Читать книгу Возвращение росомахи. Повести - Камиль Зиганшин - Страница 16

Дед Ермил, несмотря на то что уже не единожды давал зарок завязать с промыслом, как только открывался сезон, начинал метаться по дому. В конце концов не выдерживал и уходил в тайгу, обещая жене, что лишь на пару недель, душу отвести. Но никогда не держал слово. Вот и нынче, хотя в его меховой копилке было девять соболей и пора было домой, и суставы разболелись так, что по утрам, прежде чем подняться с нар, по полчаса массировал колени и поясницу, старый охотник всё же решил продолжать охоту, чтобы довести счёт до пятнадцати хвостов. Тогда уж никто не скажет, что Ермил ни на что не годен.

Но, верно в народе говорят – человек предполагает, а Бог располагает. Вечером у него начались страшные рези в животе. А как съест что-нибудь, даже просто выпьет чайку, так боль становилась нестерпимой. Похоже, открылась давно забытая язва. Два дня лечился травами, но ему становилось всё хуже и хуже. Надо было срочно выбираться.

Отправился в путь налегке – взял только шкурки соболей и несколько сухарей. В село вошёл в середине ночи. Как ни странно, в его избе теплился огонёк.

– Батюшки! Неужто чует, что иду? – обрадовался тронутый Ермил.

Как только стукнула калитка, дверь отворилась. Маленькая, придавленная годами жена всплеснула сухонькими ладошками:

– Господи! Слава богу, живой! Чего только ни передумала – сны плохие видела.

– Не зря видела. Чтой-то совсем плохо мне, мать. Еле дошёл.

– Может, сбегать Стёпу разбудить?

– Угомонись. Утро вечера мудренее… Динке поесть дай…

К утру деду похужело, и Степан отвёз его в город, в больницу. Прощаясь, отец сказал:

– Сынок, похоже, я тут надолго. Ты уж сходи собери мои капканы да пасти с кулёмками опусти.

– Не волнуйся, батя. Всё сделаю. Ты, главное, поправляйся.

* * *

Сразу же выбраться на отцовский участок Степану не удалось. Всё время задерживали какие-то дела. Попал уже в марте. На первом путике снял трёх соболей и одну норку. Вернее, только её переднюю часть: сохранилось то, что находилось в воде. Остальное мыши съели. На втором в кулёмки угодила пара огненно-рыжих колонков. Третий, последний, путик – Ермиловский угол, был самым длинным, но из 70 ловушек порадовала только одна пасть, стоящая в самом конце, у «чайного» родника. Уже издали было видно, что самолов сработал. Степан непроизвольно прибавил шаг. Однако пасть оказалась пуста.

По остаткам шерсти на бревне и уже оплывшим под солнцем следам охотник определил, что в ловушку угодила росомаха. Сильный зверь сумел выбраться из-под тяжёлого давка и, оставляя на снегу борозду (со стороны казалось, будто протащили мешок с песком), уполз в сторону скалистого нагорья.

По характеру следа Степан понял, что у зверя не действуют задние конечности. Это обнадёживало: значит, ушёл недалеко! Однако, к удивлению опытного охотоведа, ему пришлось, несколько раз теряя и вновь находя борозду, идти три километра, прежде чем она упёрлась в зажатую между скал снежную нору. Овал лаза от частого посещения был отполирован до блеска.

– Ах, вон оно что! К детям ползла.

Степан принялся топором вскрывать канал, но всё никак не мог добраться до камеры. Выручил Мавр – его чуткое ухо что-то уловило, и он, дрожа от возбуждения, принялся раскапывать сугроб метрах в трёх от Степана. Тот бросился на помощь. Когда истончившийся купол обвалился, охотовед увидел мохнатый ком. Степан отпрянул было, но ком даже не шелохнулся.

В голове пронеслось: «Мёртвая! А где же детёныши?»

Шерстинки на краю густой шубы слегка зашевелились. Проведя рукой по меху, охотовед нащупал двух щенят. Отощавшие малыши едва слышно пищали. Они были так слабы, что, когда пытались поднять головку, её начинала сотрясать неудержимая дрожь. Тем не менее лобастый щенок открыл рот и даже попытался оскалиться. Второй, напротив, смотрел доверчиво, с надеждой.

