Читать книгу Железная леди - Кэрол Дуглас - Страница 14

Глава десятая
Судьбоносный поцелуй

Оглавление

Мистеру Стенхоупу понадобилась помощь, чтобы подняться наверх. Напряжение, испытанное им во время исповеди, ослабило организм, и без того изнуренный годами лишений и совсем недавней – если Ирен права – попыткой отравления. И хотя считается, что бренди укрепляет тело и дух, в этом случае, по моему мнению, оно подействовало ровно наоборот.

У двери в свою спальню гость поблагодарил Годфри за поддержку, пожелал Ирен спокойной ночи – ведь теперь она получила ответы на вопросы – и попросил меня остаться на несколько мгновений, потому что хотел поговорить со мной.

Я уже открыла рот, чтобы отказаться, ведь беседу можно отложить и до утра, но Ирен поторопилась ответить за меня:

– Прекрасная идея! Вы выглядите бледным, сэр, после рассказа о ваших злоключениях в Афганистане. Внимательная сиделка быстро вернет нам всем покой.

Ее предложение выглядело вполне разумным, хотя, каким бы плохим ни оставалось состояние мистера Стенхоупа, назвать нашего гостя «бледным» было огромным преувеличением, если не комплиментом.

Итак, мои друзья вдвоем помогли мистеру Стенхоупу дойти до постели, где он, не раздеваясь, улегся со вздохом облегчения поверх стеганой перины. Меня насторожило, что Годфри с Ирен ретировались чересчур поспешно.

Пока в спальне никого не было, керосиновая лампа едва теплилась – Софи становилась настоящим тираном, когда дело касалось экономии. Я намеревалась почитать или заняться шитьем при свете лампы, но его едва хватало, чтобы разглядеть вытянутую руку. Я подошла, чтобы подкрутить фитиль.

– Оставьте, как есть, – попросил мистер Стенхоуп. В ответ на мой вопрошающий взгляд он указал на окно: – Мы же не хотим оказаться слишком на виду для внешнего мира.

– Ой! – Я отдернула руку от латунного колесика регулятора, как от змеиных клыков. – Вероятно, в этой комнате оставаться небезопасно.

– Вряд ли он сейчас отважится на еще одну попытку, но лучше не искушать судьбу.

Выражение лица моего собеседника было трудно различить в полумраке под гобеленовым балдахином; лишь необычайно белые зубы и белки глаз мерцали жемчужным сиянием, отражая скудный свет. Я села на стул с прямой спинкой, на котором мне вряд ли удалось бы задремать, и погрузилась в неловкое молчание.

В приходе отца посещение больных являлось весьма почетной обязанностью. С самого детства я привыкла сидеть в течение долгих часов у постели страждущих; тогда я и научилась терпению и уважительному отношению к смерти.

Хотя миссия моя была благородной, я чувствовала себя неловко в присутствии мистера Стенхоупа. Возможно, как ни странно, дело было в том, что он оставался полностью одетым, хотя теоретически это исключало любой намек на неподобающее для меня пребывание в спальне наедине с мужчиной. Однако в силу давних традиций известно: только если мужчина лежит больной, он считается вполне безопасным с точки зрения возможных неприличных действий по отношению к женской особе, находящейся рядом с ним.

Мистер Стенхоуп не выглядел достаточно больным, чтобы отбросить любую вероятность скандала, по крайне мере в моем представлении.

– Он, – наконец произнесла я охрипшим из-за долгого молчания голосом.

– Он?

– Ваш стрелок. Вы ведь знаете – или хотя бы подозреваете, – кто он.

– А вот она не стала это выяснять.

– Она?

– Ваша подруга. Ее заботило только имя моего спасителя на поле боя.

– Верно, довольно странно. Но Ирен повинуется инстинктам, и не стоит их недооценивать. И еще я должна признать, что очень часто ее дикие предположения служат ей хорошую службу. Вероятно, все дело в артистическом темпераменте.

