Читать книгу Скандал с Модильяни - Кен Фоллетт - Страница 6

Глава третья

Оглавление

Питер Ашер прислонил велосипед к витрине из зеркального стекла, принадлежавшей галерее «Диксон энд Диксон» на Бонд-стрит. Потом снял с брючин велосипедные прищепки и попытался расправить образовавшиеся складки на брюках, оглядев свое отражение в стекле: его дешевый в мелкую светлую полоску костюм казался слегка помятым, но жилетка, белая рубашка и широкий галстук придавали ему некоторую элегантность. Под одеждой он изрядно взмок. Ехать, крутя педали, из Клэпэма было долго, жара измучила, но он не мог себе позволить билет подземки.

Он заранее приглушил свою гордость, исполнился решимости вести себя вежливо, скромно, показать добродушие и смиренный нрав, когда переступил порог галереи.

Хорошенькая девушка в очках и мини-юбке встретила его в вестибюле, заменявшем и приемную. Она наверняка зарабатывает в неделю больше, чем я, посетила Питера мрачная мысль, но он тут же напомнил себе о принятом решении и отогнал уныние прочь.

– Чем могу вам помочь, сэр? – спросила девушка с милой улыбкой.

– Я желал бы встретиться с мистером Диксоном, если это возможно. Меня зовут Питер Ашер.

– Присядьте пока, пожалуйста, а я проверю, у себя ли мистер Диксон.

– Благодарю вас.

Питер развалился в кресле, обитом зеленым кожзаменителем, и наблюдал, как девушка села за свой стол и взялась за телефонную трубку. Под столом между тумбами с ящиками для бумаг ему были видны коленки девушки. Она чуть подвинулась на стуле, ее ноги раздвинулись, и перед ним теперь обнажилось затянутое в чулок бедро. А что, если… Не будь идиотом, сразу одернул он себя. Она будет заказывать в баре дорогие коктейли, захочет сидеть на лучших местах в театрах. Натуральные бифштексы «Диана» под хороший кларет. А он мог предложить ей только фильмы направления андерграунд в «Депо»[2], чтобы потом напроситься к ней же на квартиру с бутылкой дешевого рислинга из супермаркета «Сэйнсбери». Нет, ему никогда не добраться до того, что расположено выше этих коленок.

– Не хотите ли, чтобы я проводила вас в кабинет? – спросила девушка.

– Я знаю, куда идти, – ответил Ашер, поднимаясь.

Он открыл дверь и по длинному, покрытому ковровой дорожкой коридору добрался до другой двери. За ней его встретила еще одна секретарша. Все эти никчемные помощницы, черт бы их побрал! – подумал Ашер. Они могли вполне сносно существовать только за счет художников. Эта оказалась чуть постарше, но была не менее соблазнительна, а выглядела уже совершенно недоступной. Она сказала:

– Мистер Диксон этим утром ужасно занят. Если вы присядете на какое-то время, я дам вам знать, когда он освободится.

Питер вновь сел, стараясь не слишком пялиться на женщину. Принялся рассматривать развешанные на стенах произведения искусства: преимущественно акварели с пейзажами, ничем не примечательные. Подобные работы наводили на него тоску. Обширную грудь секретарши не могли скрыть ни чуть заостренные чашечки бюстгальтера, ни просторный, но тонкий свитер. Что, если она сейчас встанет и медленно снимет свитер через голову… О боже, угомонись, воображение! Однажды он перенесет такие фантазии на холсты, просто чтобы выбросить навсегда из головы. Разумеется, никто их не купит. Питер, вероятно, даже не захочет их сохранить для себя. Но они станут источником ощутимого облегчения.

Он посмотрел на свои часы. Диксон заставлял себя ждать уже долго. «Я мог бы заняться порнографическими рисунками для грязных журнальчиков, причем заработал бы неплохие деньги, но это значило бы проституировать свой богоданный талант», – подумал он.

Раздался мягкий звук зуммера, и секретарь сняла трубку телефона.

– Спасибо, сэр, – сказала она, давая отбой.

Потом встала, обошла вокруг стола.

– Заходите, пожалуйста, – и с этими словами она открыла перед Ашером дверь.

