Читать книгу Джентльмен из зеркала - - Страница 2

Приведя себя в порядок и переодевшись в одно из своих немногих простых, но опрятных платьев темно-вишневого цвета, Лорелайн спустилась к обеду, чувствуя себя преступницей, идущей на выслушивание приговора. Длинный коридор, освещенный тусклыми свечами в бронзовых бра, казался еще мрачнее и протяженнее, чем днем. Тени, плясавшие на стенах от ее движения, принимали причудливые очертания, и ей невольно вспомнились детские страхи перед темными углами и скрипом половиц.

Столовая поразила ее своим мрачным великолепием. Огромный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, был накрыт лишь на троих, что подчеркивало пустоту и немое осуждение, витавшее в воздухе. На стене во всю длину комнаты висел портрет сурового мужчины в парике – основатель рода Гронгеров, предположила Лорелайн, чей безжалостный взгляд, казалось, следил за каждым ее движением. Над столом низко спускалась массивная хрустальная люстра, в которой горели свечи, но их свет не столько освещал, сколько дробился на тысячи холодных бликов, создавая ощущение тревожной, неестественной торжественности.

Миссис Гронгер уже восседала во главе стола, прямая и негнущаяся, как и подобает хозяйке. Мистер Гронгер, перелистывая какую-то деловую бумагу, испытующе взглянул на племянницу поверх очков.

– А, вот и наша пташка! – провозгласил он, откладывая бумагу. – Отдохнула? Комната пришлась по вкусу? Виды из окон у нас здесь превосходные, особенно на конюшни. Лошадей любишь?

– Комната очень комфортабельна, дядюшка, благодарю вас, – вежливо солгала Лорелайн, занимая указанное место справа от тетки. – А насчет лошадей… я немного боюсь их, если честно.

– Боишься? – фыркнул мистер Гронгер, как если бы она сказала, что боится собственной тени. – Напрасно. Лошадь – создание благородное. И дорогое. Куда благороднее иного джентльмена, скажу я тебе. Но ты, я полагаю, еще молода, чтобы понимать такие вещи.

Слуги внесли суп – густой, наваристый, с ароматом дичи и кореньев. Некоторое время ели в молчании, нарушаемом лишь звоном серебряных ложек о фарфоровые тарелки. Лорелайн, у которой от волнения совсем не было аппетита, старалась есть медленно, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд тетки.

– Надеюсь, ты осознаешь, Лорелайн, – начала наконец миссис Гронгер, отодвинув тарелку, – что твое появление в этом доме накладывает на нас всех определенные обязательства. И, что куда важнее, на тебя самой.

– Я прекрасно это осознаю, тетя, – тихо ответила Лора. – И я бесконечно благодарна за вашу доброту.

– Доброта – понятие растяжимое, моя дорогая, – холодно парировала та. – В нашем с тобой положении куда практичнее говорить не о доброте, а о долге и возможностях. Твой долг – вести себя безупречно, дабы не запятнать репутацию этого дома, которая и без того страдает из-за… некоторых обстоятельств твоего прошлого. Наша же возможность – попытаться обратить твое плачевное положение если не в преимущество, то хотя бы в приемлемый компромисс.

Мистер Гронгер, с аппетитом уплетавший дичь, громко хмыкнул.

– Уж не знаю насчет репутации, Матильда, но факт остается фактом: барышня – без гроша в кармане. Имя Эверард – вещь, конечно, знатная, старинная, но на рынке, прости господи, брачных союзов оно без должного фунтового обеспечения ценится не больше, чем герб на щите какого-нибудь разорившегося рыцаря. Кому нужен титул без денег? Только такому же бедняку с титулом. Замкнутый круг.

Лорелайн почувствовала, как у нее застывает кровь в жилах. Откровенность ее родственников была сродни хирургическому надрезу – без анестезии и без всякой надежды на скорое заживление.