Мистер Стенхоуп рассмеялся:

– Вероятно, во мне его нет ни капли.

– Но вы вели вполне… богемную жизнь.

– Ничего подобного, мисс Хаксли. Я вел беспорядочную жизнь – есть разница. Это гораздо хуже, чем богемная жизнь, – добавил он насмешливо. – А вот вы… вы меня удивили. Похоже, ваши дни полны приключений.

– Мои? Ничего подобного! Я законченная домоседка. Хотя, – была я вынуждена добавить для честности, – однажды я путешествовала на поезде из Лондона в Богемию без сопровождения. Это крайне непозволительно, но ситуация была отчаянной.

– На поезде? В одиночку? Вот что я имел в виду! Ваш отчаянный поступок служит цивилизованным эквивалентом моим дерзким вылазкам в логово афганских разбойников, дорогая мисс Хаксли.

– Пусть так, но меня никогда не звали Кобра.

После этих слов он стал серьезней; по крайней мере, я больше не видела блеска бледного полумесяца его улыбки.

– Хотя, – опять пришлось мне добавить для полной честности, – однажды я подписала телеграмму кодовым именем «Казанова».

– Вы? Казанова? – Он наклонился вперед, пока свет не обозначил его черты.

В то время я сама полагала, что это очень хитрая уловка.

– Попугай, – скромно объяснила я.

– Ну да, конечно. Проницательная старая птица. Вот видите? Зашифрованная телеграмма, путешествие на поезде без спутника. Вы вели жизнь, полную приключений!

– Вовсе нет! Причина была в том, что Ирен вызвала меня в Прагу. Даже Годфри – который едва знал ее тогда – отговаривал меня от поездки, но я знала, что подруга не станет меня тревожить из-за пустяка. И хорошо, что я поехала, потому что Ирен балансировала на краю пропасти. Я счастлива, что именно мое присутствие избавило ее от сплетен по поводу отношений с королем Богемии. Довольно противный человечишка, мелкий, хотя росту в нем шесть футов с лишком. – Я содрогнулась, вспоминая высокомерного монарха.

– Говорят, даже кошке дозволено смотреть на королеву, – произнес мистер Стенхоуп ироническим тоном, – но только мисс Хаксли может презирать короля. Вы настоящая британка, моя дорогая Нелл, и так невинно-очаровательны. Я совсем забыл об этом.

Я застыла на месте:

– Мы не договаривались использовать наши христианские имена, мистер Стенхоуп.

– Я еще внизу просил всех вас звать меня Стен.

– Это сокращение от вашей фамилии, а не христианское имя. И даже… – Я поглубже вдохнула, прежде чем отважилась продолжить: – Эмерсон… не вполне христианское имя.

– Возможно, не стоит признаваться, но мое второе имя… Квентин.

– Квентин? – Увы. И это сочетание звуков, пусть и вполне благозвучное, весьма смущало меня своей нетрадиционностью. – Квентин тоже…

– Происходит от римского Квинтус. Можно сказать, языческое, – добавил он, и его глаза цвета дымчатого топаза заискрились усмешкой. – Однако я предпочитаю его Эмерсону, и меня так звали родные и близкие до моего отъезда в Афганистан. Оно мне больше нравится.

– Квентин – звучное имя, – заметила я, – но определенно не христианское.

– Как и Пенелопа, – парировал он с раздражающей точностью.

– Ну… – Я не совсем представляла, как защитить необычный выбор моих бедных родителей по части имени для моего крещения. – Верно, имя классического происхождения, ведь мой отец был очень образован, хоть и служил священником в убогом приходе Шропшира. В «Одиссее» Гомера Пенелопа – добродетельная женщина, достойная восхищения, которая сохранила верность своему пропавшему мужу Улиссу, несмотря на ухаживания других мужчин и двадцать лет одиночества.