Когда Питер вошел, Диксон поднялся. Это был высокий, сухопарый мужчина в очках с полукруглыми линзами и с манерами семейного доктора. Он без улыбки пожал посетителю руку и отрывисто предложил Питеру сесть.

Затем оперся локтями на поверхность антикварного рабочего стола и спросил:

– Итак, чем могу быть полезен?

Питер репетировал речь всю дорогу, пока ехал на велосипеде. Он не сомневался, что Диксон примет его к себе, но постарался выбрать выражения, чтобы ни в коем случае не задеть самолюбие этого типа. И он сказал:

– Я уже давно не слишком доволен тем, как со мной поступают в «Белгравии». И подумал, не пожелаете ли вы взять в экспозицию мои работы.

Диксон вздернул брови.

– Это несколько неожиданное предложение, вам не кажется?

– Быть может, внешне все выглядит спонтанным, но, как я упомянул, недовольство накапливалось уже некоторое время.

– Что ж, такое случается. Расскажите, как шли ваши дела в последнее время.

Питер несколько секунд в замешательстве гадал, слышал ли Диксон вообще о вчерашней ссоре. Если слышал, то не подавал вида и ни словом не обмолвился о ней.

– «Коричневая линия» продалась не так давно за шестьсот фунтов, – сказал он. – «Две коробки» ушли за пятьсот пятьдесят. – Звучало неплохо, но суть заключалась в том, что это были всего две картины, купленные у него за полтора года.

– Прекрасно, – прокомментировал Диксон. – Тогда в чем же заключаются ваши проблемы с «Белгравией»?

– Не могу точно сказать, – предельно честно ответил Питер. – Я художник, а не торговец картинами. Но, как мне показалось, они не делали ничего, чтобы популяризировать мое творчество.

– Гм-м… – Диксон погрузился в раздумья. Хочет, чтобы все выглядело сложнее, чем самом деле, мелькнула мысль у Питера. Но потом владелец галереи сказал: – Боюсь, мистер Ашер, что, по моему мнению, мы не сможем включить вас в наш реестр. Хотя мне очень жаль.

Питер уставился на него как громом пораженный.

– Что значит – не сможете включить в свой реестр? Всего два года назад меня стремилась заполучить каждая лондонская галерея! – Он откинул с лица пряди длинных волос. – Боже милостивый! Вы не можете так просто отвергнуть меня!

Диксон занервничал, словно его напугала неистовая одержимость молодого живописца.

– Я считаю, – сказал он, впрочем достаточно резко, – что вас поначалу значительно переоценивали. Вот почему мы, скорее всего, так же разочаруем вас, как и «Белгравия», потому что корень проблемы не в галереях, а в ваших работах. Со временем их стоимость снова возрастет, но на данный момент лишь немногие из ваших холстов можно оценить больше чем в триста двадцать пять фунтов. Простите, но таково мое решение.

Ашер весь напрягся, его тон стал почти умоляющим:

– Послушайте, если вы отвернетесь от меня, мне придется податься в маляры и красить стены домов. Разве вы не понимаете? Мне насущно необходима галерея!

– Вы не пропадете, мистер Ашер. Наоборот, вы более чем преуспеете. Через десять лет вас станут величать лучшим художником в Англии.

– Так почему бы не заняться мной прямо сейчас?

Диксон нетерпеливо вздохнул. Ему уже встало поперек горла всякое продолжение этого разговора.

– Сейчас мы совершенно не та галерея, какая вам нужна. Как вам известно, мы продаем главным образом живопись и скульптуру конца XIX столетия. У нас заключены контракты всего лишь с двумя ныне здравствующими художниками, и они оба знамениты. Кроме того, вы нам совершенно не подходите по стилю.

– Что, черт вас побери, это значит?

Диксон поднялся на ноги.

– Мистер Ашер, я пытался вам отказать максимально вежливо, объяснил свою позицию с точки зрения здравого смысла, не прибегая к грубым словам или излишней и обидной для вас откровенности. Но, как я вижу, вы не ответили на мою вежливость взаимностью. И потому вынудили выложить вам все как есть, без обиняков. Вчера вечером вы закатили совершенно безобразную сцену в «Белгравии». Оскорбили хозяина галереи, поставили в неловкое положение его гостей. И мне совершенно не хочется, чтобы нечто подобное повторилось в «Диксоне». А теперь всего вам хорошего, приятного дня. Я вас больше не смею задерживать.