Малыши были такими худыми, что сквозь нежную шубку прощупывалось каждое рёбрышко, и улавливался стук сердца. Вид крошек растрогал охотоведа. Он, как никто другой, понимал: ещё день-два – и им конец.

– Давайте-ка сюда, заморыши! Тут тепло! – И Степан засунул малышей за пазуху.

Потом вытащил из норы и росомаху. Увидев, что та без хвоста, ахнул:

– Батюшки, старая знакомая!

Придя в зимовьё, Степан растопил железную печь, развёл в кружке с горячей водой сухое молоко и налил его в пластиковую бутылку. Пометавшись в поисках подходящей «соски», отрезал от кожаной перчатки мизинец и, проткнув шилом дырку, надел на горлышко. Попив тёплого молока, малыши подняли тупые мордочки и запищали, требуя добавки. В итоге каждый выхлебал граммов по триста.

– Сколько ж дней вы, ребятки, голодали?! – оглядывая росомашат, произнёс Степан. Сознание того, что он спас их от смерти, наполнило его сердце радостью.

Вернувшись домой, первым делом спросил у жены:

– Вера, ты не знаешь, у кого в деревне ощенилась сука?

– На что тебе?

– Да вот росомашат на отцовом участке подобрал. Мать померла. Пристроить надо.

Степан вынул из запазухи малышей.

– Ой, какие хорошенькие! – воскликнула жена. – В рубашке, похоже, родились. Пока ты ходил у нашей Натальи Аська ощенилась. И представляешь, один из щенков – копия твой Мавр.

Степан вздохнул с облегчением: его двоюродная сестра Наталья – добрый человек. Уж у неё-то росомашата не пропадут.

Дверь открыл муж сестры – Николай. Этот поджарый, жилистый мужик объявился в посёлке лет пять назад после отбытия срока в колонии. Человеком он оказался мастеровым и безобидным. Сойдясь с вдовой Натальей, жил тихо: рыбачил, плотничал по дворам, частенько помогал отцу Сергию. Это он вырезал из сосновых плах Царские врата, обрамление для иконостаса. Как бы оправдывая свою необычную фамилию – Пуля, делал он всё быстро и ловко.

Степан показал Николаю спящих в корзинке малышей.

– У них мать погибла. Вера сказала, у вас Аська ощенилась. Возьми, пожалуйста, выкормить надо.

– А чьи щенки-то?

– Росомахи.

Николай напрягся.

– До осени только.

– Я, конечно, не охотник, но слышал, что росомаха – вредный зверь. Мол, в тайге она главный мародёр, чуть ли не подручная сатаны. Даже…

– Зачем всех слушаешь? – перебил раздражённо Степан. – Если что интересно, у меня спроси. Про любого зверя расскажу. На самом деле росомаха – очень даже полезный и умный зверь. А главное – нужный тайге.

– Ну ладно, коль так. А долго ли выкармливать?

– До осени. Потом на зообазу сдадим. На росомах всегда большой спрос.

– Айда, попробуем Аську обмануть.

Пуля взял щенят и, обсыпав их сенной трухой, устилавшей пол хлева, отодвинув щенят, сунул их прямо к брюху собаки. Та тщательно обнюхала необычное пополнение. Запах не чужой, но на её малышей они не похожи. Зарычала было на всякий случай, но голодные росомашата уже успели прилепиться к соскам. Материнский инстинкт не позволил лишать их пищи. Тем более что сосали они до того жадно и энергично, что Ася, вылизав их мягким языком, даже задремала от блаженства. (Ей нравилось, когда так активно опустошались её сосцы.)

Перед уходом Степан наклонился и ласково погладил собаку.

– Умница! Спасибо тебе.

После живительного сна росомашата сели и заозирались: куда это они попали? Вокруг светло и просторно, рядом на мягкой подстилке копошатся незнакомые щенки. Вместо тёмного косматого живота перед ними вздымался белый и довольно гладкий. От него не пахло матерью. Всё чужое. Зато тепло и сытно!

– Но где же мама?!

Тут что-то заскрипело, и стало ещё светлей. Над ними склонился большой зверь. Лобастый предупредительно ощерился. Наталья, а это была она, осмотрев малышей, запричитала:

– Бедняжечки! Какие вы худенькие! Ну, ничего, я вас откормлю, вы только кушать не ленитесь.

