Читать книгу Тень каменного ангела - - Страница 1

Я родился в муках – не своих, а материных. Тридцать шесть часов схваток, крики, стиснутые зубы, и наконец – моя голова в луже чужой крови. Первое, что я услышал, был не облегченный вздох, а громкое, отчаянное: «Где он? Где Сергей?»

Акушерка перерезала пуповину слишком резко, будто спешила избавиться от чего-то неприятного. «Мужчин тут не было, Катя. Никто не ждал».

Мать не прижала меня к груди. Она отвернулась к стене и затихла, а меня унесли мыть. Так началась моя жизнь – с двойного отказа. От отца, который сбежал из роддома, едва узнав о начале схваток, будто боялся быть привязанным. И от матери, которая в тот день потеряла не только мужа, но и последние силы любить.

Нас привезли в частный домик на самой окраине города, где асфальт обрывался и начиналось поле с ржавыми тыквами. Дом был старым, доставшимся матери от бабушки. Он пах сыростью, старыми досками и тоской. Сквозь щели в полу дул ветер, а по ночам в стенах что-то скреблось. Не мыши – что-то крупнее.

Мать не плакала. Она замерла в своем горе, как муха в янтаре. Она кормила меня, пеленала, но делала это молча, механически, глядя куда-то сквозь меня. Иногда она брала меня на руки и подходила к окну, всматриваясь в темноту, словно ждала, что из этой тьмы появится силуэт отца. Но там была только пустота.

Мой другой я начал формироваться в ту же ночь, когда я впервые остался один в своей кроватке. Мать, измотанная, заснула в своей комнате, а я лежал в темноте и слушал, как скрипят половицы. Не просто скрипят – будто кто-то ходит. Тяжелые, медленные шаги. Из угла в угол.

Я не плакал. Я замер, ощущая леденящий холод, ползущий по спине. И тогда во мне что-то щелкнуло. Родилась мысль, слишком взрослая для младенца: «Никто не придет. Ты один. Навсегда».

Это был он. Мой верный спутник.

В полтора года я пытался встать на ноги, держась за край стола. Мать в это время разогревала на плите суп. Я упал, ударился головой об пол и зашелся в крике. Она обернулась. На ее лице не было испуга или жалости. Только раздражение. «Опять ты… – прошептала она. – Вечно ты…» Она не договорила, но я понял. Я был ее вечным напоминанием о предательстве. О том, что ее бросили с ребенком на руках.

Другой я впитывал это молчаливое отвращение, как губка. «Ты – ее наказание. Ты – причина ее несчастья. Лучше бы тебя не было».

В три года я впервые увидел фотографию отца. Мать хранила один снимок в шкатулке на комоде. Красивый усатый мужчина в военной форме смотрел на меня с безразличным выражением лица. Я спросил: «Папа?» Мать выхватила у меня фотографию, словно я осквернил что-то священное. «Его больше нет, – сказала она резко. – Забудь». Но я не мог забыть. Я начал видеть его повсюду – тень в огороде, силуэт за занавеской. Мне казалось, он вернулся и наблюдает за нами. Другой я шептал: «Он смотрит на тебя и жалеет, что ты его сын. Он ушел, потому что почувствовал, каким ты станешь».

Наш дом жил своей жизнью. По ночам скрипели ступеньки на чердак, хотя дверь на него была заколочена. Из подпола доносилось шуршание, и однажды я увидел там пару тусклых, не моргающих глаз. Я рассказал матери. Она перекрестилась и сказала: «Это домовой. Он не любит, когда его тревожат. Сиди тихо».

Я и сидел тихо. Я научился ходить по дому бесшумно, как призрак. Я боялся потревожить не только домового, но и мать, чье настроение могло перемениться от апатии до вспышки ярости из-за разлитого стакана молока.

В шесть лет, перед школой, я нашел в сарае старую куклу. Тряпичную, с одной пуговицей вместо глаза и ртом, прошитым черными нитками. Я принес ее в дом. В ту же ночь мне приснилось, что кукла подошла к моей кровати и наклонилась над моим лицом. Единственный глаз сверкал в темноте. Я проснулся от того, что не мог дышать – на груди лежала та самая кукла.

Мать, услышав мой стон, зажгла свет. Увидев куклу на мне, она побледнела. «Это не я!» – закричал я. Она посмотрела на меня с странным выражением – смесью страха и вины. «Это домовой шутит, – прошептала она. – Он проверяет тебя. Не показывай, что боишься».

Другой я усмехнулся в тот вечер. «Это не домовой. Это сам дом нас ненавидит. Или мать подбросила куклу, чтобы ты помнил: ты здесь лишний».

Я перестал спать по ночам. Я лежал и слушал шаги на чердаке и смотрел в темноту, ожидая увидеть тусклый глаз куклы или силуэт отца в дверном проеме. Реальность и паранойя переплелись воедино. Я больше не мог отличить, где заканчиваются звуки старого дома и начинаются голоса в моей голове.

Школа стала не спасением, а новым адом. Дети чуяли мою странность, мою неотмирность. Меня дразнили «тихоней» и «призраком». Однажды, после уроков, старшеклассники заперли меня в школьном туалете. Я просидел там три часа, пока уборщица не услышала мои стуки. Сидя в темноте, в смрадной тесноте, я не плакал. Я разговаривал с другим мной. Он был единственным, кто оставался со мной в любой ситуации. «Видишь? – шептал он. – Весь мир – это туалетная кабинка. А ты в ней заперт. Навсегда».

В одиннадцать лет я окончательно понял: мать меня не любит. Она ухаживала за мной, как за комнатным растением – поливала, но не разговаривала. Ее единственной отдушиной был огород. Она могла часами копаться в земле, разговаривая с огурцами и помидорами тише, чем со мной.

Я начал искать отца в каждом мужчине на улице. Мне казалось, он вот-вот вернется. Другой я смеялся: «Он не вернется. Он счастлив, что избавился от нас. От тебя».

Однажды ночью я проснулся от явственного звука шагов в комнате. Я открыл глаза и увидел его. Силуэт отца у моей кровати. Он стоял и смотрел на меня. Я закричал. Вбежала мать с свечой. В комнате никого не было.

«Тебе показалось», – сказала она устало. Но я видел. Я знал.

Другой я прошептал то, что я боялся признать сам: «Ты сходишь с ума, Женя. Или этот дом сводит тебя с ума. Или мы уже сошли давно. Какая разница?»

К тринадцати годам грань между мной и другим мной стала призрачной. Он говорил моим голосом, думал моими мыслями. Он был мной, только сильнее, безжалостнее и… честнее. Он принимал этот мир таким, какой он есть – жестоким, безразличным местом, где ты всегда один.

А потом, в семнадцать, пришла Надя. С ее веснушками и смехом, который резал слух, как стекло. Она была живым воплощением всего, чего я был лишен. И другой я возненавидел ее с первой же секунды. Потому что он знал – она может разрушить нашу идеальную, выстроенную на боли вселенную. Она может заставить меня захотеть жить. А жить – больно.