Читать книгу Зыбкая почва - Клэр Фуллер - Страница 7

Позже, вернувшись домой, Джини снова замерла у окна кухонной кладовки, но ничего не видела; приемник был включен, но она его не слышала. Мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. Ей вспомнилось, как они с отцом сидели на поросшей травой вершине Хэм-Хилл и наблюдали за огромной стаей скворцов, которая кружила в осенних сумерках, словно черная туча. Отец сказал, что это называется мурмурацией[8]:

– Когда вернемся домой, я напишу это слово, а ты потом его перепишешь.

Но дома его ждала газета и дела, которые не терпели отлагательства, и она не стала ему напоминать.

Еще она думала о пугалах, которые они с Джулиусом делали из старых компакт-дисков, найденных в деревне у мусорных баков. Он читал названия, и они смеялись, представляя, как «Лучшие песни Берта Бакарака[9]» отваживают ворон от грядок с салатом-латуком. И еще вспомнился кошмар, который однажды приснился матери. После смерти отца Дот и Джини стали спать в одной постели, и мать рассказала ей свой сон о том, как она привезла в деревенскую лавку помидоры и салат, но оказалось, что там никого нет. И она почему-то знала, что никого не было ни в пабе, ни в жилых домах. А потом она мгновенно, как это бывает во сне, оказалась дома и обнаружила, что Джини с Джулиусом тоже нет, и поняла, что осталась одна-одинешенька.

Джини сообразила, что в парадную дверь стучат, только услышав, как на кухне залаяла Мод.

– Сидеть, – скомандовала она, и Мод нехотя подчинилась.

Возможно, зачем-то вернулся доктор, а может, это пришла Бриджет, хотя та всегда заходила со двора и никогда не стучала. Открыв дверь, Джини увидела на пороге миссис Роусон с мужем, который держался чуть позади. Мод подбежала, оскалилась, залаяла и уткнулась Роусону в пах. Джини свистнула – несколько позже, чем следовало бы, – собака сразу отступила и улеглась на пол перед плитой.

– Нас так огорчило известие о смерти вашей матери, – сказала миссис Роусон.

Она наклонилась, словно собираясь поцеловать Джини или обнять ее, но в последний момент сдержалась.

– Джини, – немного смущенно произнес Роусон, демонстрируя белые зубы под седыми усами.

Он держался так, словно хорошо сознавал, насколько привлекателен для пожилого человека: высокий, выше дверного проема, с прямой спиной и непринужденными манерами.

Джини поняла, что ей ничего не остается, кроме как распахнуть дверь и пригласить их войти. Она выключила приемник. Миссис Роусон была значительно моложе мужа, и все в ней – обтягивающие короткие брюки, жакет с высокой талией, темные очки, которые поддерживали волосы (окрашенные под седину и модно подстриженные), – говорило о высоком достатке. Свои седеющие волосы Джини стягивала резинкой в хвост и раз в пару месяцев, перекинув его на грудь, состригала кончики кухонными ножницами.

Она заметила, с каким любопытством Роусон рассматривал кухню: плиту, горящий в ней огонь, пианино, к которому прислонена гитара, темные углы, отдраенный до блеска обеденный стол посередине, аккуратный буфет с разноцветными кружками. Джини как будто видела все это его глазами. С тех пор как он в последний раз был у них в доме – лет сорок назад, ничего не изменилось. Его взгляд остановился на Джини.

– Заходил Джулиус, чтобы позвонить от нас. И рассказал, что случилось. Я просто не могу поверить.

Он стоял, склонив голову, словно в знак сожаления или скорби, но ей было ясно, что дело в притолоке – она оказалась для него слишком низкой.

– Мы просто не можем поверить, – подхватила его жена.

Джини удивилась, узнав, что Джулиус решил зайти к Роусонам, но ничего не сказала.

– Мы зашли, чтобы отдать дань уважения, – продолжала миссис Роусон. Она сунула кончики пальцев в тесные карманы брюк и чуть-чуть сгорбилась. Голос ее звучал мягко, заботливо. – Должно быть, это стало для вас настоящим потрясением. Все произошло так внезапно. Джулиус сказал мужу, что она упала.

– Инсульт, – сказала Джини и почувствовала ненависть к этому слову, слишком красивому, чтобы обозначать нечто настолько ужасное.

Роусон остановился на полпути к пианино и переспросил:

– Инсульт? Не падение?

– Инсульт, – повторила Джини.