– Гектор, не стоит быть столь прямолинейным, – с легким упреком сказала миссис Гронгер, но в ее глазах читалось полное согласие с супругом. – Лорелайн – девушка умная, она и сама все понимает. Не так ли, моя дорогая?

– Я… я понимаю, что мое положение незавидно, – с трудом выговорила Лора, глотая комок в горле. – И я ценю любую помощь, которую вы можете мне оказать.

– Вот и прекрасно, – тетка удовлетворенно кивнула. – Тогда мы можем говорить открыто. На следующей неделе, в субботу, у наших соседей, сэра Эдгара и леди Кларкинг, состоится бал. Это не лондонский раут, конечно, но лучшее, что может предложить местное общество. Мы представим тебя там.

Лорелайн почувствовала слабый, почти угасший луч надежды. Бал! Пусть и провинциальный, но все же возможность увидеть других людей, услышать музыку, возможно, даже потанцевать…

– Это очень любезно с вашей стороны, – прошептала она.

– Любезность здесь ни при чем, – сухо оборвала ее тетка. – Это необходимость. Ты будешь представлена как наша родственница, дочь покойного баронета Эверарда. Мы сделаем акцент на твоем происхождении, воспитании и образовании. Ты знаешь языки? Музыку?

– Я неплохо играю на фортепьяно и говорю по-французски, – ответила Лорелайн.

– Сойдет, – заключила миссис Гронгер. – Главное – держаться с достоинством, но без высокомерия. Скромно, но не робко. Твоя задача – произвести благоприятное впечатление. Заинтересовать. Привлечь внимание потенциальных… поклонников.

Последнее слово она произнесла с такой откровенной практичностью, что Лорелайн снова почувствовала себя товаром на прилавке.

– Я понимаю, – снова повторила она, ненавидя себя за эту покорность.

– Надеюсь, что да, – тетка отхлебнула вина из хрустального бокала. – Потому что альтернативы, моя дорогая, у тебя нет. Ты не сможешь стать гувернанткой – твое происхождение будет вечным упреком для твоих нанимателей и вечным унижением для тебя самой. Монастырь… ну, это крайняя мера, о которой даже не хочется думать. Брак – единственная приемлемая для леди лазейка из тупика бедности. И мы должны найти тебе эту лазейку.

Обед продолжался в тягостном молчании. Лора медленно пережевывала пищу, не чувствуя ее вкуса. Слова тетки звучали у нее в ушах, как погребальный звон: «лазейка», «товар», «поклонники». Ее будущее, ее чувства, ее мечты – все это не имело ни малейшего значения в холодном, расчетливом мире Гронгеров.

Наконец мучительная трапеза подошла к концу. Миссис Гронгер удалилась в свою гостиную, мистер Гронгер – в кабинет, сославшись на неотложные дела. Лорелайн осталась одна в огромной, пустой столовой, где свечи в люстре догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

Она поднялась в свою комнату. Здесь было тихо и холодно, несмотря на тлеющие в камине угли. Сердце ее сжималось от тоски и горечи. Подойдя к своему саквояжу, она достала из него письменный прибор, несколько листов бумаги и чернильницу. Усевшись за небольшой столик у окна, она принялась писать письмо своей единственной близкой подруге, мисс Элеонор Хартфилд, оставшейся в Лондоне.

«Дорогая Нелли, – выводила она с дрожью в руке, – я прибыла в Гринторн-Мэнор. Если ты ожидаешь услышать описания идиллических сельских пейзажей и радушного семейного приема, то спешу тебя разочаровать. Поместье мрачно, как склеп, а гостеприимство моих родственников холоднее январского льда на Темзе».

Она подробно описала свой прием, холодность тетки, грубоватую прямость дяди и весь ужас только что пережитого ужина.