Питер тоже встал, агрессивно наклонив вперед голову. Начал было что-то говорить, но осекся, развернулся и вышел за дверь.

Широкими шагами он быстро миновал коридор, вестибюль и оказался на улице. Уже из седла велосипеда, нажимая на педали, он посмотрел на окна вверху.

– И вы все тоже пошли на хрен! – выкрикнул он и укатил прочь.

Свой гнев он срывал теперь на педалях велосипеда, вращая их с озлобленной мощью, набирая и набирая скорость. На светофоры, улицы с односторонним движением и полосы, зарезервированные только для автобусов, он не обращал ни малейшего внимания. На перекрестках он выезжал на тротуары, распугивая прохожих, определенно похожий на маньяка в деловом костюме, но с длинными волосами, развевавшимися от ветра.

Через какое-то время Питер пришел в себя, оказавшись на набережной Темзы в районе вокзала Виктория, где его ярость окончательно улетучилась. С самого начала было ошибкой связываться с консервативными воротилами из числа торговцев произведениями искусства, решил он. Диксон прав: его стиль им не подходит. Поначалу перспектива выглядела соблазнительной: контракт с одной из старых и более чем респектабельных галерей, как казалось, гарантировал постоянное ощущение уверенности в завтрашнем дне. А это очень плохо для молодого художника. Вероятно, он еще почувствует последствия, пагубно сказавшиеся на его работе.

Надо было держаться маргинальных салонов, компании молодых бунтарей, таких, как в «Шестьдесят девять», где года два собирались огромные силы революционного искусства, пока заведение не разорилось.

Подсознание направляло его в сторону Кингз-роуд, и внезапно Питер понял, почему это происходило. До него дошел слух, что Джулиан Блэк, немного знакомый ему по совместной учебе в художественной школе, собирался открыть новый салон и назвать его «Черной галереей»[3]. Джулиан был личностью яркой: иконоборец, презиравший мировые художественные традиции, страстно влюбленный в живопись, хотя сам как художник ничего собой не представлял.

Питер затормозил у входа в будущий салон. Его витрины были пока густо замазаны известкой, а на тротуаре поблизости громоздился штабель из досок. На лестнице стоял мастер по оформлению вывесок и выводил под фронтоном название. Пока у него получилось только: «Черная га…»

Питер пристроил свой велосипед в сторонке. «Джулиан подходит мне идеально, – подумал он. – Он начнет поиски художников и придет в восторг, заручившись уже столь звучным именем, как Питер Ашер».

Дверь оказалась не заперта, и Питер вошел внутрь, переступив через перепачканный краской рулон брезента. Стены в просторном помещении сделали совершенно белыми, и электрик крепил к потолку яркие светильники, напоминавшие софиты. В дальнем углу рабочий настилал на бетонный пол ковровое покрытие.

Джулиана Питер заметил сразу же. Он стоял неподалеку от входа и разговаривал с женщиной, чье лицо показалось смутно знакомым. На нем был черный бархатный костюм и галстук-бабочка. Его аккуратно постриженные волосы едва доставали до мочек ушей, и он выглядел привлекательным, хотя и похожим на старшеклассника из общественной школы.

Услышав, как вошел Питер, Джулиан повернулся с выражением благожелательного гостеприимства на лице, словно хотел спросить: «Чем могу служить?» Но это выражение мгновенно уступило место узнаванию, и он воскликнул:

– Бог ты мой, Питер Ашер! Вот это сюрприз! Добро пожаловать в «Черную галерею»!

Они обменялись рукопожатиями.

– Выглядишь процветающим, – заметил Питер.

– Создаю необходимую иллюзию. Зато ты вот действительно преуспеваешь. Подумать только! Собственный дом, жена, ребенок. Ты хоть понимаешь, что на самом деле должен был бы сейчас прозябать в нищете на одном из чердаков, которые некоторые чудаки называют мансардами?

