Читать книгу Книга 2 ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК ГОД СТРЕМИТЕЛЬНОЙ ТЕНИ - Иван Владимирович Шульга, Иван Владимирович Старостин - Страница 3

Артёма нашли на набережной Фонтанки. Он не носился больше как угорелый. Он сидел на парапете, свесив ноги над тёмной, уже почти не замерзающей водой, и смотрел вдаль стеклянными, невидящими глазами. Его скутер валялся рядом на боку, колесо всё ещё медленно вращалось, издавая равномерный, гипнотизирующий шуршащий звук. На асфальте вокруг скутера и под ногами Артёма лежал снег, но не белый, а странного, серовато-золотистого оттенка, словно припорошенный тончайшей металлической пылью.

Антон подошёл осторожно, как к спящей змее.

– Артём?

Курьер не отозвался. Он дышал ровно, но слишком медленно. Глаза его были широко открыты, но зрачки неестественно сужены, будто вглядывались в ослепительно яркий свет.

– Артём, ты как?

– Я… всё успел, – наконец выдавил из себя парень, не поворачивая головы. Его голос был плоским, лишённым всех эмоций. – Кажется. Пятьдесят три заказа. Четыре конфликта из-за опозданий. Два падения. Один маршрут через двор, которого нет на карте. Я… я обогнал график. На полчаса. Потом на час. Потом… я увидел, что можно объехать пробку, если свернуть за три квартала до неё за десять минут до того, как она образовалась. Я так и сделал.

Он медленно повернул к Антону своё бледное лицо.

– Я почувствовал ветер из будущего, Антон Семёныч. Он дул мне в спину и гнал вперёд. А потом… ветер стих. И оказалось, что я уже здесь. Сижу. А куда спешить дальше – непонятно. Всё уже сделано. Всё уже… позади.

Это была не усталость. Это было опустошение бегуна, сорвавшего финишную ленту и обнаружившего за ней не стадион, а пустоту. «Вихрь Нетерпения» не просто ускорил Артёма – он выжал из него всё стремление, всю цель, оставив лишь оболочку.

Антон присел рядом на холодный камень. Внутри всё сжалось. Это был живой пример того, что творит новая напасть. Не разрушение, а выхолащивание смысла. Доведение самой идеи скорости до абсурда, до полного истощения.

– Ты помнишь, что приносил мне вчера? Коробку?

– Коробку… – Артём моргнул, с трудом возвращаясь из своих пустых далей. – Да. Старую. Тяжёлую. От бабушки. Она сказала «беги». Я и побежал.

– А ты не чувствовал, что с ней что-то не так?

Артём задумался.

– Она… гудела. Низко. Как мотор на холостых. И от неё… пахло гарью. Но не от огня. От… трения. Как будто что-то очень быстро вращалось внутри и стиралось в пыль.

Антон кивнул. Значит, игрушка-лошадка была не причиной, а скорее маяком, приманкой. Она притянула к себе Вихрь, а курьер, с его вечной спешкой, стал идеальным проводником.

– Артём, мне нужна твоя помощь, – сказал Антон твёрдо. – То, что с тобой случилось – это болезнь. Она скоро начнётся у других. У многих. Мы можем её остановить. Но мне нужен «звук золотых копыт». Ты его слышал?

Артём снова уставился в воду.

– Я слышал стук, – прошептал он. – Частый-частый. Не копыт. Скорее… колёс по булыжнику. Или секундной стрелки по стеклу. Он был везде. И во мне тоже. – Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы, слегка подрагивающие. – Он ещё не совсем затих.

Антон посмотрел на золотистый снег под ногами Артёма. Это был не просто налёт. Это был конденсат, выпавший из его искажённого лихорадкой времени поля.

– Можно я возьму немного этого снега?

– Берите, – безразлично махнул рукой Артём. – Он всё равно никому не нужен.

Антон аккуратно, с помощью совка для мусора и плотного пакета, собрал немного странного снега. Он был холодным, но не ледяным, и оставлял на пальцах жирноватый, металлический след. Одна часть задания была выполнена.

Вторая часть оказалась сложнее. Капля из сломанного копыта игрушки в мастерской давно высохла, оставив лишь тёмное пятно. Сама игрушка лежала неподвижно, но вокруг неё воздух дрожал, как над асфальтом в знойный день. Антон взял медицинский шприц с тонкой иглой и попытался аккуратно надавить на место слома, надеясь выдавить ещё каплю той чёрной субстанции.