– Я слышал, она была больна уже некоторое время. – Помолчав, он добавил: – Верно?

У Джини это не укладывалось в голове: похоже, всем, кроме детей Дот, было известно, что она болела. Миссис Роусон склонила голову набок, и вдруг в комнате воцарилась напряженная атмосфера, словно что-то осталось недосказанным.

Роусон поднял крышку пианино.

– Это инструмент вашей матери? – спросил он.

Миссис Роусон продолжала сочувственно улыбаться, но ей было все труднее изображать сопереживание. Джини видела, что ей хочется поскорее уйти. Джини тоже хотелось, чтобы они ушли; хотелось остаться наедине со своими скачущими мыслями, которые в присутствии посторонних она пыталась привести в порядок. Но Роусон, казалось, не понимал, чего хочет его жена, – или делал вид, что не понимает. Он подсел к пианино (кожаная обивка табурета давно лопнула, в прорехе виднелся конский волос) и правой рукой стал наигрывать обрывок мелодии, похожей на песенку из старого мюзикла. Мод тут же вскочила и залаяла, а Роусон посмотрел на нее сверху вниз и улыбнулся:

– Ну ладно, ладно.

– Мод! – прикрикнула Джини, и собака забралась под стол. – Это инструмент отца, – сказала Джини.

Роусон быстро оторвал пальцы от клавиш и опустил руки; казалось, он подавлял желание вытереть их о брюки.

– Ну что ж… – начала миссис Роусон, давая понять, что им пора уходить.

– Вы разобрались с электричеством? – вставая, спросил Роусон и положил руку на крышку пианино.

– Нет, – резко ответила Джини.

У нее не было времени на этого человека, она его презирала. Ей вообще не следовало его впускать, мать никогда не позволила бы ему переступить порог коттеджа.

– Джулиус сказал, что у вас нет света, – пояснил Роусон.

– Ничего, мы справляемся. У нас дровяная плита.

– Да, конечно, – отозвался он. – Конечно.

Джини видела, что ему больше нечего сказать, но он все-таки медлил.

– Ну что ж, – снова начала миссис Роусон. Она уже вынула из сумочки ключи от машины и стояла, держа их в руке. – Пожалуйста, дайте знать, если мы можем чем-то помочь.

– Можно мне ее увидеть? – отрывисто и очень быстро спросил Роусон. – Если она еще здесь, конечно. В смысле, ее тело.

Он пригладил белые усы, обрамляющие широкий рот, – сначала с одной стороны, потом с другой.

Этого Джини никак не ожидала услышать, и его жена, судя по выражению ее лица, тоже.

– Дорогой, – прошептала она, словно предостерегая мужа.

– Увидеть ее? – повторила Джини.

– Простите, не будем об этом. – Роусон засунул руки глубоко в карманы, звякнула мелочь. Он кашлянул и отвернулся.

– Думаю, нам пора, – сказала миссис Роусон. – Не будем вас отвлекать.

Ее голос звучал механически, и на Джини она не смотрела – только на мужа.

В дверях Роусон обернулся:

– Вы дадите мне знать насчет похорон и поминок?

Джини не ответила, и он вышел вслед за женой.

Закрыв дверь, Джини подошла к кухонному окну. Ее не заботило, заметят ли Роусоны, что она наблюдает за ними. Жена села за руль «лендровера», и еще до того, как она завела мотор, Джини услышала ее крики. Миссис Роусон резкими короткими рывками выехала с подъездной дорожки, и машина с ревом помчалась в сторону фермы.

Подходя к коттеджу, Джулиус услышал, как Джини поет под гитару. Прижавшись ухом к двери, он разобрал начало песни «Полли Вон»[10]: «Расскажу о судьбе я стрелка одного…». Он не был удивлен: хорошо ли, плохо ли шли дела – у них всегда звучала музыка. Вставив ключ в замочную скважину, он замер: совсем недавно он услышал бы не только гитару, но еще и банджо, и голос матери. Теперь – только голос Джини.

После долгой прогулки кухонное тепло – густое и душное – показалось ему неприятным. Джини сидела на стуле с гитарой на коленях. Она такая крошечная, подумал он, как ребенок. Джини перестала играть и взглянула на него с отчаянной надеждой, словно он мог сказать, что это ошибка, мать жива и все будет по-прежнему. Он не мог придумать ничего, что принесло бы ей утешение, и сказал, просто чтобы нарушить тишину:

– Снег почти растаял. Но все же довольно холодно.