– Да, это напоминает христианское отречение от соблазнов, – пробормотал Стенхоуп довольно зловещим тоном, который иногда встречался и у Ирен.

– По крайней мере, она, в отличие от своего мужа, не связалась с волшебницей, которая развлекалась тем, что превращала мужчин в свиней!

– Улисс был подлецом, раз заставил леди так долго томиться в ожидании, – мягко признал мой собеседник. – Коль скоро у меня нет настоящего христианского имени и у вас тоже нет, не вижу ничего неподобающего в том, чтобы между собой использовать те, которые есть.

– Уверена, что тут кроется подвох, но вы меня совсем заговорили в той же сладкоречивой манере, которой столь ловко пользуется Ирен. Вы двое – это уже слишком для меня.

– Сомневаюсь в этом, Нелл. А будет ли для вас не слишком, если попрошу помочь мне встать? Я желаю увидеть легендарный сад, в который мне теперь запрещено спускаться, ведь я превратился в очевидную мишень. Софи сказала, что окно выходит именно туда.

– А это безопасно? – Я с сомнением посмотрела в сторону ставен.

– Возможно, нет. Но мне было бы стыдно жить в полной безопасности. Кроме того, как я могу спокойно спать в полной уверенности, что в саду никто не затаился, если сам не проверю?

– Вы с Ирен два сапога пара, – пробормотала я, когда мой собеседник приподнялся на постели.

В действительности меня терзали серьезные сомнения, смогу ли я служить ему опорой. Что, если я не удержу его вес? Меня не привлекала очередная унизительная возня на полу, к тому же в этот раз без оправдания в виде выстрела убийцы. Но у больных часто бывают странные пожелания, а я не из тех, кто откажет страждущему в небольшой прихоти.

Когда мистер Стенхоуп поднялся и обхватил меня рукой за плечо, сердце у меня ухнуло вниз от тяжести чужого веса. Боюсь, я согнулась дугой, будто перегруженные перила. Но почти сразу давление ослабло, и мы неуклюже проследовали к окну, где наш гость оперся ладонью о широкий подоконник и осторожно распахнул ставни.

Впечатление было такое, будто убрали нелепый деревянный занавес, открыв сказочную сцену в пьесе. Признаюсь, я никогда не рассматривала наш французский сад в регулярном стиле при лунном свете, поскольку не подозревала, что мне так понравится его вид. В ярком сиянии дня он представлял собой лишь беспорядочное нагромождение шток роз, гелиотропов, дельфиниума и львиного зева всех цветов радуги.

Но прохладная серебряная рука ночи остудила лихорадочный дневной лик сада, создав бледный пейзаж из неясных форм и мерцания света и тени – необыкновенно красивый и загадочный. Аромат цветов поднимался вверх нежным прозрачным куполом, который был почти ощутим.

Мы стояли в тишине.

Наконец мистер Стенхоуп заговорил:

– Когда я думал об Англии в студеной хижине афганской зимой, в жарких болотах Индии, я рисовал в своем воображении именно такую тихую, безмятежную красоту. Я думал о Беркли-сквер, чашках с чаем и бисквитах, о моих розовощеких племянницах в кружевных фартучках. И еще я думал о вас, Нелл, и меня не покидала уверенность, что, хоть сам я нахожусь в чужой стране под жестокими небесами, в грязи и пыли, в эпицентре неправедных битв, – где-то лондонский туман выплясывает сарабанду по булыжникам мостовой и в укромных палисадниках с розовыми кущами и где-то мисс Хаксли окружает своих воспитанниц нежной заботой.

