молодежь. Все это должно звучать в стихах, песнях, по радио, чтобы люди пропитались этим, как прибрежный песок. Он вроде бы рыхлый и легкий, но волны накатывают раз за разом, и песок становится крепче бетона – тяжелый и мокрый.

– Я понимаю, сам воевал. Толковая подготовка к войне – это почти победа, – задумчиво кивнул Ворошилов. Он ходил по кабинету, пока Берзин докладывал. Теперь вернулся за свой громоздкий письменный стол, за которым при своем небольшом росте слегка терялся. – Однако страдать излишним паникерством мы не будем.

Перед ним стояла массивная стеклянная чернильница, перекидной календарь, пресс-папье и колокольчик, стопка журналов, книг и газет лежали на уголке столешницы, черный портфель краем свисал со стола, брошенный небрежно. Коробочка с порошками от головной боли рядом с графином толстого стекла на приставном столике.

– Помню о вашей просьбе, у вас теперь появится возможность отбирать на предприятиях и в институтах Москвы лучших специалистов нужного профиля. Надо пополнять ряды. Ваши сотрудники, Ян Карлович, наиболее сведущие в этих вопросах люди.

– Я всячески стимулирую их к написанию статей, где не содержалось бы секретной информации, но общий фон которых создавал бы надлежащий настрой у военных читателей, да и гражданских. Выходят их статьи в том числе и в газете «Красная звезда», журналах «Техника и вооружение» и «Война и революция». Это, само собой, отнимает у них время, но дело, по-моему, нужное. И в то же время я ратую за усиление военной цензуры. Пишут о Красной Армии кто попало и что попало. И все-таки, товарищ нарком, войны в ближайшее время ожидать не стоит. Понимаю, что это большая ответственность с моей стороны – заявлять такое – и все-таки осмелюсь взять ее на себя. Страна наша сейчас должна восстанавливаться после Гражданской, заниматься сельским хозяйством, промышленностью, чтобы быть во всеоружии, когда через несколько лет война начнется. Все наши источники тому подтверждением, ни одно из государств наших вероятных противников не готово на данный момент к открытому противоборству. И не наберет еще те темпы роста военной промышленности, которые позволили бы им действовать решительно и масштабно. Они продолжат вести тайную диверсионную и разведывательную деятельность в отношении нашей страны, но и только. Мы активизируем работу по линии генштабов некоторых стран, в частности Финляндии, куда сейчас активно стекаются боевые общества белоэмигрантов, получающие подпитку в большой степени от разведки Великобритании и самой Финляндии, их генштаба в частности. Разведку они пытаются вести в отношении наших военных объектов в районе Петрограда и на Карельском перешейке. Все так активизировалось и обострилось после кронштадтского мятежа. Многие из сбежавших в Финляндию мятежников были приобщены к антисоветским террор-группам.

– Ян Карлович, а вам не кажется, что это больше работа для ОГПУ?

– Отчасти. – Берзин задумчиво пригладил седые волосы. – Наши поля деятельности зачастую пересекаются. В том числе и с сотрудниками Коминтерна. Тут же не может идти речь о том, чтобы получать информацию от сих до сих. Если нашему разведчику или источнику будут идти сведения, скажем, политического характера, он же не откажется их получить. Как и сотрудник ОГПУ возьмет данные стратегической разведки – где, кто, когда и сколько вооружения, места дислокации и тому подобное. Лишь бы шли эти самые сведения. Лишь бы найти ту самую точку приложения… Тем более действия генштаба Финляндии – это ли не наша забота?

Ворошилов снова выбрался из-за стола и стал прохаживаться.

– Не хотелось бы, чтобы возникли у нас противоречия с Феликсом Эдмундовичем, – проговорил нарком с недовольством.

– Не возникнут, это сфера деятельности Разведупра. Одно из наших важнейших направлений на данном этапе – Финляндия. В качестве мер противодействия противнику, находящемуся в непосредственной близости к границе Советского Союза и пытающемуся вести разведку с помощью белоэмигрантов, мы задействовали разведчика – молодого и перспективного, не так давно привлеченного к работе. Надежный, с хорошей легендой, в теле как раз той боевой белоэмигрантской организации «Финское бюро Центра действий», которая самым тесным образом контактирует с финской военной разведкой. Наш человек напрямую получает от них разведзадания, их выполняют его люди на нашей территории, а мы кормим их дезой. Там же, в Хельсинки, есть еще наш агент – источник, который занимается тем же, но уже в другой эмигрантской группе.

Март 1921 года, Кронштадт – Хельсинки

На Якорной площади было пронзительно холодно и ветрено. Как всегда бывает в Кронштадте, сером и унылом. Пахло табаком-самосадом, дым куривших на площади матросов не сносило даже порывами ветра, и он въедался в бушлаты, в мозг чем-то грубым и безнадежным. Периодически кто-то хрипло кричал: «Власть Советам, а не партиям!» – и добавлял трехэтажным свое личное мнение по этому поводу.