Он погладил Мод, поднявшуюся ему навстречу, почесал ее за ушами.

Джини отложила гитару, и у него возникло дурное предчувствие. Но она молчала.

– Значит, доктор приходил? – спросил Джулиус. Он видел на дорожке следы колес большой машины.

– Доктор говорит – это инсульт. Она умерла от инсульта. Не от падения. Я ходила в амбулаторию, и Бриджет сказала, что у нее было два микроинсульта. Или даже больше. Не знаю. Просто не могу поверить, что она нам не говорила. В общем, доктор сказал, что она умерла от инсульта.

Джулиус выдвинул стул и сел.

– Господи.

Он снова и снова спрашивал себя, была ли мать жива еще некоторое время, когда лежала на кухонном полу, и могла ли остаться в живых, если бы он спустился, как только услышал грохот. Он понимал, что Джини думает о том же, он видел это по ее лицу. Он знал ее лицо, знал, о чем она думает, всегда знал.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, пытаясь осознать, что рядом, в соседней комнате, лежит покойная мать. Джулиус, не расшнуровывая, стянул рабочие ботинки и вспомнил, что мать всегда просила его не поступать так, говорила, что обувь от этого портится, а где взять деньги на новую пару? Он снял носки с дырой на пятке и помассировал ступни, занывшие от долгой ходьбы.

– Я ничего не приготовила к чаю. Я об этом даже не подумала.

Джини встала. Еда всегда была готова к его возвращению с работы; Дот или Джини раскладывали ее по тарелкам, когда он входил в дом. Так было каждый день его жизни, кроме этого.

– Посиди. Не переживай насчет чая, – сказал он, и в животе у него заурчало, да так громко, что Джини услышала и улыбнулась, а он засмеялся, и это разрядило атмосферу.

Джини села, снова положила гитару на колени и взяла несколько аккордов, привычно перебирая струны пальцами.

– Ты все-таки поработал в той ванной? – спросила она.

Джулиус знал, что на самом деле она хотела спросить про деньги, но ни за что не сделала бы этого напрямую. Всегда эти чертовы деньги. Он скомкал носки в шарик и швырнул его Мод, которая, раскинув лапы, валялась на диване. Слегка повернув голову, она проворно схватила шарик зубами, но тут же выпустила и снова задремала.

Он привел эту собаку год назад – хотел сделать Джини сюрприз. Незадолго до этого они поспорили из-за какой-то ерунды (а споры у них случались крайне редко) – теперь он уже не мог вспомнить, с чего все началось. Дот тогда не было дома, она пошла в деревню или еще куда-то, и Джулиус заявил Джини, что в один прекрасный день он, черт побери, свалит отсюда. Например, когда мать умрет… или еще когда-нибудь. Ему надоело здесь жить и вечно волноваться за сестру – почему он вообще должен это делать? В ответ она крикнула, мол, убирайся, я в тебе не нуждаюсь. И он прошипел сквозь зубы:

– Вот когда-нибудь вернешься с огорода, а меня и след простыл.

В течение нескольких последующих дней они были очень предупредительны друг с другом, как будто боялись разбередить раны, нанесенные этими словами. Мать то и дело спрашивала, что случилось, пока он в конце концов не огрызнулся:

– Хватит, мам!

А через неделю он, работая на Крейга, оказался в собачьем питомнике, миль за десять отсюда, – надо было проложить водопроводные трубы от дома к вольерам. Работенка оказалась не из приятных: слишком много собачьих какашек и собачьего лая. Мод сидела в вольере одна: она гавкала, переворачивала миску с водой, наступала в собственное дерьмо. Джулиус слышал, что ее собираются усыпить: купившие ее люди понятия не имели о дрессировке собак, не смогли с ней справиться и вернули в питомник. Заводчик сказал, что она своенравная и кусачая, а перевоспитывать уже поздно. Когда Джулиус привел ее в коттедж, мать сказала:

– Больше никаких собак!

Но в тот раз Джини с Джулиусом настояли на своем.

Между тем Джини спросила:

– Как все прошло?

– Нормально, – ответил Джулиус. – Затащили ванну наверх. Вчетвером. Чертовски тяжелая. Сколько лет я выносил эти жуткие штуковины, а теперь все захотели поставить их обратно.

Джини продолжала негромко наигрывать на гитаре, а у него снова заурчало в животе.