– Так и должно было продолжаться, – выпалила я возмущенно, выдавая себя, – если бы не война, которая вырвала из той идиллической картины не только вас, но и меня! Когда муж вашей сестры, полковник Тёрнпенни, снова получил назначение в Индию, его семья поехала с ним, как обычно и делается. И в итоге оказалось, что у меня нет работы, а на рынке труда переизбыток гувернанток. Мне пришлось торговать тканями в универмаге, хотя я не слишком преуспела. Если бы не Ирен, мне, без сомнения, пришлось бы жить на улице и голодать. Жаль, что разочаровала вас, но я не могла по-прежнему работать гувернанткой. Мне удалось стать неплохой машинисткой, и вообще-то я приобрела ценный опыт, но теперь умение печатать на машинке – слишком распространенный навык…

Посреди моей речи он схватил меня за плечи, все еще немного наклоняясь ко мне, и в то же время, как ни странно, поддерживая меня. Трепещущее сердце, как птица в клетке, билось у меня в груди, когда он заговорил – стремительно, горячо, со счастливой уверенностью:

– Но я не разочарован! В том то и дело, Нелл. Я изумлен. Англии, которую я себе представлял, рисовал в дальнем уголке собственного внутреннего мира, скрытого от всех, больше не существует. Она осталась разве что в темном хранилище моих воспоминаний. Люди изменились, так же как и я. Изменились времена, изменились манеры. Я считал себя изгнанником, который не может вернуться. А вы, Нелл, показали мне, каким я был глупцом.

– Хорошо. – Мне трудно было принять, что я послужила стимулом для осознания ошибочности выбранного пути. – Это очень… вдохновляет… – Я решила броситься головой в омут, куда меня так явно приглашали, и добавила: – Квентин. – Ни за что не стану называть его Стеном, никогда.

– Видите, – сказал он с неотразимой улыбкой, – старые барьеры рухнули. Вы больше не гувернантка мисс Хаксли, а я не…

Прежде чем Квентин успел закончить, я прервала его:

– …не блестящий молодой дядюшка.

– Вот как вы обо мне думали? – спросил он.

Я покраснела в темноте, от всей души надеясь, что тающий лунный свет меня не выдаст.

– Мы все так о вас думали в той классной комнате. Племянницы вас обожали, как любые девочки в их возрасте.

Мистер Стенхоуп вздохнул, и его руки отпустили мои плечи. Я слегка покачнулась, с удивлением обнаружив, что нуждаюсь в опоре, поскольку внезапно разучилась держаться на ногах.

– Вы были немногим старше их. Поэтому не желаю слушать разговоры о том, что вы меня разочаровали, – заявил он, – скорее я сам разочаровал очень многих.

– Вы даже не дали им возможности разочароваться, ведь вы лишили их своего присутствия. Следует позволить родным увидеть вас снова и самим все решить, вместо того чтобы добровольно обрекать себя на изгнание.

– А вы, Нелл, – вы меня осуждаете?

– Я… не имею права.

– Забудьте о том, что раньше нас разделяли классовые различия! У вас есть свое мнение, это всегда было очевидно.

– Я не могу ничего сказать! Вы так… изменились, а кроме того, на самом деле я вас толком и не знала. И вы вели такую жизнь, которой я даже не в силах представить; возможно, кое-что меня даже шокирует. Но мне кажется, что вы сами себя судите, причем слишком строго. Езжайте домой! Повидайтесь с сестрами, старыми друзьями, племянницами.

– Подобные встречи растревожат настоящее осиное гнездо – начнутся расспросы о войне, о давно затянувшихся ранах. Больше пули я боюсь осуждения со стороны любимых мною людей.

– Осуждение иногда ранит сильнее выстрела, – признала я, – но одно я обещаю точно: что бы вы ни сделали, я никогда не подумаю о вас дурно.

Его руки снова сдавили мои плечи, да так крепко, что у меня перехватило дыхание.

– Благослови вас Бог! – произнес он глухим, напряженным голосом, от которого я и вовсе едва не лишилась чувств. – Если вы так говорите, мне больше нечего бояться!

Квентин опустил одну руку, но я по-прежнему не шевелилась, устремив взгляд вверх, в его бронзовое лицо, омываемое ледяным лунным сиянием. Он казался абсолютно знакомым и в то же время совсем чужим, и такой же я чувствовала саму себя.