Он сам рассмеялся над собственной шуткой.

Питер бросил любопытствующий взгляд в сторону женщины.

– Ах, извини, – сказал Джулиан. – Познакомься с Самантой. Ты должен был узнать ее.

– Привет, – небрежно бросила женщина.

– Ну конечно! – воскликнул Питер. – Вы же актриса! Счастлив познакомиться, – он пожал ей руку. Потом снова обратился к Джулиану: – Послушай, не могли бы мы с тобой пару минут потолковать о делах?

Джулиан слегка удивился и как будто встревожился, но сказал:

– Разумеется.

– Мне все равно пора идти, – заявила Саманта. – Скоро увидимся.

Джулиан проводил ее до двери, потом вернулся и сел на упаковочный ящик.

– Хорошо, старина, выкладывай, что у тебя на уме.

– Я ушел из «Белгравии», – сказал Питер. – И теперь ищу новое место, где бы смог вывесить свою мазню. Думаю, я такое место нашел. Помнишь, как здорово нам было работать вместе над организацией Бала оборванцев? И мне кажется, из нас с тобой снова может получиться хорошая команда.

Джулиан помрачнел и отвел взгляд в сторону окна.

– Тебя в последнее время не очень хорошо покупали, Пит.

Питер всплеснул руками.

– Брось, Джулиан! Ты не можешь отказаться от меня! Я стану для тебя потрясающей находкой.

Джулиан положил ладони на плечи Питеру:

– Позволь мне кое-что объяснить, дружище. У меня было двадцать тысяч фунтов, чтобы открыть эту галерею. Знаешь, сколько из них я уже потратил? Девятнадцать тысяч. А сколько картин приобрел при этом? Ни одной.

– Тогда на что же ушли деньги?

– Оплата вперед аренды помещения, мебель, отделка, штат сотрудников, налог на то, залог за это. Плюс реклама. Это бизнес, в котором трудно пробиться новичку, Пит. Представим, что я взял тебя к себе. Мне придется уделить тебе достаточно много наилучшего выставочного пространства, и не только потому, что мы друзья. В противном случае пойдут слухи, что я зажимаю тебя, а это повредит моей репутации. Ты же знаешь, насколько узок и полон злопыхателей круг людей, в котором приходится вращаться.

– Да уж, мне это прекрасно известно.

– Но твои работы не покупают, Пит, и я не могу отвести самые лучшие площади под то, чего не сумею продать. Только за первые шесть месяцев этого года в Лондоне обанкротились четыре художественные галереи. И меня может запросто постигнуть та же участь.

Питер медленно кивнул. Он не мог даже разозлиться. Джулиан не принадлежал к числу ожиревших на искусстве паразитов. Он сам находился пока на дне вместе с художниками.

К сказанному нечего было добавить. Питер побрел к двери. Когда он открыл ее, Джулиан выкрикнул вслед:

– Прости, мне очень жаль!

Питер снова кивнул и вышел на улицу.


В половине восьмого Питер сидел на стуле в аудитории и ждал, пока постепенно собирались ученики. Он даже не предполагал, когда брался за работу преподавателя рисования и живописи в местной политехнической школе, насколько счастлив будет получать здесь двадцать фунтов в неделю. Преподавать оказалось невыносимо скучно, а в каждом из классов едва ли находился хотя бы один подросток с чуть заметным проблеском дарования, но деньги помогали оплачивать ипотеку и счета от бакалейщика, пусть их с трудом хватало на это.

Он молча сидел, пока они располагались за своими подрамниками, сами теперь ожидая, даст ли он им задание или начнет читать лекцию. По пути сюда Питер пропустил пару стаканчиков: стоило ли жалеть несколько шиллингов? Они казались пустяком в сравнении с катастрофой, случившейся в его карьере.

Насколько он знал, из него получился хороший преподаватель. Ученикам нравилась его очевидная любовь к искусству и откровенные, порой даже жесткие в своей прямоте оценки их произведений. И он обладал способностью улучшить их результаты. Даже у тех, кто не владел никакими способностями. Демонстрировал им приемы работы, указывал на чисто технические ляпы, причем его советы легко запоминались.