– Я узнал насчет похорон, – сказал он. – Взял у Крейга телефон, позвонил агенту.

– И как?

– Боже! – Он провел ладонью по волосам. – Все это дико дорого. Тысячи какие-то. По телефону они вообще не хотели говорить о ценах: вздыхали и мямлили, пытаясь заставить меня записаться на прием и приехать посмотреть гробы. «Мы так сочувствуем вашей потере» и прочая чушь. На самом деле они просто хотят вытянуть из нас деньги. Говорят, есть какой-то социальный фонд, но для этого нужно уже получать пособие.

– Тысячи? – переспросила Джини.

– Помнишь, несколько лет назад мы обсуждали, как бы мы хотели быть похороненными? – спросил Джулиус.

– Нет.

– Конечно, помнишь. Мы сидели за этим столом. Ты что-то услышала по радио насчет зеленых похорон или как там эта ерунда называется. И сказала, что хочешь, чтобы тебя положили в плетеный гроб и закопали под деревом.

– Я бы никогда такого не сказала.

– Да нет же, сказала! Я отлично помню. А мама говорит: «Да ты шутишь. Я хочу, чтобы все было чин чином. Настоящий уютный гроб на шелковой подкладке, и чтобы вороные лошади с черным плюмажем везли катафалк до самой церкви».

– И чтобы все жители деревни выстроились вдоль дороги, когда ее повезут.

Он знал, что она помнит.

– С непокрытыми головами и скорбными лицами.

– И еще она хотела, чтобы пели гимны, да? Гимны, а потом рыдания. Бурные и долгие.

Они улыбались. Джини поставила гитару в угол между стеной и пианино. Не глядя друг на друга, брат и сестра обдумывали то, что узнали о стоимости похорон. Никаких тысяч у них никогда не было и не будет. Джини почувствовала тошноту при мысли о расходах.

– Сколько там, в жестянке? – спросил Джулиус.

Войдя в кладовку, Джини пошарила под раковиной, за коробкой с порошком от муравьев и наконец нащупала жестянку, в которой они хранили деньги на хозяйство. Она была круглой и ржавой, с танцующей испанкой на крышке. В таких, наверное, продается печенье. Джини никогда не открывала ее сама. Дот ведала всеми семейными доходами и отвечала за все расходы. Каждую неделю Джини отдавала ей деньги, которые набирались в «коробке честности». В эту коробку, привинченную к старому столику в конце проезда, Джини выкладывала лишние яйца и нетоварного вида овощи (морковку с несколькими корнеплодами, подрезанную репку) – впрочем, далеко не все прохожие отличались честностью. А Джулиус отдавал матери свои случайные заработки: он помогал с переездами и на сельхозработах, делал ремонт, укладывал плитку – за все это ему платили наличными. Джини знала, что часть денег он оставлял себе – купить пиво и табак, пополнить телефонный счет. Дот тоже вносила свою лепту: Макс платил ей за продукты, которые они поставляли в его гастроном, а Кейт Гилл – за яйца и фрукты, которые шли на завтраки в ее гостинице. Учет в их семье велся очень строгий, особенно когда приходило время платить муниципальный налог и разбираться с другими счетами. Дот делала это на почте в деревенском супермаркете. При этом мать всегда была готова накопить денег для Джини – о чем бы та ни попросила, хотя у Джини было не слишком много желаний. До появления Мод она просила собаку, потому что та, которая у них жила, умерла от старости, когда Джини было пятнадцать, но Дот всегда отказывала, говоря, что содержать собаку слишком хлопотно и дорого. Они всегда обходились скромными средствами, и Джини считала, что это возможно потому, что много лет назад Роусон согласился не взимать с них арендной платы за коттедж.

Она поставила жестянку на кухонный стол и сняла крышку. Джини сама не знала, сколько денег ожидала найти, но явно больше, чем та мелочь, которая позвякивала на дне. Джулиус, сунув палец внутрь и передвигая монеты, стал их считать. Джини всегда с трудом понимала все эти столбцы цифр, эту математику, требующую письменных вычислений, которую преподавали в школе. Фраза «Покажите вашу работу» пугала ее, она чувствовала себя уязвимой и, чтобы защититься, дурачилась на уроках; ее часто выставляли в коридор или отправляли к директору. А вот с подсчетами в уме Джини никогда не испытывала трудностей. Она сразу увидела, что в жестянке три фунта пятьдесят четыре пенса. Четыре батона хлеба в деревенской лавке.