В изумлении я ощутила, как он коснулся пальцами кончика моего подбородка и приподнял мне голову, будто хотел изучить в более выгодном свете скульптуру. Потом его лицо заполнило все видимое пространство. Я почувствовала дразнящее щекотание его бороды – будто по коже легонько провели щеткой… и потом его губы невесомо, словно лунный свет, прикоснулись к моим. Нежный цветочный аромат закружился вокруг меня могучим вихрем, я закрыла глаза и очутилась там, где не было ни низа, ни верха, где не существовало времени.

Не могу сказать, сколько длился этот момент – мгновение? минуту? вечность? Я чувствовала, что тону в благоухающем море неизведанных, но необычайно притягательных ощущений, и вцепилась пальцами в мягкие складки его ночной рубашки, чтобы удержаться на плаву. Я погружалась в водоворот, захлестываемая странными ласковыми волнами, которые щемили душу, и едва не задохнулась в этой взрослой игре в жмурки. Помню лишь странный внутренний трепет в груди, грозящий затопить меня целиком, если я немедленно не сбегу, и последующую оглушительную пустоту.

Я пришла в себя, только когда выскочила за дверь спальни, в коридор, мягко освещенный лунообразным шаром керосиновой лампы. Нарисованные на плафоне розы сияли, как живые, и на мгновение я прижалась внезапно похолодевшими кончиками дрожащих пальцев к теплой поверхности. При свете лампы я, спотыкаясь, пробралась в свою комнату, но ее стены, пусть приятные и знакомые, теперь будто душили меня. Мне хотелось выскочить на улицу и побежать в сад, но такое поведение выглядело непрактичным и привлекло бы всеобщее внимание, а я больше всего на свете хотела быть одна, совсем одна, как никогда раньше. Я бросилась обратно в коридор. Нет, я должна с кем-нибудь поговорить – конечно, с Ирен! Нужно срочно найти Ирен и рассказать ей, спросить ее… но нельзя же тревожить Ирен и Годфри в такое время и по такому поводу.

Я застыла в холле, дрожа, как заяц, замерший от испуга в ярком, безмолвном сиянии полной луны, – бежать было некуда. Затем мне пришло на ум мое давнее укрытие, и я распахнула дверь в комнатушку, служившую нам кладовкой для белья. Сверху пространство было ограничено скошенным потолком; в моем представлении он напоминал своды пещеры средневекового отшельника. Я ринулась вперед и захлопнула за собой дверь. В полной темноте и тишине я обхватила руками подушку, слегка пахнущую камфарой, и стала думать.


Погрузившись в непонятное замешательство, я утратила всякий счет минутам и часам. Окружающая темнота соответствовала моему настроению, и так я сидела в течение довольно долгого времени, пока вдруг в мое укрытие неожиданно не ворвался свет – не желтая полоска утренних солнечных лучей, пробивающихся под дверью, которых можно было бы ожидать, а вертикальный разрез ослепляющего сияния лампы.

Я не загадывала так далеко вперед, чтобы опасаться обнаружения. В тот момент я ощутила даже более глубокое смятение, чем когда меня в возрасте четырех лет застали за опустошением чайного подноса с выпечкой для паствы. Я задрожала в ожидании вопросов со стороны темного силуэта с лампой в руках, кто бы это ни был.

– Нелл!

Голос Ирен. Пожалуй, могло бы быть и хуже, но не намного.

– Нелл, тебя не было в твоей спальне. Тебя не было в спальне для гостей. Тебя не было…

– Почему я должна быть в спальне мистера Стенхоупа?

– Именно там я тебя оставила, – резонно объяснила подруга. – Что, скажи на милость, ты делаешь здесь? И почему?..

– Обязательно светить этой противной лампой мне прямо в лицо?

