Читать книгу Книга 2 ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК ГОД СТРЕМИТЕЛЬНОЙ ТЕНИ - Иван Владимирович Шульга, Иван Владимирович Старостин - Страница 2

Встреча с Щель Куней в ту ночь была иной. Она явилась не отражением в зеркале и не шёпотом в сознании. Воздух в мастерской сгустился, зазвенел на высокой, чистой ноте, и она просто выплеснулась из стены у верстака, как изображение, проявляющееся на фотобумаге. Более телесная, чем когда-либо. Её шёлковый халат казался почти влажным от напряжения, а лицо было бледным, с двумя яркими пятнами румянца на скулах – не от стыда, а от концентрации.

– Ты чувствуешь? – спросила она сразу, без предисловий, её глаза были прикованы к коробке с игрушкой.

– Чувствую, – Антон кивнул. – Как судорогу. Как будто что-то дёргает за все нити сразу.

Она подошла к верстаку, но не коснулась коробки. Провела рукой над ней, пальцы слегка подрагивали.

– Это не голод. Не желание поглотить. Это… жажда движения. Абсолютная. Она не пожирает мои нити. Она раскачивает их, пытается заставить звенеть в унисон с её бешеным ритмом. Если ритм совпадёт… – она сжала губы, – шёлк не порвётся. Он распустится. Рассыплется на отдельные, не связанные мгновения. Мост превратится в блёстки, развеянные по ветру.

Антон почувствовал ледяную тяжесть в животе.

– Как остановить?

– Остановить нельзя. Её природа – движение. Её можно только… перенаправить. Дать ей путь, который не будет разрушительным. Но для этого нужна узда. А для узды нужен мастер, который помнит, как ковать не по форме, а по назначению.

– Кузнец, – сказал Антон, вспоминая своё недавнее размышление.

– Не просто кузнец. Тот, кто работал с самыми первыми календарными циклами. Кто выковывал связи между временем и материей. Его зовут Ван. Но он… отошёл от дел. Забыл огонь. Найти его – полдела. Разбудить в нём память о пламени – задача куда сложнее.

– Где искать?

– Там, где время пытается течь вспять, но упирается в стену из человеческого равнодушия. В старом городе. Ищи вывеску с потухшим фонарём и тенью, которая не соответствует форме того, кто её отбрасывает.

Поиски заняли весь следующий день. Антон обходил Васильевский остров, Петроградскую, заглядывал в дворики-колодцы, где время, казалось, застряло в позапрошлом веке. Он видел вывески с иероглифами, но фонари над ними горели ровно, а тени лежали обыкновенно. Тревога внутри него росла, принимая физические формы. Наручные часы, которые он носил из привычки, вдруг начали беспорядочно крутить стрелками, потом замерли, показав время – без пятнадцати никогда. Он снял их и сунул в карман.

Город продолжал сходить с ума. На Невском он стал свидетелем странной сцены: молодой человек, явно куда-то опаздывающий, вдруг замер посреди толпы, уставившись в экран телефона. Его лицо исказилось предельной концентрацией, а затем он рванул с места с такой скоростью, что люди по сторонам едва успели отпрянуть. Он не бежал – он пронзал толпу, оставляя за собой не воздушный поток, а странную, затухающую вибрацию, от которой у Антона заныли зубы.

«Вихрь Нетерпения», – подумал он. Зараза расползалась.

Вечером, отчаявшись, он зашёл в маленький, пустой китайский ресторанчик на Садовой. Не для еды. Чтобы спросить. Пожилой официант с лицом, похожим на высушенную грушу, монотонно вытирал столы.

– Извините, – начал Антон. – Я ищу одного мастера. По имени Ван. Говорят, он может знать о старых… календарных делах.

Официант даже не поднял на него глаз.

– Нет такого, – буркнул он.

– Это важно. Очень.

– Всегда важно, – официант вздохнул, наконец посмотрев на Антона. Его глаза были тусклыми, усталыми. – Всё куда-то спешат. Всё ищут. А он не хочет, чтобы его нашли. Он устал от поисков.