«Мое положение здесь, дорогая моя, унизительно до крайности, – продолжала она, и слезы застилали ей глаза, падая на бумагу и расплываясь чернильными кляксами. – Я – обуза, нежеланная обязанность, которую они стремятся поскорее сбыть с рук. Меня будут «выставлять на рынок» на ближайшем балу, как лошадь на ярмарке, стараясь выгодно сбыть с аукциона мое знатное имя и жалкие остатки воспитания. Они говорят об этом с такой откровенностью, что кровь стынет в жилах. О чувствах, о привязанности, о каком-либо выборе с моей стороны не идет и речи. Единственная цель – найти любого, кто согласится взять меня, и тем самым избавить их от «лишнего рта».

Она остановилась, чтобы смахнуть набежавшую слезу. За окном во тьме шумел ветер, и его завывание казалось ей отголоском ее собственного отчаяния.

«Иногда мне кажется, что я сойду с ума в этих стенах, – писала она дальше. – Одиночество здесь абсолютное, несмотря на присутствие людей. Я чувствую себя заживо погребенной. Единственный мой собеседник – мое собственное отражение в старом зеркале, что висит в моей комнате. И оно смотрит на меня с такой же тоской и безысходностью. Боюсь, дорогая Нелли, что романтические мечты, которые мы с тобой лелеяли, читая романы, так и останутся мечтами. Моя судьба – стать приложением к кошельку какого-нибудь скучного сквайра или старого вдовца, нянькой для его детей и экономкой для его дома. И я должна быть за это благодарна».

Она закончила письмо, посылая подруге самые теплые чувства и умоляя ее писать как можно чаще, ибо ее письма будут единственным лучом света в этом царстве тьмы и расчета. Запечатав конверт, она еще долго сидела у окна, глядя на свое бледное отражение в темном стекле, за которым бушевала непогода. Где-то там был большой мир, полный жизни, страстей и возможностей, но он был отделен от нее непреодолимой стеной условностей, бедности и безразличия ближайших родственников.

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. На пороге стояла юная служанка с охапкой дров для камина.

– Простите, мисс, – прошептала она, испуганно опуская глаза. – Миссис Девлин велела подбросить углей, чтобы вам не было холодно.

– Спасибо, – кивнула Лорелайн. – Как тебя зовут?

– Бетти, мисс, – еще тише ответила девушка, поспешно сгружая дрова в ящик у камина.

Лора наблюдала за ней. Эта девушка, простая и бедная, была, однако, свободна в своем выборе. Она могла уйти, найти другую работу, выйти замуж за того, кто ей понравится. У нее не было титула, зато не было и его давления.

– Бетти, – осторожно начала Лорелайн, когда служанка собралась уходить. – Вы давно служите здесь?

– Три года, мисс, – ответила та, с явным удивлением, что с ней заговаривают.

– А… а в округе часто бывают балы? Общества много?

Лицо Бетти просветлело.

– О, да, мисс! Особенно по осени. У сэра Эдгара на будущей неделе как раз бал будет. Говорят, будет очень весело. Молодые джентльмены приедут, музыканты из Йорка…

Она замолчала, вспомнив, с кем говорит, и снова смутилась.

– Простите, мисс, я, кажется, слишком разболталась.

– Ничего, Бетти, – слабо улыбнулась Лорелайн. – Спасибо тебе.

Служанка, сделав реверанс, выскользнула из комнаты. Лора снова осталась одна, но теперь ее одиночество скрашивала крошечная искорка надежды. Бал. Молодые джентльмены. Музыка. Пусть даже это всего лишь иллюзия, всего лишь одна ночь перед неминуемым крахом всех надежд, но она цеплялась за эту возможность, как утопающий за соломинку.

Она подошла к зеркалу. «Всего одна ночь, – подумала она, глядя на свое отражение. – Одна ночь, чтобы попытаться быть просто Лорелайн, а не обузой без приданого. Всего одна ночь». Но даже в собственных глазах она читала горькую правду: надежда была столь же призрачна и неуловима, как и ее двойник в старинном, волнистом стекле.