– Нет. – Ирен опустила лампу и зашла в тесное помещение. Она закрыла за собой дверь, предварительно постаравшись втянуть внутрь кладовки украшенный кружевом подол ночной рубашки. Мое тайное укрытие засияло во всей красе домашнего беспорядка; свет лампы отражался от стопок белого белья, громоздившихся вокруг нас.

Сама Ирен напоминала полупрозрачный, но вполне женственный призрак: волосы цвета жженого меда благодаря подсветке превратились в темно-рыжее облако кудрей, свободно спадающих на плечи, а снежно-белое ночное одеяние пенилось светящимися кружевами и атласными лентами.

Подруга прильнула ко мне, будто морская волна из шелка, и осторожно потрясла меня за запястье:

– С тобой все в порядке?

Я продолжала моргать, ослепленная неожиданной вспышкой света:

– Я тебе зачем-то понадобилась?

– Нет…

– Тогда почему ты стала меня искать?

– Я просто хотела удостовериться, что ты благополучно добралась до постели.

– Значит, ты считала, что мне угрожает какая-то опасность!

– Ну… меньше суток назад в окно этого дома стреляли.

– Но ты все же сама советовала мне остаться в спальне мистера Стенхоупа.

– Новая попытка казалась мне маловероятной. Были проблемы?

– Никаких… в этом роде.

– Вот как. – Ирен поставила лампу на пустую полку и устроилась на стопке одеял, прикрыв кружевной отделкой босые ноги.

– Ты ходишь по дому, не надев домашние туфли! – упрекнула я.

– А ты бродишь посреди ночи, не переодевшись в ночную рубашку, – заметила она, рассматривая меня в полностью одетом виде.

Полагаю, выглядела я нелепо, а значит, внешность вполне соответствовала тому, как я себя чувствовала.

– Мне хотелось подумать, – торопливо объяснила я, – но в саду небезопасно, и в любом случае я бы не стала уходить из дома ночью. Моя комната показалась мне слишком… знакомой, и я не желала переполошить весь дом, спустившись вниз, ведь меня могли принять за грабителя. Кроме того, Казанова наверняка поднял бы крик, и Годфри пристрелил бы меня.

Ирен выслушала мою путаную речь с похвальной серьезностью.

– Ты объяснила свои мотивы, и теперь я вижу, что бельевая кладовка – самое подходящее место для размышлений. Поразительно, что я сама не додумалась до этого раньше. Мне тоже время от времени ужасно хочется спрятаться.

– Да не будь ты такой великодушной! Ты отлично знаешь, что я сейчас в наиглупейшем положении. Ты никогда не загнала бы себя в такой дурацкий угол! – Я еще крепче вцепилась в подушку.

– Моя дорогая Нелл, нас тут трое взрослых людей, не связанных родством и проживающих под одной крышей, если не считать слуг. Что глупого в том, чтобы искать уединения? Даже Люцифер иногда куда-то исчезает и его не сыщешь.

– И то правда. А у Казановы, пожалуй, есть покрывало для клетки, под которым можно спрятаться. По крайней мере, тогда он молчит. Как правило.

– Верно. Уединение – редкость в современном мире, однако нам всем оно необходимо. Если ты не хочешь поделиться тем, что тебя беспокоит, я оставлю тебя в покое. – Она попыталась выпрямиться в своем пышном одеянии.

– Этот легкомысленный наряд очень непрактичен, – заметила я.

Она замерла, взглянув на меня с неприкрытой насмешкой:

– Я надевала его не из-за практичности.

– Да уж вижу. Лучше бы ты оставалась в своей спальне, чем выслеживать меня.

– Выслеживать? Моя дорогая Нелл, я просто хотела тебя найти… ведь ты всегда именно там, где должна быть. Разве ты не видишь, что я немного волнуюсь?..

– Нет! Тобою движет лишь любопытство. Есть разница.

Она протянула руку к коленям и уже собиралась забрать лампу, но снова остановилась, глядя на меня:

– Ты расстроена. Я тебя раздражаю.