Он махнул тряпкой в сторону глухой стены, заставленной дешёвым панно с драконами.

– Раньше тут была дверь. В мастерскую. Теперь её нет. И фонарь над вывеской… – он ткнул пальцем в потолок, где висел пыльный плафон, – потух, когда он ушёл. Ищите дверь, которой нет. Бесполезное дело.

Антон поблагодарил и вышел. Но теперь он знал. Он вернулся к ресторану, обошел его. Со стороны соседнего заброшенного здания был глухой, заложенный кирпичом проём. Над ним – козырек, а на нем – основание для фонаря. Пустое. И тень… Антон присмотрелся. Солнце уже садилось, и длинная тень от водосточной трубы падала на стену. Но часть этой тени, у самого заложенного проёма, вела себя странно. Она была не сплошной, а словно состояла из множества мелких, дрожащих тенек, и её форма напоминала не трубу, а сгорбленную человеческую фигуру, сидящую у наковальни.

Антон подошёл вплотную к стене. Кирпичи были старые, покрытые граффити и плесенью. Он положил ладонь на холодную поверхность. Шрам заныл, а затем – загудел. Тонкая, невидимая нить внутри него отозвалась на что-то по ту сторону. Он надавил.

Кирпичи под его ладонью не раздвинулись. Они… провалились. Не в физическом смысле. Восприятие Антона на миг сместилось, и вместо стены он увидел тёмный, узкий проход, пахнущий углём, маслом и пылью. Он сделал шаг вперёд, преодолевая сопротивление воздуха, которое было густым, как сироп.

И очутился внутри.

Это была не мастерская. Это была пещера, вырубленная в самом времени. Стены состояли из спрессованных календарных листов, свитков с гороскопами, шестерёнок от гигантских часов. Воздух был сухим и неподвижным, как в гробнице. В центре, под тусклым светом одинокой электрической лампочки, покрытой вековой копотью, стояла наковальня. И сидел Ван.

Он был очень стар. Не в смысле морщин – его лицо было почти гладким, но исчерпанным. Каждый мускул, каждая складка одежды говорили о такой тотальной, всепоглощающей усталости, что Антон почувствовал её физически, как давление в ушах. Старик сидел на низкой табуретке, глядя на холодную наковальню, на которой лежал бесформенный кусок тёмного металла. Рядом стоял молот. Но не было горна. Не было огня.

– Уходи, – сказал Ван, не поворачивая головы. Голос у него был тихий, безжизненный, как шелест пепла. – Я ничего не кую. Огонь погас. Зачем разжигать его снова? Чтобы выковать ещё одну цепь? Ещё одно «должен»? Время и так несётся, как бешеный конь. Зачем помогать ему скакать быстрее?

– Я пришёл не за цепью, – сказал Антон, делая шаг вперёд. – Я пришёл за уздой.

Ван медленно повернул голову. Его глаза были того же цвета, что и металл на наковальне – тусклые, без блеска.

– Узда – та же цепь. Только на морде. Конь её возненавидит. Вырвет и сломает тебе руку.

– Этот «конь» уже ломает мир, – сказал Антон. – Он не скачет куда-то. Он скачет просто чтобы скакать. Сбивает ритм. Люди сходят с ума от спешки, которая не ведёт ни к чему. Механизмы ломаются от бессмысленной скорости. Он разрушает… связность.

Последнее слово, казалось, задело Вана. Его веки дрогнули.

– Связность… – он повторил, как эхо из глубокого колодца. – Это её дело. Принцессы Шёлка. Она прислала тебя?

– Мы… связаны, – сказал Антон, поднимая руку со шрамом.

Ван долго смотрел на эту руку, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес.

– Дракон-реставратор. Слышал краем уха. Починил то, что Сурик пытался похоронить. Необычно. – Он снова взглянул на свой холодный горн. – Но огонь… он требует веры. Веры в то, что нагретый металл примет нужную форму. Что ударом можно не сломать, а создать. Я эту веру потерял. Видел слишком много сломанных форм.