Тут главное было, чтобы не затоптали. Иван не видел никогда такую толпу разом. Тысячи черных бушлатов, серые усталые лица, полуголодные, обозленные, подогретые белоэмигрантской пропагандой, которая просачивалась на флот отчего-то лучше даже, чем в сухопутную Красную Армию.

Прибывший на митинг Калинин пытался унять толпу, тряс узкой бородкой, что-то невнятное говорил, кажется, даже угрожал, но его обрывали, кричали ему не столько агрессивно, сколько для того, чтобы сбить оратора с мысли и прогнать поскорее. Хотелось водки и в тепло. И снова кто-то поблизости хрипло заводил: «Советы без коммунистов!»

Потом через несколько дней, когда события развернулись в боевые действия, у Ивана была только одна задача – не попасть под раздачу. Пулемет не будет разбирать, где свой, где чужой, скосит всех.

Штурм Котлина был жестокий. Но уже тогда Иван примкнул к группе, которая собиралась, в случае чего, рвануть «к чухонцам», как они называли финнов. Один из группы был в прошлом белогвардейцем, перековавшимся еще в Гражданскую, но сейчас вспомнившим былое, – Матвей Колокольцев. Он и дотащил раненного в ногу Ивана к финнам.

«Чухонцы» не обрадовались очередному наплыву эмигрантов, тем более таких низкопробных, как обычные крестьяне. Тут уж не бароны, князья… Пожиже. Впрочем, тех, кто хотя бы сидел около графьев, сразу отсепарировали, и ими занялись особо. В ту же группу попал раненый Иван, правда, чуть позже, пролежав в госпитале три недели. К счастью, пуля не задела кость, но, пока добирались по снегу и льду, все же началось воспаление, которое проходило трудно. Последние несколько месяцев Иван вдоволь не ел, да и дома с едой была напряженка. А потому ослабленный организм трудно восстанавливался. С другой стороны, в этом заключалось преимущество, он попал в оборот финской контрразведки позже остальных.

Пришли к нему в палату. Иван уже поправился, на днях готовился к выписке, но, видимо, финские контрразведчики решили, что здесь будет проще его разговорить, чем при официальном опросе в приемной их службы.

Двое их было. Оба крепкого телосложения, словно слепленные из квадратов, из карельского камня, глаза ясные, голубые у обоих. Вежливые, строгие, спокойные. Говорил больше один. По-русски. Второй молча слушал, стоя у широкого подоконника.

Здания в Хельсинки, как и во многих городах Финляндии, во множестве похожи на петербургские или московские. Та же архитектура – царская, Российской империи. Госпитальные палаты большие, с четырехметровыми потолками. Эти двое казались лилипутами в таком помещении.

С первых же слов, когда назвал свои имя и фамилию, Иван начал проситься в Россию:

– Отправьте меня обратно. Если бы знал, что потащат сюда раненым, лучше б застрелился! Друзья оказали медвежью услугу.

– Вам не нравится Финляндия?

– При чем тут это… – пробормотал Иван. В больничных пижаме и халате он чувствовал себя раздетым рядом с этими господами в костюмах и замолчал, замкнулся.

– Вы вроде бы охотно участвовали в восстании. Вас ведь не устраивает политика, которая проводится сейчас коммунистами?

Иван пожал плечами и отвернулся к стене.

– И все-таки для вас опасно возвращаться, вы будете казнены, как и те ваши товарищи, что не успели пересечь границу.

– Да дело не во мне! – вспыхнул он. – Родители у меня в Москве. Пожилые люди. Теперь их наверняка начнут преследовать власти. Я должен вернуться!

– Этим вы им не поможете. А попытаться переправить их через границу мы могли бы, если бы вы прекратили истерить и оказались бы полезны нам, – это сказал уже второй контрразведчик от окна, тоже по-русски.

– Неужели такое возможно? – Иван сел на кровати и поморщился от боли в ноге. В глазах его вспыхнула надежда. – Старики беспомощные, отчаявшиеся… При одной мысли о них у меня темнеет в глазах. Я, кажется, на все готов, чтобы их вытащить оттуда. И ведь говорил им, что нельзя соваться в нынешнюю Россию. Нет, их, видите ли, ностальгия замучила. Рвались посетить родные могилы. А приехали на пепелище. Нет уже той России!

– Откуда приехали? – спросил контрразведчик и наконец оторвался от окна, за которым совсем почернело. Зимой тут темнеет рано. На светлое время солнцу отводится лишь несколько часов. Едва взошло, и извольте заходить обратно.

– Из Аргентины. Мы уехали еще до революции. Там только тратили, ничего толком заработать не удалось. Вот и вернулись…

Ему несложно было придерживаться легенды, которую без особого труда можно проверить. При этом никакой опасности для сестер, остававшихся за кордоном, и для родителей это не несло. Мать с отцом планировалось спрятать. Если придут агенты белогвардейского движения проверять в Москве, родственники в Кунцево нехотя и шепотом сообщат об их внезапном аресте. На самом деле Краты будут жить под другой фамилией и в другом месте.