Мелодичные звуки и нежные прикосновения были до того приятны, что по телу росомашат пробежала сладкая дрожь.

Через месяц найдёныши окрепли и освоились. Теперь они не лежали часами под боком Аськи, а резво бегали по двору, участвовали в общих играх с щенками и потешных потасовках. Лобастый в азарте подчас так злобился, что горлышко начинало дрожать от хриплых звуков, а игра переходила на драку. Николай с Натальей от души смеялись, видя, как неуклюже переваливается на бегу с лапы на лапу убегающий от него брат. За такую комичную походку они назвали его Топом.

Этот добродушный малыш всем улыбался. Кто-то возразит: «Росомаха не может улыбаться!» Ну да, не может. А вот Топ мог, причём так искренне, что ему тоже начинали улыбаться в ответ.

Несмотря на упитанность, он в этой дворовой команде был самым подвижным и любопытным. Вскоре Топ знал в лицо обитателей не только этого человечьего логова, но и большинство соседей. Его удивляло то, что у них нет тёплой, пушистой шерсти. Ещё больше удивляло пристрастие людей к ходьбе на двух лапах. Он тоже так умел, но на четырёх-то удобней и быстрей.

Топ различал людей не только по внешнему виду, но и по голосам. Грубые, хриплые принадлежали самцам. У самок голоса были нежнее и мягче. Особенно приятный был у пышнотелой коротышки, кормившей их.

Запахи, шедшие от неё, приветливый взгляд говорили: её не надо бояться, ей можно доверять. Выражая свою симпатию, Топ частенько покусывал мягкие пальцы кормилицы, а во дворе, не отступая ни на шаг, путался под ногами. Там же постоянно крутилась коза Манька. Она всё норовила пожевать подол юбки. Топ из ревности запрыгивал козе на спину и, больно кусая загривок, отгонял подальше.

Молока у Аськи на всех не хватало, и Коротышка стала подкармливать малышей кашами. Больше всего накладывала увальню Топу. Она же приучила его есть хлеб. Однажды, отщипнув кусок от ещё теплого каравая, протянула его любимцу, ласково воркуя: «Ешь, Топушка, ешь!» Малыш опасливо обнюхал необычное угощение и отвернул мордочку: запах приятный, но пробовать страшно.

– Глупенький! Это так вкусно! – Наталья демонстративно откусила кусочек и, аппетитно чмокая губами, снова протянула хлеб малышу.

Топ последовал красноречивому примеру, а разжевав, весело покачал хвостом: «Вкусно! Ещё!»

Восхищённая понятливостью малыша, Наталья потрепала его за загривок: «Умница!» и протянула кусочек побольше. Когда она попыталась так же подкормить и приголубить Лобастого, тот сердито заурчал и попятился.

С того дня любимым лакомством Топа стал свежеиспечённый хлеб. Когда хозяйка пекла его и по двору расплывался пьянящий хлебный дух, он в ожидании тёплой краюхи садился у двери, терпеливо дожидаясь угощения.

Настал день, когда щенкам и росомашатам начали давать мясо, рыбу. При «дележе» лучший кусок, как правило, отхватывал Лобастый.

– Знатный добытчик из него выйдет, – заключила хозяйка.

– Не спеши. Дай клыкам вырасти, тогда посмотрим, – возразил муж.

Если Топ был общительным и дружелюбным: одним своим видом вызывал улыбку, то Лобастый постоянно демонстрировал свой недоверчивый и нелюдимый характер. Не дай бог кому-нибудь глянуть на него в упор. Он тут же начинал злобно скалиться и рычать.

Топ, наоборот, сам тянулся к людям. Когда Наталья с Николаем разговаривали, он потешно наклонял голову, как будто пытался понять их. И, судя по его поведению, он действительно многое понимал. Если ему говорили «Не хулигань!», он отходил с виноватым видом, а когда говорили «Молодец!», подпрыгивал, восторженно вилял хвостом. И с каждым днём количество слов, на которые он «разумно» реагировал, росло.