Антон подошёл к наковальне. Он посмотрел на бесформенную заготовку, потом на холодный, покрытый пылью молот.

– А если не верить в огонь? – спросил он. – А верить в сам металл? В его память? Реставратор не куёт новое. Он находит в сломанном память о целой форме и помогает ей проявиться снова. – Он указал на заготовку. – Что это должно было быть?

Ван закрыл глаза.

– Скоба. Для скрепления двух разорвавшихся времён. Не получилось. Металл не послушался. Рассыпался в песок. Я собрал песок обратно. Вот он.

Антон осторожно коснулся металла. Он был не просто холодным. Он был пустым. В нём не было никакой памяти, никакого намёка на предназначение. Это была не заготовка, а надгробие неудавшемуся намерению.

И тут он понял. Он вытащил из кармана куртки свою сломанную игрушку-лошадку. Положил её на наковальню рядом с бесформенной массой.

– Вот материал. Он тоже сломан. В нём нет памяти о целостности. Но в нём есть… голод. Стремление. Огромная, дикая сила, которая хочет вырваться. Может, не нужно разжигать новый огонь? Может, нужно использовать тот, что уже горит внутри этого?

Ван открыл глаза. Взгляд его скользнул с мёртвого металла на дешёвую, потрёпанную игрушку. И в глубине его потухших глаз что-то дрогнуло. Очень слабо. Как угольё под толстым слоем пепла.

– Огненная Лошадь… в обличье сломанной детской забавы. Ирония. – Он медленно, с трудом поднялся. – Ты предлагаешь не ковать узду. Ты предлагаешь найти узду внутри самого скакуна. Это… безумие.

– Это реставрация, – тихо сказал Антон. – Самого безумного материала.

Ван взял в руки игрушку. Повертел её. Его пальцы, толстые и негнущиеся, казалось, чувствовали не пластик, а бурлящую под ним энергию.

– Для этого… нужен не горн, – пробормотал он. – Нужно слышать ритм. Уловить его паузу. Самый короткий миг между двумя ударами копыт. В этот миг он уязвим. В этот миг в нём можно что-то… переставить. Но чтобы услышать… – он посмотрел на Антона, – нужна неразрывная связь. Твоя нить и её шёлк. Они должны звучать в унисон, заглушая топот. Рискнешь? Если ритм собьётся, вас обоих разорвёт на части, которые не соберут даже Сурки.

Антон почувствовал, как по его спине пробежал холодок страха. Но он вспомнил шёпот Щель Куни: «Ищи не дыру, а сбитый шаг». Он кивнул.

– Рискну. Скажите, что делать.

Ван положил игрушку обратно на наковальню. Впервые за, возможно, сто лет его руки потянулись не к молоту, а к маленькой, тонкой киянке и набору миниатюрных зубил.

– Сначала нужно сделать слуховой аппарат. Из самого шума. Принеси мне… звук золотых копыт на снегу. Хоть один отпечаток. И каплю той жидкости, что сочится из сломанного копыта. Без этого я не смогу настроить инструменты. А ты… – он пристально посмотрел на Антона, – иди к своей принцессе. Готовьтесь к дуэту. Вам предстоит сыграть музыку, от которой зависит, будет ли у времени завтрашний день или только бесконечный, безумный сегодняшний бег.

Антон вышел из пещеры-мастерской, и дверь снова стала глухой стеной. За окнами ресторана уже темнело. У него было задание, невозможное и простое: поймать эхо скачки и собрать следу уродливой игрушки. И ему нужно было спешить. Но теперь это была не лихорадочная, разрушительная спешка Вихря. Это была целеустремлённая, чёткая быстрота хирурга, готовящегося к операции.

Он шёл по вечернему городу, и его шрам на ладони пульсировал в такт шагам, посылая тихий, тревожный сигнал сквозь миры: Готовься. Мы идём.