Читать книгу Книга 2 ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК ГОД СТРЕМИТЕЛЬНОЙ ТЕНИ - Иван Владимирович Шульга, Иван Владимирович Старостин - Страница 1

Тишина в мастерской была особой – насыщенной, завершённой, как финальный аккорд в хорошо исполненной симфонии. Год, прошедший с той безумной новогодней ночи, когда миры сплелись воедино, Антон научился не просто слушать, а понимать эту тишину. Она состояла из скрипа старого дерева под полом, тихого гудения холодильника на кухне, ровного дыхания спящего города за окном и… лёгкого, почти неуловимого звона, жившего в самой атмосфере. Звона шёлковых нитей, натянутых где-то за гранью реальности.

Он закончил лакировать стальные ножки для стола – заказ от нового клиента, молодого архитектора, который ценил ручную работу. Лак ложился ровно, зеркально, отражая свет гирлянды, которая теперь горела в мастерской не только зимой. Это была их с Щель Куней private joke – вечный, тёплый, янтарный свет, напоминание о мосте.

Мост держался. Антон чувствовал это каждой клеткой. Чувствовал, как шрам на ладони согревается, когда он подолгу концентрировался на работе. Чувствовал, как иногда тень в углу ложится не совсем так, как должна, принимая знакомые, изящные очертания. И однажды утром он нашёл на верстаке не мандариновую дольку, а свежий, влажный лепесток пиона – цветка, которого в питерскую зиму не сыщешь.

Сегодня было седьмое февраля. За окном – привычная зимняя муть, переход от хрустального января к слякотному марту. Но в воздухе висело нечто новое. Не тревога. Нетерпение. Город, казалось, вздыхал глубже и чаще, будто готовясь к рывку. Год Лошади, читал Антон в новостях, год Огненной Лошади. Символ скорости, дерзости, непредсказуемых перемен. Он отмахнулся тогда: красивая метафора. Теперь же эта метафора начинала щекотать нервы.

Раздался стук в дверь. Не в парадную, а в ту, что вела из мастерской в палисадник. Редкий гостинец. Антон, вытер руки, открыл.

На пороге стоял Артём, курьер из местного сервиса доставки. Парень лет двадцати пяти, вечно взъерошенный, с горящими азартом глазами и улыбкой до ушей. Сегодня глаза горели не просто азартом, а лихорадочным блеском.

– Антон Семёныч! Привет! Не помешал?

– Нет, работаю. Что-то случилось?

– Да вроде нет! И да! – Артём почти впрыгнул внутрь, стряхивая с себя невидимый снег. – Вы заказ не делали. Я вам несу. Вот.

Он протянул Антону небольшую, потёртую картонную коробку, без опознавательных знаков. В ней что-то глухо бултыхнулось.

– Мне? Кто отправитель?

– А хрен его знает! – Артём рассмеялся, и смех его был слишком громким для тихой мастерской. – В приложении всплыл заказ: «Доставить в мастерскую на Гражданке, Антону. Срочно. Оплата наличными при получении». Я приезжаю по адресу – бабулька в халате суёт коробку, деньги и бутылку «Балтики» мне в придачу. Говорит: «Беги, сынок, время-то дорого!» Ну я и побежал! Всю дорогу гнал! Кажется, даже пару новых маршрутов по дворам открыл! Чувствую, сегодня везёт!

Антон взял коробку. Она была не просто старой. Она была усталой. Картон проваливался под пальцами, как труха. Вес был странным – не тяжёлым, а сосредоточенным, будто внутри лежала не вещь, а сгусток какого-то вещества.

– Спасибо, – сказал он автоматически, доставая кошелёк.

– Да не надо! Мне и так заплатили! – Артём уже отступал к двери, подпрыгивая на месте. – Мне ещё надо! Время, понимаете! Его никогда нет! Всё бегу, бегу! Удачи вам с посылкой! И смотрите, не откладывайте на потом!

И он исчез, захлопнув дверь. На пороге остались только его быстрые, неровные шаги, быстро затихшие вдали.

Антон снова взглянул на коробку. Чувство лёгкой тревоги, щекотавшее его весь день, сгустилось. Он положил коробку на верстак и аккуратно, ножом для вскрытия, разрезал скотч.

Внутри, на слое жёлтой, рассыпающейся газетной бумаги, лежала… лошадка.

Заводная игрушка. Советская, из дешёвого желтоватого пластика. Краска с неё слезла, обнажив белесую основу. Грива и хвост из какой-то жёсткой коричневой лески были растрёпаны. Одно переднее копыто отломано. Ключ для завода торчал из брюшка, погнутый и залитый старой, тёмной жидкостью, похожей на засохший сироп.

Игрушка была грустной и безнадёжно сломанной. Но в этом не было ничего сверхъестественного. Таких хламов полны блошиные рынки. Если бы не одно «но».

От неё исходил холод. Не физический, а метафизический. Ощущение пустоты, вытянутой во времени. Антон коснулся её пластикового бока пальцем. И тут же отдёрнул руку. Ему показалось, что под пальцем что-то дрогнуло. Не игрушка. Сам момент вокруг неё.

Раздался тихий, мелодичный звон. Не из коробки. Из воздуха. Из угла, где на стене висел старый коврик, а за ним, как Антон знал, проходила одна из ключевых шёлковых нитей моста Щель Куни. Звон был тревожным, предупреждающим.