– Не ты.

– Тогда кто? – Подруга снова опустилась на стопку одеял, а выражение ее лица свидетельствовало о том, что она не успокоится, пока не получит ответ.

– Я сама.

– Ты сама себя раздражаешь? Как оригинально, Нелл. Большинство людей ищут причину раздражения в других.

– Хватит издеваться, а то вообще ничего не скажу, – выпалила я и тут же прихлопнула рот ладонями. – Прости меня, Ирен. Я ужасно несдержанна. Но я действительно считаю, что было очень неприлично с твоей стороны вынуждать меня остаться в спальне мистера Стенхоупа.

– Почему?

– Час был поздний, а обстоятельства весьма неподобающие.

– Ты знаешь, что мои представления о позднем часе и неподобающих обстоятельствах не совпадают с твоими. Как же я могла подстроить тебе ловушку, не подозревая о ней?

– Ты воспользовалась… случаем. Я сама никогда не оказалась бы в такой ситуации.

– В какой?

– Ирен, я никогда в жизни не оставалась наедине с мужчиной, если он не был родственником, работодателем или духовным лицом и если в моем присутствии не было крайней необходимости.

– Ну, мистер Стенхоуп не работодатель, и сомневаюсь, что он когда-нибудь станет духовным лицом. Кстати, он просил нас звать его Стеном.

– Я знаю вполне определенно… от него самого… что он предпочитает, чтобы к нему обращались, используя второе имя.

– Какое же?

– К-Квентин, – пролепетала я, как провинившийся малыш.

– Пусть будет Квентин, – согласилась Ирен, – но разве нельзя считать, что Квентин почти родственник, раз уж он дядя твоих бывших воспитанниц?

– Нет, нельзя! Это было слишком давно, а он сильно изменился. Он взялся утверждать, будто я тоже изменилась, но это абсолютная неправда. Он также пытался меня убедить, что моя жизнь полна приключений, можешь себе представить? Он вел себя весьма… странно, Ирен. Я не знала, что мне делать. А потом… потом…

– Что потом, Нелл? Ясно, что случилось нечто очень важное.

– Нет, ничего! Это ничего бы не значило для большинства женщин, я это знаю. Я глупая гусыня, но я не представляю, что мне думать. Я… я не знаю, что чувствовать – кроме того, что у меня разболелась голова, потому что я ничего не понимаю. Ох, незнание – такое несчастье!

Ирен взяла мои холодные как лед руки и накрыла своими теплыми ладонями:

– Как верно, Нелл! Незнание – никакая не добродетель, а чувствовать себя невеждой – это огромное унижение достоинства. Каким же образом этот Стенхоуп умудрился тебя унизить? – Ее голос звучал весьма угрожающе. – Что он тебе сказал? Ему хватило высокомерия напомнить тебе о прежнем положении в доме его сестры? Он посмел указать на так называемые различия между вами, несмотря на его собственное падение? Нет слов, как мне надоела эта европейская болтовня о «положении»! Жестокий архаичный предрассудок, и не важно, исходит ли он от так называемого короля или от бывшего офицера ее величества королевы! Я не потерплю подобного грубияна в своем доме, и мне наплевать, какая опасность угрожает ему лично, если он посмел тебя оскорбить! – Пальцы примадонны поверх моих рук сжались с угрожающей силой, и она снова вознамерилась встать.

– Ирен, нет! – вскричала я. – Ничего такого он не делал. И вовсе не пытался меня обидеть. Совсем наоборот. Он… открыл мне самые глубины души. Он сказал, что я воплощала для него Англию, а потом он… он меня поцеловал.

– Он – что? – Ирен рухнула обратно в белоснежную лавину своего ночного одеяния; ее черты обмякли, как у утопающего.


Конец ознакомительного фрагмента. Купить книгу
Железная леди

Подняться наверх