Пластик был холодным и мёртвым. Но в тот миг, когда игла коснулась его, вся мастерская вздрогнула. Не физически. Звуково. Гул гирлянды спёрся и превратился в вой. Инструменты на стене зазвенели. Со стола упала кружка и разбилась, но звук разбивания растянулся, превратившись в долгий, противный скрежет.

Антон отпрянул. И увидел, как из сломанного копыта, будто из глубокой раны, медленно, с нежеланием, выползла одна-единственная, густая, как смола, капля. Она не упала, а повисла на краю пластика, переливаясь тусклым, маслянистым блеском. Внутри неё что-то двигалось – микроскопические, золотые искорки, метавшиеся, как в ловушке.

Он подставил под каплю маленькую стеклянную ампулу, в которой раньше хранился пигмент для лака. Капля с тягучим звуком, похожим на вздох, отделилась и упала внутрь. Антон мгновенно запечатал ампулу воском. Мир вокруг немедленно утих. Гул вернулся к своему обычному ровному звучанию.

Теперь у него были ингредиенты для Вана. Но прежде чем отнести их, он должен был выполнить вторую часть просьбы старого кузнеца – предупредить Щель Куню. Их связь нужно было синхронизировать.

Он не пошёл в Сад. Он сел в центре мастерской, на том самом месте, где год назад пил шампанское с фарфоровой куклой. Закрыл глаза. Положил руку со шрамом на пол, чувствуя под тонким слоем линолеума доски пола, а под ними – вибрацию города, его труб, его проводов. И глубже – едва уловимую, шелковистую вибрацию совсем иной природы.

Он сосредоточился не на образе Щель Куни, а на ощущении от неё. На чувстве прохладного шёлка, запахе имбиря, на том особенном, тихом покое, который приходил с её присутствием. Он начал наматывать это ощущение на себя, как нить, создавая внутри тишину, островок абсолютного, неспешного внимания.

И позвал. Не голосом. Намерением. Как струну, которую нужно тронуть с определённой силой.

Ответ пришёл не сразу. Сначала лишь усиление гула в ушах. Потом лёгкое головокружение, будто пол под ним мягко качнулся. И наконец – прикосновение. Легкое, как паутина, на его щеке. От него по всему телу пробежали мурашки.

В его сознании, без слов, всплыл образ. Она стояла на своём мосту. Но мост был не статичен. Он изгибался, словно от порывов невидимого урагана. Шёлковые нити трепетали, издавая не мелодичный звон, а тревожный, прерывистый писк. Она сама едва удерживала равновесие, её руки были подняты, пальцы вплетали в воздух новые узоры, пытаясь стабилизировать колебания. На её лице было напряжение, но не паника. Глаза были закрыты. Она слушала.

Антон послал ей свой образ: Вана, холодную кузницу, задание. Послал ощущение собранных «ингредиентов» – холод металлического снега и тяжёлую, тёмную пульсацию ампулы. И главное – послал вопрос: «Как нам играть в унисон? Как заглушить этот топот?»

Он чувствовал, как её внимание сфокусировалось на нём. Как будто невидимая рука легла поверх его руки со шрамом. И полилась информация. Не слова, а схема. Чувственный чертёж.

Он понял. Их связь – это камертон. Чтобы настроить его против Вихря, им нужно создать не мелодию, а ритмичную тишину. Пространство между ударами, растянутое и усиленное. Для этого им обоим нужно достичь состояния полной внутренней синхронности, а затем – сознательно сместить фазу своего общего «звучания» относительно бешеного ритма Лошади. Это будет похоже на то, как два человека раскачивают тяжёлый маятник, чтобы он в какой-то момент замер в высшей точке.

Но для этого им нужна точка отсчёта. Момент, когда они оба будут в одной реальности, в одном месте. По-настоящему. Не как дух и человек, а как два существа, стоящие на одной земле.

Он открыл глаза. В мастерской никого не было. Но на полу, прямо перед ним, лежал один-единственный, свежий лепесток пиона, а на нём – крошечная капля росы, в которой отражался свет гирлянды, разбитый на сотни золотых искр.