Он подошёл к стене, отогнал коврик. Штукатурка была чистой. Но его шрам на ладони внезапно заныл, как старый перелом на погоду. Он прижал ладонь к стене. И увидел.

Не глазами. Внутренним зрением, которое открылось в нём после всего пережитого. Он увидел серебристую, переливающуюся нить, вплетённую в саму структуру дома. И увидел, что там, где нить проходила ближе всего к коробке с игрушкой, её сияние меркло. Свет будто вытягивался, истончался, превращаясь в тусклую, серую плёнку. И по этой плёнке, словно по экрану, проскакали несколько быстрых, отрывистых теней – силуэты несущихся коней, составленные из рваных бликов.

– Нетерпение, – прошептал он, вспоминая блеск в глазах Артёма, его лихорадочную спешку. – Оно уже здесь. И оно… истощает связь.

Он накрыл коробку тряпкой, словно мог изолировать исходящую от неё пустоту. Звон в стене затих, но не исчез – превратился в назойливое, высокое гудение на самой границе слышимости.

Вечером Антон не мог уснуть. Он спустился в мастерскую, сел перед верстаком, смотря на накрытую тряпкой коробку. И заварил имбирный чай – их с Щель Куней ритуал успокоения. Пар поднимался густой, ароматной струйкой, и в его клубах на миг показалось её лицо – не чёткое, а словно сотканное из самого пара и тусклого света гирлянды. Её губы шевельнулись, и в его голове прозвучал не голос, а ощущение, точное и ясное:

«Оно не грызёт. Оно скачет. Сбивает ритм. Ищи не дыру, а… сбитый шаг».

Антон кивнул. Логика была чужой, инопланетной, но он ухватился за неё, как за нить в лабиринте. Утром он отправился в город, оставив коробку в мастерской, но унеся с собой её холод в душе.

Город подтвердил его опасения. Всё было не так. Люди на остановках нервно переминались с ноги на ногу, поглядывая на часы, которые, казалось, шли у всех с разной скоростью. Машины то замирали в странной задумчивости на зелёный свет, то рвались с места с визгом шин. В кафе бариста уронил сразу три чашки, пытаясь сделать всё быстрее. В воздухе висела не суета, а именно лихорадка, диссонанс.

Он зашёл в старую часовую мастерскую, где иногда брал детали для реставрации старых будильников. Хозяин, дед Николай, сидел за лупой, но не работал. Он смотрел на разложенные перед ним часовые механизмы с видом глубокого недоумения.

– Николай Иваныч, всё в порядке?

– Да вот… – старик провёл рукой по лицу. – Чёрт знает что. Приносят механизмы на чистку. А в них… пружины надорваны. Шестерёнки стёрты. Не от времени. От… – он искал слово, – от перегрузки. Как будто их заставляли крутиться вдесятеро быстрее, пока они не лопнули. Физически так не бывает. А они… лопнули.

Антон посмотрел на часы, висевшие на стене. Стрелки подрагивали, делая едва уловимые рывки вперёд, затем замирая. Ритм сбился.

Возвращаясь домой под ранними зимними сумерками, он увидел это. На свежевыпавшем, ещё нетронутом снегу в его собственном палисаднике от ворот до крыльца тянулся ряд отпечатков. Не птичьих, не кошачьих. Они были размером с чайное блюдце, глубокими, с чёткими границами. Отпечатки копыт. Но не лошадиных – они были слишком идеально круглыми, без разделения на половинки. И они светились. Слабым, угасающим золотистым светом, как будто кто-то проскакал здесь по снегу на существе, выкованном из самого мгновения, из спрессованного «сейчас».

Антон замер на пороге, сердце бешено колотясь. Он обернулся, оглядывая пустынную улицу. Никого. Только фонари, мигающие с неровным, прерывистым шипением. И эти золотые следы, ведущие к его двери и обрывающиеся у самой стены, словно всадник и его скакун растворились в самом кирпиче.

Он вошёл внутрь, запирая дверь на все замки. В мастерской было тихо. Слишком тихо. Даже гирлянда горела как-то приглушённо. Он подошёл к верстаку, сдёрнул тряпку с коробки.

Игрушка-лошадка лежала там же. Но теперь её поза казалась иной – не статичной, а замершей в середине прыжка. А на её жёлтом пластиковом боку, там, где раньше была лишь потёртость, теперь явственно проступил узор – тонкие, трещиноподобные линии, складывающиеся в стилизованное изображение скачущей лошади, охваченной языками пламени.

Из сломанного копыта сочилась капля той самой тёмной жидкости. Она упала на газету и не растекалась, а будто прожгла в ней маленькую, идеально круглую дыру, ведущую в ничто.

Антон отшатнулся. Это была не атака. Не осада. Это была… болезнь. Болезнь времени. И её симптом – лихорадочная, разрушительная скорость – уже проникала в его мир, начиная с этой жалкой, сломанной игрушки. И с его порога, где отпечатались золотые копыта того, кто скачет, не оглядываясь, сметая всё на своём пути.

Он посмотрел на шрам на своей ладони. Он был холодным. Мост держался, но его сотрясала неведомая, стремительная лихорадка. И Антон понял, что если Сурки хотели всё заморозить, то новый враг стремился всё разогнать до распада.

Нужен был совет. Нужен был тот, кто понимал в циклах и уздах. Но где искать кузнеца, способного подковать само время?