Половина из них хотела затем продолжать образование в сфере изобразительного искусства. Дурачки! Кто-то должен был их предупредить, что они только понапрасну потратят время. Живопись следовало сделать всего лишь своим хобби и прожить счастливую жизнь, работая клерками в банках и компьютерными программистами.

Да, черт возьми, кто-то обязан им об этом сказать.

Они все уже собрались. Питер поднялся со стула.

– Нынешним вечером мы с вами поговорим о мире художников, – сказал он. – Насколько я знаю, некоторые из вас надеются уже вскоре стать частью этого мира.

Последовали два-три кивка в знак согласия.

– Так вот, именно им я адресую наилучший совет, какой только могу дать. Забудьте об этом. Я вам способен многое порассказать, – продолжал он. – Пару месяцев назад в Лондоне были проданы восемь картин за общую сумму в четыреста тысяч фунтов. Двое из авторов этих полотен умерли в нищете. Понимаете, как все устроено? Пока художник жив, он вкладывает в искусство всего себя без остатка, выплескивает на холсты свои жизненные соки и кровь, что течет в его жилах. – Питер криво усмехнулся. – Звучит мелодраматично, не так ли? Но это правда. Он, видите ли, интересуется только своими картинами. Зато жирные коты, богатые дяденьки, светские львицы, дельцы и коллекционеры ищут лишь способ вложения денег и сокращения для себя налогов. На самом деле им вовсе не нравятся сами по себе его произведения. Им нужно нечто безопасное и хорошо знакомое, а кроме того, они, эти милые знатоки изящных искусств, ничегошеньки не смыслят в живописи. И они не покупают картины у художника, а он умирает молодым. Проходит несколько лет, прежде чем находится пара восприимчивых людей, начинающих постепенно понимать смысл полотен, что ими хотел сказать живописец, и покупают его работы по дешевке: у друзей, которым он дарил свои вещи, в лавчонках старьевщиков, в захудалых галереях Борнмута или Уотфорда. Цены растут, картины начинают интересовать серьезных дельцов. И внезапно холсты художника становятся, во-первых, модными, а во-вторых, хорошим вложением средств. Его полотна оцениваются теперь в астрономические суммы – пятьдесят тысяч, двести тысяч и больше. Кто зарабатывает на этом? Торговцы, пронырливые скупщики или в лучшем случае те, кто обладал достаточно хорошим вкусом, чтобы приобрести несколько работ, пока они еще не вызывали модного ажиотажа. Аукционеры, их сотрудники, хозяева галерей и салонов со своими бесчисленными секретарями. Деньги делают все, кроме самого художника, поскольку его уже нет в живых. А тем временем современные молодые таланты отчаянно борются за кусок хлеба насущного. В будущем их картины тоже начнут продаваться за астрономические суммы, но сейчас никто не видит их достоинств, они никому не нужны. Вы скажете, государство могло бы вмешаться в эти выгодные дела, заработать денег, чтобы открыть как можно больше общедоступных галерей. Но нет. Художник всегда остается в проигрыше. Всегда.

Позвольте рассказать немного о себе, – продолжал Питер. – Я стал на какое-то время исключением из правил – мои работы начали хорошо продаваться еще при жизни. Пользуясь этим, я купил в рассрочку жилье и завел ребенка. Я считался восходящей звездой английской живописи. Но потом дела пошли наперекосяк. Меня «переоценили», как мне и было заявлено. Я вышел из моды. А мои манеры недостаточно утонченны для высшего общества. Внезапно я оказался повержен в крайнюю бедность. Меня вышвырнули на свалку. О, вы по-прежнему обладаете огромным талантом, говорят они мне. Лет через десять снова окажетесь на коне, взойдете к новым вершинам. А до тех пор я должен умирать с голода, рыть канавы или грабить банки. Им плевать, понимаете… – Он сделал паузу и только сейчас осознал, какую длинную речь произнес, насколько увлекли его собственные слова.

В аудитории воцарилась мертвая тишина под воздействием такой ярости, такой страсти, такой предельной и исповедальной откровенности.