– Три фунта пятьдесят четыре пенса, – сказал Джулиус. – Не может быть. Тут что-то не так.

Джини коснулась пальцами запястья, чтобы проверить пульс.

– Как мы оплатим похороны? – спросила она.

Джулиус покачал головой:

– Где-то должны быть еще деньги.

Он закрыл жестянку.

– Сколько стоит гроб? Сколько стоит доставить его в церковь или куда там еще?

– Не знаю, – ответил Джулиус.

– А все остальное? Цветы и что там еще нужно?

– Поминки.

– Почему все твердят о поминках? – не выдержала Джини. – Тут Роусоны приходили, вели себя странно и тоже спросили насчет поминок.

– Я утром звонил с их телефона.

– Да я уже поняла. В общем, не нужны нам никакие поминки.

– Надо же потом выпить.

– Это кто сказал?

– Так положено.

– Никто нам не нужен. Будут здесь шататься, курить, жалеть нас.

– Я уже сказал людям. – Джулиус прислонился к буфету. Его ступни были очень бледными и костлявыми. Его поза и слова раздражали Джини, как никогда прежде.

– Каким еще людям? Кому?

Он шагнул вперед и взял с пианино свою скрипку.

– Мы что, так и не сыграем?

Быстро настроив инструмент, он начал выводить смычком аккомпанемент к песне, которую раньше играла Джини.

– Бриджет захочет прийти, – сказал он.

Джини почувствовала, как бьется жилка на шее, и несколько раз глубоко и мерно вдохнула через нос.

– Кто еще?

– «Расскажу про судьбу я стрелка одного…» – запел Джулиус, извлекая смычком протяжные печальные звуки. – «Как под вечер свершилось беды торжество».

– Шелли Свифт? – Она постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно.

– Шелли Свифт? С чего бы мне ее звать? – Он продолжал негромко наигрывать на скрипке. – Мы едва знакомы. Завтра вот пойду чинить ей окно.

– А как сегодня с Крейгом, все хорошо прошло?

Джулиус опустил скрипку за гриф, держа смычок в другой руке.

– Он удержал с меня семьдесят пять фунтов, потому что меня вырвало в его фургоне.

– Ох, Джулиус.

Джини подошла к нему, но он, не глядя на сестру, отступил. Его так давно не тошнило ни в легковушке, ни в фургоне. Впрочем, он давно не ездил ни на чем таком.

– Мне пришлось поехать в фургоне, на велосипеде по такому снегу никак. Пешком слишком далеко, а Крейг прямо копытом бил, все рвался поскорей поднять эту чертову чугунную ванну.

– Ты сказал ему о маме?

– Конечно, сказал. А он сразу начал выступать: мол, клиент уже оформил заказ, я подведу ребят, ну и прочая его обычная чушь. Не было у меня выбора. И потом, ты же сама сказала, что мне надо пойти на работу. – На шее у Джулиуса напряглись жилы. – Он меня подобрал у «Плуга». По пути туда я кое-как держался, разок попросил его остановиться. Проблевался на обочине.

Впервые с тех пор, как умерла мать, Джини почувствовала, как к глазам подступают слезы, но не из-за Дот, а из-за Джулиуса и из-за того, что он увидел… Что они оба увидели, когда им было по двенадцать лет.

– Ну а на обратном пути – уж не знаю, как так вышло, – продолжал он. – Врасплох меня застало. Накатило быстрее, чем обычно. Я ему уделал всю дверь, и край сиденья, и еще сбоку. На меня самого почти не попало. – Он горько усмехнулся. – Крейг считает, что теперь фургон надо в чистку отдавать. Может, он и прав. Им придется снять пассажирское сиденье. – Переложив в одну руку скрипку и смычок, он порылся в заднем кармане. – Надо бы мне переодеться. А деньги – вот они. Ему пришлось еще и обедом меня накормить, я же с собой ничего не взял.

Джулиус положил на стол двадцатку. Двадцать фунтов за целый день работы.

– Не переживай насчет этого. Мы справимся.

Джини знала, что ни один из них в это не верит. Оба смотрели на деньги.

– Все будет по-прежнему, – сказал он.

– Правда?

Он прижал скрипку подбородком и провел смычком по струнам.

– Нас всегда было трое, верно? Ну а теперь будет двое.

Она опустилась на стул, положила ногу на ногу, взяла гитару и начала играть.