Он понял её ответ. Встреча. Полная. На мосту. В канун китайского Нового года, когда границы истончатся до предела. Это будет их дирижёрский пульт. А инструменты… инструменты он должен был собрать сам.

С ампулой и пакетом со странным снегом Антон снова отправился к глухой стене. На этот раз дверь открылась легче, будто Ван его ждал.

Старый кузнец сидел у наковальни. Перед ним лежала разобранная игрушка-лошадка. Её пластиковый корпус был аккуратно вскрыт, а внутри, среди шестерёнок и пружин, Антон увидел нечто, от чего у него перехватило дыхание. Вместо заводного механизма там находился крошечный, сложный конгломерат из светящихся золотых песчинок и тёмных, маслянистых капель. Они вращались вокруг невидимой оси с бешеной скоростью, но при этом не издавали ни звука. Это был квинтэссенция Вихря, его сердцевина, заключённая в дешёвую оболочку.

Ван, не глядя, протянул руку. Антон отдал ему ампулу и снег. Старик кивнул, взял ампулу, встряхнул её, посмотрел на свет. Его мёртвые глаза, казалось, на мгновение оживились, уловив движение искр внутри.

– Страх застывшей скорости, – пробормотал он. – Хорошо. А это… – он тронул золотистый снег, – выхлоп пустого пробега. Ещё лучше.

Он принялся за работу с сосредоточенной, хирургической точностью. Он не разжигал огонь. Он брал тончайшие инструменты: пинцеты, иглы, миниатюрные молоточки. Каплю чёрной жидкости он смешал со снегом в фарфоровой ступке. Получилась паста странного, свинцово-золотого цвета. Этой пастой он стал обмазывать тонкую серебряную проволоку, которую затем начал навивать на крошечный кварцевый кристалл.

– Это будет слуховая косточка, – пояснил он, не отрываясь от работы. – Она уловит ритм Вихря там, где его ещё нет, но он вот-вот проявится. Ты должен будешь вживить её в самую чувствительную точку своего моста. Не в доски. В момент перехода.

Пока Ван колдовал над проволокой, Антон наблюдал за ним и чувствовал, как по городу, словно предвестник бури, пробегают новые волны искажённого времени. Его телефон взорвался уведомлениями: массовые опоздания на работу, сбои в работе светофоров, паника в метро из-за ощущения, что поезда стоят вечно, хотя на часах проходили секунды. Болезнь расползалась.

Через час Ван закончил. На столе лежало три предмета, больше похожих на ювелирные изделия или детали сверхточного механизма:

Кристалл с навитой проволокой – «слуховая косточка».

Тончайшее серебряное кольцо, внутри которого с огромной скоростью, но бесшумно, каталась микроскопическая золотая сфера.

Пара стерженьков из тёмного дерева, на концах которых были закреплены капсулы с тем же золотистым снегом.

– Кольцо – для тебя, – сказал Ван. – Надень. Оно не даст его ритму захватить твоё собственное сердцебиение. Стержни – для принцессы. Это камертоны. Когда вы будете готовы, она должна ударить ими друг о друга на мосту. Они зададут эталонную тишину. А кристалл… его нужно встроить. Там, где больнее всего.

– Где? – спросил Антон.

– Там, где время уже болеет. Где Вихрь сделал свою первую пробную скачку в вашем мире. Где он оставил свой первый, самый яркий след.

Антон вспомнил золотые копыта в своём палисаднике. Это было здесь. В его доме. Его мастерская стала не просто убежищем, а полем битвы.

Он взял инструменты. Они были холодными и невесомыми, но несли в себе огромную, сконцентрированную тяжесть ответственности.

– Спасибо, – сказал он Валу.

– Не благодари, – старик снова уставился в пустоту, его краткий всплеск энергии иссяк. – Если вы проиграете… его топот станет единственным звуком во всех мирах. И мне незачем будет даже дышать.

Антон вышел в наступающие сумерки. Город вокруг него был похож на гигантский механизм, в котором начали ломаться шестерёнки. Где-то слышались сирены, где-то – гул раздражённой толпы. Он сжал в кармане кольцо, чувствуя, как микроскопическая сфера внутри него вращается, создавая едва уловимое, успокаивающее сопротивление.