Топ был любимцем не только благодаря смекалке и добродушию, но и потому, что в нём, несмотря на нескладный вид, чувствовался крепкий внутренний стержень. У него были хорошие отношения со всеми, но признавал он власть только кормивших его хозяев и высокого двуногого с мордой, густо заросшей кудрявой шерстью – Степана.

Навещал он найдёнышей вместе со своим громадным псом, которого Топ запомнил, поскольку тот был уменьшенной копией его лучшего друга – Амура, тоже белого, с чёрными лапами. В этом сходстве не было ничего удивительного – Мавр был его отцом.

В очередной раз проведывая Топа, Степан, наблюдая за поведением росомашат, сказал Пуле:

– Поразительно, что Топ такой покладистый. Для росомах это нехарактерно. Почти все изучавшие и наблюдавшие их биологи отмечают агрессивность, необщительность этих зверей. Думаю, что кроме присущего ему от рождения доброго нрава этому поспособствовало то, что он попал к нам сосунком. А вот брат никак не раскроется. Жёсткий характер. Два брата, а какие разные… Всё как у людей.

– Похоже, и в самом деле врут охотники про росомах. Сколько я за этими мальцами наблюдаю – ничего плохого не заметил. Наоборот, они посмышленей иных собак. А по чистоплотности так и вовсе всем пример. Вылизываются часами, в туалет ходят в одно и то же место.

– Вот видишь, а ты всё: дьяволы, дьяволы! Какие ж они дьяволы? Мы ведь их сами злобим. Помнишь, к моему бате одна повадилась. Так он же сам виноват – подранил её. Вот и мстила.

Мужики, каждый думая о своём, помолчали.

– Николай, а ты не хочешь охотой заняться? – неожиданно спросил Степан. Наши на пушнине и мясе хорошо зарабатывают. Участки свободные есть. Сейчас два пустуют.

– Да нет. Не лежит у меня к этому делу душа. Свою-то курицу зарезать не могу.

– Понятно… Мне это знакомо…

* * *

Если Топ радовался всем и всему, то хитрован Лобастый был всегда сосредоточен, себе на уме. Как только хозяйка уходила из дома, он подсовывал когти под дверь и рывком открывал её. Прокравшись на кухню, хватал, что глянется, и уносил «добычу» под кровать или за печь, где втихаря съедал. Когда маленького «медвежатника» застукали и попытались наказать, он принял такой покаянный вид, что гнев уступил место с трудом скрываемой улыбке.

Этот разбойник был настолько смекалистым, что даже научился открывать холодильник.

Однажды он всё же крупно проштрафился. С такой силой дёрнул нижнюю, запертую на замок, дверцу горки, что стоящая на верхних полках посуда повалилась на пол. На грохот разбившихся тарелок, чашек и рюмок вбежала хозяйка. Копившаяся десятилетиями посуда, часть ещё от родителей, превратилась в груду осколков. В сторонке стоял, понуря голову, Лобастый. И хотя его взгляд выражал глубокое страдание, тут даже добросердечная Коротышка не сдержалась и в гневе вышвырнула разбойника на крыльцо.

После этого случая входную дверь в летнюю кухню и избу стали запирать на двухстороннюю задвижку. Во дворе же «молодёжь» ни в чём не ограничивали. Они устраивали потешные схватки, погони. Когда особенно сильно припекало, отлёживались в тени.

Лобастый к общим играм и вылазкам присоединялся редко. Как правило, разгуливал в одиночестве или отлёживался под крыльцом. Топ же с подросшими щенками, можно сказать, сроднился. А с Амуром они даже ночью не расставались: спали, прижавшись друг к дружке.

В четыре месяца росомашата хоть и не достигли размеров взрослых особей, но окрас меха уже ничем не отличался: буро-коричневая спина, та же подковообразная шлея от основания хвоста до предплечья. Ноги от ступней до колен в чёрной блестящей шерсти. Только у Лобастого, в отличие от брата, спина была намного светлей и по цвету почти сливалась со шлеёй.

Степан иногда приходил проведать и осмотреть росомашат. Когда очередь доходила до Лобастого, Пуля предупреждал:

– Поосторожней! Он чёрт такой, может и тяпнуть. Его и сдашь на зообазу. А Топа я оставлю. Привязались все к нему. Особенно твоя сестрица. Ласкун такой, умница!

– Да уж! Звери, как и люди, всяк со своим характером.