– Зарубите себе на носу, – подвел итог он. – Последний, кто их заботит, кому они уделяют внимание, – это как раз тот человек, который использует свой полученный от бога дар создавать чудо живописи. То есть художник.

Он снова сел, упершись взглядом в стол перед собой. Это был старый учительский стол с вырезанными ножом чьими-то инициалами, чернильными пятнами, глубоко въевшимися в дерево. Всмотревшись в структуру материала, он заметил ее текучесть, подобную картине в стиле оп-арт[4].

До учеников постепенно дошло, что урок окончен. Они стали по одному вставать, собирать свои вещи и уходить. Через пять минут класс опустел. Остался только Питер, положивший голову на стол и закрывший глаза.


Уже стемнело, когда он добрался до дома – небольшого коттеджа в Клэпэме. Приобрести его в рассрочку оказалось довольно-таки трудно, несмотря на относительную дешевизну старого здания. Но они сумели сделать это.

Питер сам стал строительным рабочим и превратил весь верхний этаж в мастерскую, для чего снес внутренние перегородки и расширил окна, создав естественное освещение. Все трое ночевали в общей спальне на первом этаже, что оставляло одну комнату свободной под гостиную. Кухня, ванная и туалет разместились в пристройке со стороны заднего двора.

Питер прошел прямо в кухню и поцеловал Энн.

– Боюсь, я сорвал злость на своих учениках, – сообщил он.

– Ничего, вытерпят, – улыбнулась она. – Безумный Митч пришел приободрить тебя. Он в мастерской. Я как раз готовлю сандвичи для всех нас.

Питер поднялся по лестнице. Безумным Митчем они прозвали Артура Митчелла, учившегося вместе с Питером в Колледже изящных искусств Слейд. Потом он стал преподавателем, отказавшись даже от попытки внедриться в рискованный с коммерческой точки зрения мир профессиональных художников. Он целиком разделял глубокое презрение Питера к нравам и претензиям этого мира, где правили бал деньги.

Когда Питер вошел, он как раз рассматривал только что законченную картину.

– Ну, и что ты о ней думаешь? – спросил Питер.

– Неправильная постановка вопроса, – отозвался Митч. – Она заставит меня вывалить кучу собачьего дерьма по поводу мастерства передачи движения, твоего владения кистью, композиции и эмоционального настроя. Лучше спроси, повесил бы я эту вещь на стену у себя дома.

– Ты повесил бы ее у себя дома?

– Нет. Она бы дисгармонировала с моим костюмом-тройкой.

Питер рассмеялся.

– Ты собираешься откупорить принесенную с собой бутылку виски или нет?

– Конечно, собираюсь. Надо же устроить поминки.

– Стало быть, Энн все тебе рассказала?

– Да, рассказала. Ты на собственной шкуре испытал то, о чем я тебя предупреждал несколько лет назад. Но личного опыта здесь ничто не заменит.

– Трудно спорить.

Питер снял с полки два не слишком чистых стакана, и Митч налил в них виски. Они поставили пластинку Хендрикса и какое-то время слушали фейерверк, извлекаемый из гитарных струн, в молчании. Энн принесла сандвичи с сыром, и все трое стали методично напиваться.

– Хуже всего, – сказал Митч, – что по сути своей, самая драгоценная сердцевина всего дерьма, которое мы видим…

Питер и Энн дружно рассмеялись, услышав такую причудливую смесь метафор.

– Продолжай, – сказал Питер.

– Основа самого задрипанного шедевра, его главная ценность заключается в уникальности произведения. Очень немногие полотна могут считаться уникальными в полном смысле этого слова. Если только в картине нет какого-то подвоха, некой уловки – улыбка Моны Лизы самый известный из примеров этого, – то любой сможет написать точно такую же.

– Насчет точности ты перегибаешь палку, – вставил реплику Питер.

– Точность необходима лишь там, где она важна. Несколько миллиметров расхождения в использовании пространства, едва уловимое различие в цвете не имеют значения, если взять среднюю вещь, за какие выкладывают по пятьдесят тысяч фунтов. Да боже ты мой, тот же Мане не писал идеальную копию картины, заранее сформировавшейся у него в голове. Он всего лишь клал мазки приблизительно там, где они казались ему уместными. И смешивал краски, пока оттенок не мнился ему относительно верным.

– А подумайте о «Мадонне в скалах»[5], – горячился Митч. – Одна вывешена в Лувре, другая – в лондонской Национальной галерее. Все сходятся во мнении, что какая-то из них фальшивка. Но какая именно? Подделка в Лувре, утверждают английские эксперты. Нет, в Национальной галерее, возражают французы. Истины мы не установим никогда. Но кому до этого дело? Достаточно посмотреть на эти полотна, чтобы оценить их величие. Но стоит кому-то убедительно доказать, какая представляет собой всего лишь имитацию, и на нее больше никто даже не взглянет. Полный абсурд!

Он допил содержимое своего стакана и налил еще виски. Потом Энн сказала:

– А я вот тебе не верю. Требуется почти столь же гениальный живописец, чтобы создать копию великого произведения искусства и ни в чем не отойти от оригинала, от того, как оно было написано изначально.

– Чепуха! – взорвался Митч. – Я могу подтвердить свою точку зрения. Дайте мне чистый холст, и я воспроизведу для вас пресловутого Ван Гога за двадцать минут.

– Он прав, – поддержал друга Питер. – Я тоже способен сделать это.

– Но не так быстро, как я, – сказал Митч.

– Даже быстрее.

– Отлично. – Митч поднялся. – Мы устроим состязание. Создание шедевров наперегонки.

Питер тоже вскочил.

– Вызов принят. Но только возьмем два листа бумаги. Не стоит понапрасну портить холсты.

– Вы оба рехнулись, – рассмеялась Энн.

Но Митч уже прикрепил кнопками к стене два листа ватмана, а Питер достал две палитры.

– Выбирай художника, Энн.

– Хорошо, пусть будет Ван Гог.

– Назови произведение.

– Гм-м. «Могильщик».

– Теперь произнеси: на старт, внимание, марш!

– На старт, внимание, марш!

Оба яростно взялись за дело. Питер наметил фигуру, опиравшуюся на лопату, легкими мазками обозначил траву под ногами и принялся за одежду мужчины. Митч же начал с лица: морщинистого, усталого лица немолодого уже крестьянина. Энн с изумлением наблюдала, как начали проступать ясные очертания двух картин.

Могильщик Митча первым проявил себя в действии, вонзая лопату в жесткую почву с помощью ступни, склонив грузное, лишенное всякого изящества тело. Митч провел еще несколько минут, вглядываясь в свое творение, добавляя мелкие детали и снова вглядываясь.

Питер же писал что-то мелкое черной краской в самом нижнем углу картины. Внезапно Митч завопил:

– Я закончил!

Питер посмотрел на работу Митча.

– Свинья, – выругался он, но потом посмотрел еще раз. – Нет, ты не закончил. Забыл поставить подпись художника. Ха-ха!

– Вздор! – Митч опять взялся за кисть и начал выводить подпись. Питер с этим справился чуть раньше. Энн хохотала при виде этой пары.

Оба отступили на шаг назад одновременно.

– Я победил! – вскрикнули они в унисон, а потом тоже не выдержали и рассмеялись.

Энн захлопала в ладоши.

– Что ж, – сказала она, – если мы дойдем совсем до крайности, вот способ заработать себе на корку хлеба.

Питер еще смеялся.

– Отличная идея, – сквозь смех выговорил он.

Но затем они с Митчем переглянулись. И улыбки до комичности медленно сбежали с лиц. Оба разглядывали висевшие на стене изображения.

Голос Питера вдруг стал тихим, холодным и серьезным.

– Боже всемогущий! – сказал он. – Это отличная идея.

2

«Депо» – англ. Roundhouse – действительно бывшее паровозное депо в Лондоне, превращенное в кинотеатр и концертный зал, ставший популярным у поклонников неформального искусства особенно в 60-е и 70-е годы XX века. Существует по сей день.

3

Блэк – по-английски значит «черный».

4

Оп-арт – модернистское направление в изобразительном искусстве, зародившееся в начале второй половины XX века.

5

Известная картина Леонардо да Винчи, написанная в начале XVI столетия.

Скандал с Модильяни

Подняться наверх